Лещук решил не рассказывать профессору о своем вчерашнем визите в замок. Даже сейчас его бросало в дрожь при воспоминании о безумных воплях старого князя и своем паническом бегстве по лабиринту лестниц и комнат. К счастью, внезапно разбуженный Гольшанский, видимо, принял его за кого-то другого, раз назвал Франеком. Юноша надеялся, что ему удастся выйти сухим из воды, – при условии, что он не проронит ни слова. Никому ни слова.

Собственно, он вообще не собирался туда идти. Но, отправившись вчера после ссоры с Майей в лес, он как-то незаметно оказался возле замка, и ему вспомнились слова профессора о том, что с западной стороны сте́ны сильно повреждены.

«Схожу!» – подумал Лещук. Нужно было что-то делать, чем-то заняться – он был точно пьяный, ему было все равно, лишь бы не думать обо всей этой истории с Майей.

Ему дважды пришлось раздеваться и дважды плыть по грязной, заиленной воде. Выглядевшая гладкой стена замка вблизи действительно оказалась покрыта трещинами и сколами, а кое-где, примерно на уровне второго этажа, даже обнаружились большие бреши от выпавших камней. До одной из них – с трудом, не всегда удачно цепляясь за выбоины – юноша сумел добраться.

И вот он в замке. Лещук огляделся по сторонам и сказал себе:

– Раз уж я здесь, надо осмотреться…

Он осторожно углубился во двор, а затем дальше, в сам замок с его зияющими тьмой провалами окон. Пустота. Нигде никаких сокровищ. Большие комнаты, сырые, пустынные, с облупившимися стенами. Ни единой живой души. Только крысы.

Лещук шел все смелее, пока наконец не нажал на ручку какой-то двери – и тогда-то все и случилось: в комнате горела свеча, а на кровати сидел старик, который, увидав его, закричал. Лещук захлопнул дверь и как безумный бросился назад, к выходу. К счастью, ему удалось не заблудиться. Через несколько минут он был уже за пределами замкового двора, а через два часа – в Полыке.

Вот и все.

«Зачем я в это ввязался? – думал юноша, шагая по аллее парка и грызя травинку. – Проклятое стечение обстоятельств! Сначала этот шкаф, теперь замок! Я уже дважды оказывался здесь на волосок от скандала… А ведь за всю жизнь ни у кого и гроша не взял! Что со мной происходит? Самое лучшее – собрать вещи, уехать и покончить со всем этим».

К Майе он испытывал глухую неприязнь. В сущности, он бы предпочел, чтобы тогда, в шкафу, она подала голос, повела себя как нормальная женщина. Была бы хоть какая-то ясность. Но вот так!..

Лещук и сам не понимал – порядочный он человек или уже нет. И это его мучило. В то же время он был глубоко возмущен поведением Майи. Приличные девушки так себя не ведут. Это все из-за нее!

Понимать-то он не понимал, однако же знал: все из-за нее.

Лещук обернулся.

Рядом стояла Майя и лукаво улыбалась.

– Хочу вам кое-что вернуть, – сказала она и показала ему перочинный нож.

– Где вы его нашли? – удивился юноша.

– В замке.

Он замер.

– Тогда это не мое!

Майя опять улыбнулась.

– Не притворяйтесь, – сказала она своим тихим голосом. – Я знаю, что вы там были… Я вас видела. Я тоже была там вчера. Не бойтесь, я никому не скажу.

– Не скажете?

– Не-е-ет…

Глаза ее сверкнули, и Лещук вдруг почувствовал, что она действительно никому не скажет. Как будто они уже давно в сговоре. Майя шагнула вперед.

– Зачем вы туда ходили? – спросила она, подойдя к нему вплотную и опершись рукой о дерево. Снова улыбнулась – задрала голову, посмотрела на крону, а потом опять на него. Все это было так доверительно, как если бы она подтолкнула его локтем.

