Профессор Сколинский шел по лесной тропинке – вроде как прогуливался, но на самом деле хотел еще раз взглянуть на недоступные и столь притягательные стены.

Он шагал неспешно, обдумывая, как бы проникнуть в замок, и время от времени с отвращением сплевывал на лесной мох. Кто бы мог подумать что ему, профессору, интеллигенту, на старости лет придется играть в такие игры! Тьфу! Тьфу! Все это чревато чудовищным позором! Профессор чувствовал, что не создан для роли взломщика.

И все же он был убежден, что правда на его стороне. Разве можно допустить, чтобы несметные богатства и великие творения человеческого духа пропадали по прихоти выжившего из ума аристократа?

«Вот все у нас так гибнет! – с горечью размышлял Сколинский. – Ведь эти сокровища увеличили бы национальное достояние! Разве в критические моменты государство не берет займы под залог произведений искусства? И разве это не государственный запас – ничуть не хуже золотого? Значит, нельзя оставаться равнодушным к судьбе этих предметов. Даже если пренебречь их духовной ценностью, а ограничиться исключительно финансовой стороной…

Но нет, у нас все пропадает зазря. И хотя положение дел, несомненно, улучшается, тем не менее до сих пор… Даже люди пропадают, что уж говорить о картинах… Взять, к примеру, Лещука! Жизненная сила так и брызжет, но парень он несобранный, неорганизованный, можно сказать – лишенный морали, да-да, именно так, аморальный. С одинаковой легкостью решается на поступки как полезные, так и дурные… Как пойдет, как обстоятельства сложатся.

А Майя? Точно такая же. Бешеная энергия, неукротимая река, которая выходит из берегов и затапливает поля, вместо того чтобы вращать мельницы. Прямо как Висла…

А эти две дамочки – одна худая, другая толстая. Одна горькая, другая сладкая, но обе одинаково ограниченные. А советник Шимчик? Вот именно! С одной стороны – необузданная стихия, с другой – бюрократия, умозрительность, бумажная душа, все бы ему препоны чинить. А картины в замке тем временем гибнут…»

– Тьфу, тьфу… О, добрый день! Откуда вы здесь взялись?

Последнее восклицание относилось к Майе, которая внезапно вышла навстречу Сколинскому из зарослей. Девушка выглядела смущенной, но в то же время серьезной.

– Как хорошо, что я вас встретила, профессор, – сказала она. – Мне нужно с вами поговорить.

– Со мной?

– Да. По поводу… одного строения, которым вы интересуетесь.

Профессор не стал отпираться.

– Ага, – сказал он, внимательно ее разглядывая. – Значит, Холявицкий рассказал вам, что я хотел осмотреть замок?

– Я не только от него об этом знаю.

И она вкратце рассказала ему о своем вчерашнем визите в замок и о криках Гольшанского.

– Генрик ничего не заподозрил и списал это на галлюцинации князя, но я нашла перочинный нож Лещука и догадалась, что это был он. Я не сказала об этом Генрику, но сегодня поговорила с Лещуком. Он признался и… я так понимаю, это вы его подговорили?

Профессор прикусил губу. Значит, Лещук проболтался. Что ж, этого следовало ожидать.

– Видите ли, – с достоинством сказал он, – мне нечего стыдиться и нечего скрывать. Я в самом деле хочу попасть в замок, но движут мною исключительно благие намерения. Если бы ваш жених мне не препятствовал, не было бы нужды прибегать к подобным уловкам.

– Именно об этом я и собиралась поговорить, – сказала Майя. – Генрик не хочет никому показывать эти вещи.

– Ах, так вы и об этом знаете? Значит, вещи все-таки есть.

– Есть. Мебель в нескольких залах… Но я не знаю, насколько она ценная… И если вы хотите осмотреть ее втайне от Генрика, я готова провести вас в замок. Я знаю, как это сделать. Никакого риска, нас никто не увидит.

Сколинский с растущим удивлением глядел на Майю. Как так? Она сама предлагает показать ему ценности, причем втайне от жениха? Что это может означать?