Лещук медлил с ответом, и Майя повторила – тихонько, едва шевеля губами, но весьма настойчиво:

– Я никому не скажу. Не затем ли… зачем вы залезли в мой шкаф?

Сказать, что он хотел взять деньги просто со злости, чтобы отомстить ей? Нет, все равно не поверит. Впрочем, было в ее голосе нечто такое – жадное, ненасытное, – что Лещук почувствовал: ему нет нужды оправдываться. Вместо того чтобы ответить, он рассмеялся, и Майя моментально ответила ему тем своим дразнящим смешком, который он уже однажды слышал, – в маленькой прихожей, когда панна Охоловская поинтересовалась: не помышляет ли он о спортивной карьере?

– Вы просто… – начал Лещук, сам не зная, что собирается сказать.

Смеясь словно против воли, оба с любопытством разглядывали друг друга – действительно ли они так похожи? И это сходство отчего-то доставляло молодым людям огромную радость, сближало, объединяло, делало сообщниками.

– А откуда вы знали, что в шкафу есть деньги? – спросила панна Охоловская так, словно была не хозяйкой шкафа и денег, а соучастницей в краже.

– Когда вы спали в вагоне, я вытащил из вашего пальто письмо и прочитал его.

– А, вы прочитали письмо моей матери. Да, она писала о деньгах. А зачем вы его вытащили?

– Из любопытства.

Снова смех. Они так хорошо понимали друг друга. Но тут Майя небрежно спросила:

– Однако с чего вы взяли, что в замке есть чем поживиться? Кто вам сказал? Профессор Сколинский?

– Откуда вы знаете?

Она прищурилась.

– Меня это дело интересует. Ведь мой жених живет в замке и служит у князя секретарем. Я – лицо за-ин-те-ре-со-ванное. Но… Будем говорить абсолютно откровенно?

– Давайте.

– Руку?

Они обменялись рукопожатием.

– Так это пан Сколинский послал вас в замок?

– По сути, да. Он сказал мне, что там, возможно, находятся огромные сокровища; где-то он это вычитал, в каких-то старых бумагах. Вот и отправил меня проверить, действительно ли там что-то есть. А я подумал – схожу на всякий случай. Но вы обещали никому не говорить.

Лещук коротко рассказал ей о своей вылазке.

– И что?

– Ну… Я видел только несколько комнат, но они были пусты. Голые стены. Может, сокровища хранятся где-то в другом месте. Так что ж, есть они в замке или нет? – спросил он с любопытством, но Майя ему не ответила.

– Вы говорили со Сколинским после возвращения?

– Еще нет. Только собираюсь.

– Не говорите ему ничего… пока, – сказала она. – Подождите до завтра. Я еще поразмыслю над этим. Так не скажете?

– Могу не говорить.

– Тогда пойдемте играть! Уже сухо!

Майя сорвалась с места. Они побежали наперегонки, но неподалеку от дома Майя сбавила темп.

– Тихо, – прошептала девушка.

Они взяли ракетки и мячи.

Уже первые удары показали, что на этот раз матч будет превосходным. Оба играли с огромным удовольствием, позабыв обо всем на свете, радостно. Майю поражало, что она чудом отбивает сложнейшие мячи, о чем раньше и мечтать не могла, а он с каждым ударом открывал в себе новые возможности. Никто за ними не наблюдал. Благодаря сходству стиля и родству темпераментов они понимали друг друга с полужеста, действовали согласованно и словно бы извлекали один из другого на свет божий максимум умения и ловкости.

Майя проигрывала. Проигрывала все заметнее – по мере того как Лещук смелел, раскрывался, по мере того как в нем пробуждались силы, – но сопротивлялась отчаянно, не уступала.

В какой-то момент, когда они менялись местами, Мариан с вызовом спросил:

– Ну что?!

А она ответила, запыхавшись, шепотом, едва слышно:

– Отлично!

Но в конце сета вдруг швырнула ракетку на землю и убежала домой. Лещук остался на корте, не понимая, что между ними произошло. Как вышло, что он ей все сразу рассказал? Почему они вдруг стали разговаривать так, будто знают друг друга добрый десяток лет? Каким образом игра у них вдруг заладилась? И почему Майя убежала, какая муха ее опять укусила? Он ничего не понимал. Чувствовал себя дураком, и в то же время его сердце переполняла радость, к которой примешивался страх.

Когда после обеда профессор заговорил о замке, Лещук ответил первое, что пришло в голову: мол, да, вчера он пытался найти проход, но не сумел добраться до цели, потому что вокруг сплошная вода или грязь.

– Сегодня вечером еще раз попробую, но внутрь не пойду. Если хотите осмотреть замок, ступайте сами! Я вмешиваться не желаю.

– Ну-ну, – сказал профессор. – Обойдусь без вашей помощи, молодой человек.

Но мысли Лещука унеслись уже далеко. Он пытался найти Майю, однако ее нигде не было, а за обедом девушка ни разу на него не взглянула.

Вечером Майя тайком отправилась к жениху. Сунув руки в карманы плаща и опустив голову, она быстро шагала по гати. С обеих сторон виднелась заросшая тростником и камышами спящая вода, на небе восходила луна.

«Генрик, верно, будет доволен, – думала девушка, взволнованно ступая по скользкой тропинке. – Я выяснила все даже быстрее и легче, чем предполагала. Завоевала его доверие, и теперь он шагу без меня не сделает. Да, Генрик будет доволен! – повторяла она, а вода плескалась у ее ног. – Доволен!»

Сама Майя, однако, довольна не была. Нисколько не была! Когда она вспоминала разговор с Лещуком, свои улыбки, легкость, с которой они сразу нашли общий язык, их дружную беготню с ракетками, кровь приливала к ее щекам и девушка ускоряла шаг, будто пытаясь скрыться; она стискивала зубы и кулаки, будто изгоняя из памяти допущенную неловкость, и тщетно убеждала себя, что все это было лишь хитро задуманной игрой с более слабым противником. До чего же нелепой она себе теперь казалась! И до чего похожей на него! Все более похожей!

Нет, так с ума можно сойти!

Холявицкий ждал ее в подвале и сразу провел в свою комнату. Она кратко рассказала ему все, что услышала от Лещука.

– Я не ошибся, – в ужасе прошептал секретарь князя. – Значит, профессору что-то известно! Я с самого начала подозревал нечто в этом роде. Что же нам делать?

– Если я пожелаю, Лещук не скажет ему, что был здесь. Он мне обещал!

– Вижу, вы нашли общий язык.

И Майя ответила:

– Нашли.

– Нет-нет, это все ерунда! – Холявицкий нервно расхаживал по комнате. – Разве можно ручаться, что он не проболтается? Да и вообще – думаешь, этот любопытствующий эстет перестанет разнюхивать? Плохо же ты знаешь таких, как он! Надобно отвадить его раз и навсегда.

– Что ты задумал?

Холявицкий рассмеялся.

– Я просто собираюсь убедить профессора, что здесь ему поживиться нечем, что никаких сокровищ в замке нет – и точка. Он ведь не уверен на сто процентов. Вот! Придумал! Смотри, как мы поступим.

Секретарь князя, опрокинув в себя рюмку водки, с минуту прислушивался. Да и потом он тоже время от времени умолкал и настораживал слух: не проснулся ли князь, не отправился ли на свою ночную прогулку по залам? Но все было в порядке.

– Надо спрятать все предметы, которые могут показаться ценными. В первую очередь картины и гобелены. В конце концов, шкаф или другая мебель – все это может быть лучше или хуже, но уж точно не предмет искусства с большой буквы. На это он не позарится. Убедится, что ничего тут нет, и оставит нас в покое. Надо сделать так, чтобы он пришел и сам все увидел.