Профессор инстинктивно не доверял подобным девушкам, они пугали его своей независимостью, ранней взрослостью и не знающим границ свободолюбием. Не пытается ли она обвести его вокруг пальца? Если Холявицкий хочет скрывать, то отчего же панна Охоловская готова показать?

Майя стояла под деревом, покусывая травинку.

– Пожалуй, – сказала она небрежно, почти по-детски, – я вам все расскажу. Генрик рассчитывает на наследство князя, вот почему я с ним обручилась. Мне нужны деньги! – Последние слова она выкрикнула с каким-то нетерпением. – Большие! Если у него не будет очень больших денег, я за него не выйду, потому что терпеть его не могу!

Профессор вытаращил глаза. Что? Такие сокровенные вещи выкладывать совершенно постороннему человеку?.. Но голос ее звучал искренне:

– Я его не выношу! Он меня раздражает. Он мне совершенно безразличен! Я бы вышла за него, но мне нужны гарантии, что его состояние будет действительно огромным. Я слышала легенду о богатствах, хранящихся в замке, но от него не могу добиться ничего конкретного. Вдруг эти вещи не представляют особой ценности, а он намеренно скрывает правду, опасаясь, что я его брошу? Он любит меня, – вставила она с некоторой гордостью, словно между прочим. – Но я не дам себя обмануть! Я проведу вас, и вы посмотрите. Вы ведь в этом разбираетесь?

В наивный цинизм этой девушки профессор не слишком верил. Было во всем этом нечто неправдоподобное.

– Голубушка, да что вы такое говорите! Вы его не любите?

– Нет. Он подозрительный тип! А я вообще никого не люблю, – вырвалось вдруг у девушки.

– Никого?

– Нет! Ни мать, ни его, никого… Не-е-ет, только себя!

Услыхав это «не-е-ет», профессор тут же вспомнил Лещука. Его уже давно поражало и тревожило странное, неуловимое сходство их натур. Но на сей раз оно проявилось еще явственнее… и старый профессор, к собственному изумлению, почувствовал, что краснеет.

Майя тоже залилась краской и проговорила тихо, сквозь зубы:

– Не-е-ет… Я никого не люблю, я просто похожа! Похожа на… на одного человека!

Было видно, что девушка огромным усилием воли сдерживает слезы, но те все же полились по щекам, а губы Майи скривились. Она плакала, не закрывая лицо, не пытаясь спрятать слезы от профессора.

Тот взял ее за руку:

– Голубушка, голубушка, успокойтесь…

– Вы тоже знаете, на кого я… Он вор! Он хотел залезть в мой шкаф, обворовать меня! Но я такая же! Мы с ним одинаковые! Вы удивляетесь, что я говорю это открыто? Но почему я должна стыдиться, если я совершенно, абсолютно такая же…

Профессор, объятый ужасом, пытался подыскать нужные слова.

Теперь у него не осталось ни малейших сомнений: все, что говорит эта девушка, – правда. Она ненавидит жениха. Хочет показать ему, профессору, вещи. Откровенничает с чужими. Все это правда, потому что она похожа на Лещука. И скажи она ему сейчас, что кого-то ограбила, он бы тоже сразу поверил, – до такой степени эта история с Лещуком делала в остальном приличную и добропорядочную барышню непредсказуемой и эксцентричной.

Но как же она презирает Холявицкого!

– Не следует никого презирать! – прошептал наконец Сколинский и ушел. Он больше не мог это слушать – ему нужно было все обдумать.

Едва профессор скрылся за деревьями, Майя почти в голос рассмеялась. Не удержалась – настолько ее рассмешили собственные слезы.

– Получилось! Теперь можно будет показать ему вещи! Генрик останется доволен. Советник поверил. Он думает, что я влюблена в Лещука. Отлично! Что мне с того? Теперь я смогу внушить им все, что захочу.

«Хотя… хотя я ведь по-настоящему плакала, – подумала Майя с удивлением, вытирая слезы. – Ну да, это сходство все-таки выводит меня из себя. Но тем лучше. Пока я была обычной, нормальной барышней Охоловской, я не могла себе позволить то, что может позволить себе барышня… похожая на Лещука!»

– Все равно я уже выгляжу смешно! – прошептала она.

По дороге домой она встретила толстую докторшу и тощую чиновницу. Завидев Майю, дамы умолкли, будто только что ее обсуждали.

Девушка моментально об этом догадалась по тому, как они на нее смотрели. О, за последние дни Майя научилась узнавать эти оценивающие, украдкой бросаемые взгляды. Она подошла улыбаясь.

– Вы не видели Лещука?

– Нет! – воскликнула докторша. – А что, милочка? Хотите поиграть?

– Не-е-ет… Просто хотела с ним поговорить.

Майя сказала это легкомысленно и одновременно нагло, наслаждаясь тем, какое впечатление ее слова произвели на обеих дам. Она знала, что «сходство» придает подобной реплике особый смысл, – и в самом деле: когда девушка отошла, докторша и чиновница понимающе переглянулись.

Обе были убеждены (хоть и не имели никаких доказательств), что между барышней и тренером вот-вот завяжутся какие-то отношения, и отсутствие конкретных оснований для подобного утверждения лишь усиливало их интуитивную уверенность.

Профессор, впрочем, был того же мнения. Однако он после разговора с Майей, не колеблясь, называл это словом «любовь». Шокирующее поведение панны Охоловской потрясло Сколинского до такой степени, что он почти забыл о замке.

У него не осталось сомнений, что девушка либо уже безумно влюблена в тренера, либо близка к этому.

«Удивительно! – думал он. – Как это я сразу не догадался! Ведь они созданы друг для друга! Достаточно только взглянуть! Это не просто сходство, это совпадение, какая-то внутренняя гармония их натур – что-то, что влечет их друг к другу вопреки всему. Они нашли друг дружку! Сошлись! Такое случается редко, но уж если случается, ничто не может этому помешать. Ай да Ромео и Джульетта! Интересно, а он тоже уже?.. Наверняка! Вот так история! Бедная пани Охоловская!

В ней идет борьба, – продолжал он размышлять о Майе, – между амбициями и роковой силой притяжения. Бедняжка напугана сходством, а может, еще больше тем, что она против своей воли ему подчиняется. Майя презирает Лещука. Как она сказала – вор? Неужели он действительно хотел что-то украсть? Это оскорбляет ее, задевает достоинство, и такое подсознательное, но унизительное чувство может подтолкнуть барышню к ужасным поступкам – при ее-то характере!

Да! Но как же мне поступить?! Согласиться ли на ее предложение и пойти в замок? Ни в коем случае! Я не могу ввязываться в такую историю. Да! Но тогда я упущу единственный шанс осмотреть антиквариат, который меж тем – как она утверждает – в замке есть!»

Поразмыслив, профессор все-таки решил пойти. Возможно, он преувеличивает серьезность ситуации. Потом еще будет время подумать, как и в какой степени можно помочь Майе.

После ужина девушка подмигнула Сколинскому, и вскоре они встретились за воротами усадьбы, у леса.

– Идемте! – сказала она.

Луна сияла. Вода поблескивала среди камышей. Туман окутывал подножье замка.

Сколинский несколько раз пытался заговорить с Майей, но та, молчаливая и загадочная, отвечала односложно. Профессору все это казалось более чем странным – мрачная барышня ведет его к замку, который постепенно вырастает перед ними в ночной мгле. Но чем ближе они подходили к стенам, тем больше страсть исследователя брала верх над всеми прочими чувствами.

Майя провела профессора по подземному коридору. Наконец-то они в замке – и вот профессор уже поднимается по узкой лестнице в залы первого этажа. Маршрут был согласован с Холявицким – через восточное и северное крыло, находившиеся в противоположной стороне от комнат секретаря и князя.

Пришельцы старались не шуметь.

Глаза профессора быстро привыкли к темноте, тем более что через окна внутрь проникал лунный свет. Но залы, которые он видел, были пусты, разорены, заброшены… Лишь кое-где следы ренессансного фриза над дверьми, конструкция свода или остатки развалившегося камина указывали на былое благородство этих интерьеров, теперь грубо обнаженных и запущенных.

Сколинский подошел к окну и несколько минут рассматривал аттик двора и пропорции галерей. Майя с любопытством наблюдала за ним. Несмотря на свои заботы, она прониклась его страстью знатока.