– Как?

– Это не так уж сложно. Тсс…

Кто-то ходил по замку – послышалось шарканье, а через мгновение в дальнем конце анфилады комнат раздался сухой старческий кашель. Потом Майя услыхала приглушенный, беспомощный зов:

– Генрик, Генрик…

Холявицкий чертыхнулся и вышел.

Майя осталась одна. О, как она ненавидела эти минуты одиночества в замке! Пока жених был рядом, пока они говорили о делах, еще можно было терпеть и все казалось более-менее логичным и нормальным, хотя и рискованным. Конкретные опасности или трудности Майю не пугали.

Но когда она оставалась одна, когда тишина, меланхолия и запустение замка словно начинали расти, надвигаясь на нее из всех щелей и провалов, – тогда вся эта цепь событий, которая опутала Майю, казалась ей отвратительной и зловещей, грешной и страшной, и девушка содрогалась от мучительного предчувствия, что ступает на скользкий путь, который постепенно и незаметно приведет к чему-то совершенно ужасному.

Она боялась замка, боялась жениха, но более всего боялась самой себя, страшась тех опасностей, что таились в глубинах ее натуры, слишком смелой, слишком беспокойной и слишком жаждущей счастья. Древние мрачные стены, живущие своим прошлым, словно шептали: горе тому, кто столь легкомысленно гонится за призраком счастья.

Но Майя так хотела быть счастливой! Она должна, должна обрести счастье! Все, что она делала, было лишь ради того, чтобы стать счастливой и в полной мере насладиться радостью, которую дарят красота и молодость.

«Все это затягивает, словно трясина!» – с ужасом думала девушка, замерев посреди комнаты.

Она боялась пошевелиться – казалось, эти молчаливые, зоркие стены подмечают и запоминают каждое ее движение.

«Да-да, я будто тону! Вот я уже и сообщница Генрика! А этот Лещук? Чем все это кончится? Может, поговорить с мамой?» – мелькнула было мысль, но Майя тут же ее отвергла. Искать помощи у матери? Нет, она справится сама.

Тем временем Холявицкий постучался к князю и, не дожидаясь ответа, довольно бесцеремонно вошел – руки в карманах, вид хмурый и недовольный.

Комната князя отличалась от всех прочих. Не слишком просторная, с низким сводчатым потолком, круглая, поскольку находилась в башне, с тремя окнами в толстенных стенах – глубина оконных ниш достигала местами двух метров. Все стены были до середины обшиты потрескавшимися дубовыми панелями с едва различимым узором.

В центре стояла огромная кровать с балдахином; также в комнате имелись два кресла, умывальник и множество разнообразнейших мелочей – бесчисленное количество пустых пузырьков, коробочек, предметов гардероба, туалетных принадлежностей, баночек из-под варенья, блюдец, безделушек и всяких диковинных вещиц.

Князь годами не разрешал ничего выносить из своей комнаты, ибо, будучи слишком слабым, чтобы навести порядок самостоятельно, опасался, как бы при уборке не выбросили чего-нибудь такого, что еще может пригодиться. Ну а поскольку камердинер Гжегож был не только стар, но и немощен, то в княжеских покоях царила фантастическая грязь. Постельное белье посерело, так как князь уже несколько месяцев не мог решиться отдать его в стирку. Он ненавидел любые перемены.

Сидевший на кровати маленький худой старичок с аристократическим птичьим лицом испуганно взглянул на Холявицкого.

– Князь, вы меня звали? – резко спросил секретарь.

– Да нет же, нет, Генрик, милый, тебе послышалось. Разве я стану звать, я же знаю, что ты этого не любишь!

– В чем дело?

– Да ни в чем, право, ни в чем.

– Князь, я спрашиваю, в чем дело. Скажите, я же знаю, что стоит мне выйти, как вы снова меня кликнете. Лучше скажите прямо сейчас.

– Ну ладно, ладно, скажу! – визгливо вскрикнул он, заметив, что Холявицкий готов уйти. – Видишь ли, Генрик, голубчик, я хочу навести порядок, тут скопилось страшно много всякого хлама. Вот, начал с этого пузыречка, но не знаю – вдруг еще пригодится?

– Тогда не выбрасывайте.

– Но, может, лучше все же выбросить? Для чего бы он мог понадобиться?

– Тогда выбросьте.

Князь расплакался.

– Беда мне с тобой, Генрик! Ни в чем, никогда, нигде никакой помощи, понимания, утешения, облегчения, отрады!

– Князь, если вы станете меня донимать, я съеду из замка! – Холявицкий, уже не скрывая ненависти, глядел на старика, превратившего его жизнь в ад. Нет, не годится он в сиделки! И не выносит все эти идиотские разговоры – до чего же они его изматывают!

– Генрик, милый, не бросай меня! – вскрикнул князь в панике. – Один я тут ни за какие сокровища не останусь! В замке? Один? Никогда в жизни! Это нехороший замок, – добавил он тише и словно бы задумчиво.

– Почему? – спросил Холявицкий.

Он все еще надеялся, что князь проболтается о сокровищах. Порой секретарь подозревал, что Гольшанский разбирается в делах куда лучше, чем представляется со стороны, но нарочно – то ли по причине каких-то старческих бредней, то ли из вредности – прикидывается дурачком.

– Почему этот замок нехороший?

– В целом он хороший. Хороший. Но в нем есть одно нехорошее место.

– Какое?

– Есть одна… одна комната.

Тут князь стоял насмерть. Он ни за что не желал раскрыть, какая именно комната «нехорошая» и почему. Холявицкий думал, что здесь кроется какая-то тайна, и не раз пытался выведать у старика подробности, даже следил за ним, когда тот бродил по замку, но так ничего и не понял.

Место это, видимо, было связано для князя с каким-то страшным воспоминанием, потому что, говоря о нем, старик всегда закрывал глаза – верный признак крайнего ужаса. Вот и теперь он тоже зажмурился и долго ловил воздух бледными губами.

Наконец, словно невзначай, князь пробормотал:

– Да тут, знаешь ли, нечисть водится.

Холявицкий вздрогнул. Это была вторая излюбленная тема безумца. Он постоянно намекал на привидения, причем твердил об этом злорадно и настойчиво, хоть и с долей лукавства.

Холявицкому иногда казалось, что старик забавляется страхом своего секретаря, который тот не умел скрыть, – нервы его действительно были на пределе, и он жил в постоянной тревоге перед чем-то… неизвестным… таившимся в пустых залах. Так может, князь просто из вредности дразнит его, по-детски запугивая «страшным замком»? Но нет, видно было, что князь и сам боится по-настоящему, – неизвестно, что он себе нафантазировал и что ему мерещится, но выглядел он человеком, раз и навсегда напуганным до смерти и преследуемым неизбывным страхом.

Даже смех князя был излишне визглив – и, смеясь, он постоянно озирался, беспокойно обшаривая глазами темные углы.

Впрочем, Холявицкий знал, что и сам выглядит не лучше. Загадочная и гнетущая атмосфера замка действовала на них обоих.

Однако, наблюдая за князем с его вечной боязливостью, видя уловки, к которым тот прибегал из страха, и ужас в стариковских глазах, Холявицкий не мог избавиться от мысли, что в прошлом знатного чудака кроется нечто чудовищное. Его безумие, вероятно, имело свои конкретные причины, а не было одним только следствием постепенно прогрессирующего слабоумия.