Лицо профессора словно бы стало мудрее, сделалось внимательным и сосредоточенным. Временами он совсем забывал о необходимых мерах предосторожности, но потом вдруг испуганно оглядывался. Некоторые архитектурные детали, вроде бы незначительные, привлекали его внимание, но в целом он не проявлял особого восторга.

Лишь когда они добрались до самой старой части замка – до маленьких тесных комнат с чудовищно толстыми стенами под высокими сводами, – он несколько раз одобрительно причмокнул.

Майя открыла запертую дверь в анфиладу из восьми ренессансно-барочных залов, где хранилась мебель, и зажгла керосиновую лампу, стоявшую на круглом столике.

– Вот эти вещи, – сказала она.

В углу зашуршала крыса.

Профессор глубоко вздохнул – от волнения у него перехватило дыхание. Он окинул взглядом помещение, словно хотел залпом выпить его содержимое. Первый зал не производил особого впечатления. Видимо, его когда-то переделали из двух меньших комнат, так как изрядно потемневший плафон состоял из двух частей, а посередине его подпирала довольно неумело сработанная колонна.

Сколинский подошел к столику, на котором стояла лампа.

– Это Буль, – пробормотал он, разглядывая инкрустации.

– Что значит Буль?

– Французский мастер восемнадцатого века. А кресло? Это так называемое sedia Savonarola, пятнадцатый век, одно из первых кресел в мире. Да будет вам известно, что в те времена даже стулья были редкостью. Люди сидели на сундуках вроде этого – кстати, великолепный экземпляр времен Франциска Первого – или на скамьях, встроенных в стены, к которым придвигали столы. Видите вон тот сундук? Это же готика! Как эти вещи вообще здесь оказались?!

Профессор провел пальцами по резьбе и вздрогнул, будто обжегшись. Сундук был изъеден крысами.

Он медленно прошел вдоль старинных фламандских и итальянских секретеров и гданьских шкафов, стоявших у стены. Взглянул на плафон.

– Ерунда! – пренебрежительно заключил он. – Жалкая барочная мазня. Где картины?

– В следующих залах.

Майя взяла лампу, а ее спутник подсвечивал себе путь электрическим фонариком. Они перешли в следующий зал – огромный, с шестью окнами.

– Свет в окнах не будет виден?

– Нет, они вообще не видны из жилой части замка. Впрочем, я на всякий случай с одной стороны прикрыла лампу бумагой.

Профессор подошел к полотнам, которые Холявицкий оставил на прежнем месте как не имеющие никакой ценности. Это и в самом деле была ужасная безвкусица, намалеванная так неумело, что Майя удивилась скрупулезности, с которой Сколинский изучал каждую картину. На его лице отображалось все большее разочарование.

– Ну, здесь ничего нет. Пойдемте дальше.

Профессор оглядел стены. Майя боялась, что он обратит внимание на едва заметные следы, оставшиеся от снятых полотен, но Сколинский, видимо, был не слишком наблюдателен. Внезапно он подошел к старой, почти совсем почерневшей картине средних размеров, изображавшей какую-то библейскую сцену (различить уже можно было только лица), и застыл как завороженный. Поднес лампу сбоку – на полотне высветились уродливые черты, примитивно выписанные руки и жесткие складки одежд.

Майя усмехнулась:

– Ну и карикатура!

Однако профессор внимательно рассматривал нижнюю часть картины и осторожно водил пальцами по поверхности полотна. Потом он достал лупу и стал изучать грубые мазки.

– Ну и ну! – пробормотал он.

– Что? – спросила Майя.

– Первоклассный образец. Либо я сильно ошибаюсь, либо… Хм, погодите-ка…

– Да что вы?! – удивилась она. – Неужто это ценная картина?

– Как бы вам объяснить… Во всей Польше не найдется, пожалуй, ни одного полотна, которое было бы хоть наполовину так хорошо, как это.

– Но это же невозможно!

Майя была потрясена. Ужасно, что Генрик оставил эту картину! Но кто бы мог подумать, ведь с виду просто мазня!