Что же могло с ним случиться? Почему он кричит «Франек»? Что это был за Франек? О прошлом князя Холявицкий знал лишь то, что в молодости тот шумно и весело кутил по всем столицам Европы. Потом он женился, но жена умерла в родах. Тогда Гольшанский поселился в замке и с тех пор живет жизнью отшельника. Дали о себе знать наследственные черты натуры. Когда Холявицкий познакомился с князем несколько лет назад, тот выглядел уже точь-в-точь как сейчас и так же страдал от приступов ужаса.

Чего он так боится? Секретарь пытался расспросить Гжегожа, но от него толку было мало; впрочем, слабоумие князя было Холявицкому только на руку. Ведь именно поэтому хозяин замка, заметив ночью Лещука, принял его не за вора, а за «Франека», – видимо, любой молодой парень казался старику этим самым «Франеком», о котором он ни за что не хотел говорить.

– Князь, вам надо принять капли, – посоветовал секретарь. – Опять у вас нервы расшалились.

Он налил старику двойную дозу сильного снотворного и вернулся к Майе. Холявицкий был уверен, что после капель князь проспит до утра и можно будет перенести картины, не опасаясь привлечь его внимание. Он еще долго беседовал с Майей, а когда та ушла, спустился вниз и окликнул вполголоса:

– Гжегож!

– Чего? – отозвался старый камердинер из своей каморки у главной лестницы.

– Гжегож, пойдем со мной. Есть работа.

– Сейчас, только облачусь. Однако! Ночью-то…

– Быстрее!

– Сейчас, сейчас… Что еще за фокусы…

Камердинер терпеть не мог Холявицкого, но видел в нем будущего хозяина, поэтому предпочитал особо не задирать. Он вообще придерживался, так сказать, политики строгого нейтралитета. С князем не делился своими подозрениями относительно «махинаций» секретаря, однако и Холявицкому никаких сведений не выдавал.

– Откуда ж мне знать, – отвечал Гжегож, когда секретарь пытался что-нибудь выведать. – Я в господские дела не лезу, вот и не знаю ничего!

Холявицкий предпочел бы обойтись без помощи камердинера, но не хотел, чтобы тот заподозрил, будто нечто «замышляется» втайне от него.

– Поможешь мне, – сказал секретарь. – Нужно снять несколько картин и перенести в другое место.

– А на кой ляд? Столько времени себе висели, так и дальше пускай висят.

– Не спорь со мной! Я сказал – и точка! А князю ничего не говори. Я должен показать эти картины одному человеку. Они в плохом состоянии, надо бы подновить.

– Как же, подновишь такую мазню!

Тем не менее он принялся снимать картины, указанные Холявицким. Они убрали со стен почти все полотна, кроме нескольких – настолько уродливых, что никто бы и подумать не мог, будто они представляют какую-то ценность. Свернули пару гобеленов и ковров.

– Куда класть? – хриплым от пыли голосом спросил Гжегож.

Холявицкий задумался. Хорошо бы не таскать все это добро далеко, а спрятать где-нибудь поблизости, в надежном месте. Он вспомнил об угловой комнате, которую называли старой кухней.

Это было помещение, расположенное чуть в стороне, так что никто туда не заглядывал, но при этом в «кухне» имелись тяжелые дубовые двери, обитые железом и запиравшиеся на ключ.

– Пошли, – сказал секретарь. – Отнесем в старую кухню.

– В старую кухню? А почему в старую кухню?!

– А почему бы и нет? Что с тобой такое?

– Там… грязно.

– Да тут везде грязно. Ну, пошли. Ключ есть?

Он взял лампу и зашагал по узкому коридору; старик следом. Но когда они приблизились к дверям, камердинер заговорил снова:

– Может, лучше в Арианский зал?

– Открывай давай! – воскликнул Холявицкий, который что-то заподозрил.

Однако Гжегож протянул ему ключи:

– Сами открывайте.

– Что-о-о?!

– Ничего…

Холявицкий повернул в замке огромный ключ.

– Послушайте, лучше не надо открывать, – лихорадочно зашептал Гжегож.

– Но почему?

– Там… нечисто.

«Ага, – мелькнуло в мыслях у Холявицкого. – Так это и есть та самая нехорошая комната?»

И он открыл дверь. Взгляду его представилось довольно большое побеленное помещение, в прошлом, видимо, действительно служившее кухней: здесь сохранились печь и дымоход с решеткой.

Воздух в кухне оказался не такой уж спертый – несколько стеклышек в окне было выбито. Холявицкий с удивлением разглядывал стоявшую у стены обычную железную кровать, накрытую пледом, а дальше – умывальник, шкаф… Такое впечатление, будто здесь не так давно кто-то жил… На полу валялись старые газеты.

Он хотел войти, но Гжегож схватил его за руку.

– Послушайте, – предостерег он, – не трогайте… оставьте. Это нечистое место.

– Что ж за привидение здесь обитает? – с любопытством спросил Холявицкий. – Ты сам-то его видел?

– Боже упаси! Но на моей памяти двое здесь сгинули от страха. Лет пятнадцать назад пан Рудзянский, практикант с фольварка, тоже говорил, что не боится привидений, и нарочно заночевал здесь – так утром я его под лестницей нашел. Сидел и раскачивался, а волосы дыбом, как щетка. Ни слова больше не вымолвил, совсем рехнулся. Переночую, говорил, посмотрю. Вот и переночевал, и посмотрел… Теперь сидит в желтом доме и все лицо руками закрывает – говорят, даже язвы на нем сделались. А второй – сын повара, Вицек. Тоже умом повредился и вскорости через это помер.

– Чушь какая. Может, им что-то померещилось?

– Померещилось, не померещилось… Уходите отсюда. Да и признаки разные есть, всякому ясно, кто понимает. Нечисто здесь. Сразу видно.

– А что видно-то?

– Не стану говорить.

Холявицкий поднял лампу повыше, но ничего особенного не заметил. Благодаря побеленным стенам помещение даже казалось довольно приятным и светлым по сравнению с другими.

И все же было здесь нечто анормальное… Постепенно у секретаря возникло ощущение, будто в комнате происходит что-то противоестественное, хотя и непонятно, что именно.

Наконец Гжегож тронул его за плечо и молча, едва заметно указал на серое от пыли полотенце, висевшее на старом железном крюке. Оно слегка дрожало – вероятно, из окна дуло.

Но движение это было странным. Полотенце не колыхалось на сквозняке, а напряженно дрожало, будто снизу его придерживала незримая рука. Это не могло быть просто движение воздуха – это было другое движение.

– Что такое?.. – пробормотал Холявицкий, разглядывая странное явление.

Вид напряженного, дрожащего полотенца вызывал отвращение, было в нем что-то мерзкое. Но когда Холявицкий, преодолев брезгливость, захотел подойти ближе, Гжегож схватил его за плечо:

– И не думайте!

– Чушь! Должна быть какая-то причина.

– Так есть она, причина-то! – пробормотал седой камердинер, незаметно крестясь.

– Какая же?

– Да уж есть.

Холявицкий понял, что ничего не добьется. Никакая сила не заставит Гжегожа рассказать подробности. Впрочем, ему и самому, хоть он и не верил в привидения, стало не по себе. Секретарь засмеялся:

– Ладно, успокойся. Замков без призраков не бывает. В конце концов, можем сложить все в другом месте, хотя здесь было бы идеально – крыс нет.

– Конечно нет. Сюда ни одна крыса не сунется, – с суеверным страхом ответил Гжегож, закрывая дверь. – Они умнее людей.

– А князь сюда заходит?

– Никогда.

Они перенесли вещи в одну из соседних комнат. Но Холявицкий еще долго не мог избавиться от мерзкого чувства – то ли ужаса, то ли отвращения, – отчего тишина и пустота в замке показались ему еще более невыносимыми, чем прежде.