А профессор уже лихорадочно разглядывал миниатюрные портреты, мимо которых только что прошел; один из них, в обычной позолоченной раме, он даже взял в руки.

– Вот это похоже на Тициана!

– Что?!

– Да здесь и впрямь сокровища!

– Подождите. Я сейчас вернусь.

Майя побежала к Холявицкому.

– Все пропало! – закричала она с порога.

– Что случилось?

– Оказывается, те ужасные картины, которые ты оставил, как раз и есть самые что ни на есть великие! Он там нашел Тициана и еще кого-то!

– Не может быть!

Холявицкий был потрясен до глубины души. С одной стороны, все его надежды подтвердились. В замке были сокровища! Но с другой – открытие профессора могло страшно все осложнить.

– Что же нам теперь делать?

– Этого человека непременно нужно как-то обезвредить. Теперь он стал по-настоящему опасен.

Секретарь задумался.

– А может… – пробормотал он и зачем-то осторожно огляделся по сторонам.

– Что? – с любопытством спросила Майя. Но он рассмеялся, словно собственная мысль его позабавила.

– Ничего. С ним нужно просто договориться. Нет смысла скрывать от него правду. Мы должны удержать его в замке. Раз он обо всем узнал, пусть хотя бы составит каталог и оценит картины. А я выиграю время. Уж как-нибудь с ним потом управлюсь.

Профессор крайне удивился, увидев Майю вместе с Холявицким. Но секретарь сразу перешел к делу.

– Профессор, вы знаете о сокровищах в замке?

– Ну да, знаю…

Глаза Сколинского за очками по-прежнему разглядывали зал.

– Вы полагаете, мне важно сохранить это в тайне?

– Полагаю.

Холявицкий рассмеялся:

– А вот и нет! Вы ошибаетесь! В моих намерениях нет ничего предосудительного, – возразил он насмешливо. – Просто князь завещал мне Мыслочь со всем движимым и недвижимым имуществом, и я хотел бы избегнуть лишних затруднений и судебных тяжб в случае, если дальние родственники узнают, что наследство больше, чем принято было считать. Как видите, я совершенно чист перед законом и действую согласно воле князя. Это обычная предосторожность для защиты от ненужных проволочек. И вы, профессор, даже могли бы оказаться мне полезны, ибо, как выяснилось, сам я с этим антиквариатом не разберусь. Здесь нужен знаток, который все каталогизирует и оценит, так что я рад, что Майя вас сюда привела. Я хочу вам кое-что предложить.

– И что же?

– Если вы обещаете сохранить увиденное в тайне, я бы пригласил вас в замок на несколько дней – осмотреть все эти вещи. Но я ставлю два условия. Во-первых, секретность. Во-вторых, вам придется здесь пожить. Видите ли, нервы князя в ужасном состоянии, он не терпит присутствия в замке чужих людей. Если вы станете ежедневно приходить сюда, он может вас заметить, да и в пансионе ваши визиты вряд ли удастся скрыть. А так в Полыке скажете, что уезжаете в Варшаву, а здесь мы вам выделим комнату где-нибудь в сторонке – замок большой, и спрятать вас, пока вы будете работать, не составит труда. Можете перебираться хоть завтра вечером. Кстати, – добавил секретарь, – я готов показать вам и другие картины.

Профессор заколебался. Предложение было неожиданным. Но провести несколько дней в замке втайне от князя и во власти этого человека… Правда, объяснения Холявицкого звучали весьма логично, и вполне естественным выглядело то, что он не хочет лишних проблем с родственниками, но профессор почему-то не доверял секретарю. И эта пустота, эти анфилады залов, эта гробовая тишина…

К тому же профессор знал, что его уже однажды попытались обмануть. И «Тициан», и другая «обнаруженная» им картина на самом деле были неумелыми творениями какого-то анонимного бездаря столетней давности. По следам на стене он сразу понял, что часть картин куда-то убрали, и воспользовался невежеством Майи и Холявицкого, чтобы перехитрить их. Поэтому обещание секретаря показать другие картины вселяло самые радужные надежды.

Это в конечном счете и перевесило.

– Остаюсь, – сказал Сколинский.