Спускаясь на следующее утро к завтраку, юноша не знал, что его ждет. Велят немедленно убираться из дома? Или придумают что-то похуже? Он был готов ко всему.

Однако его опасения не оправдались. Пани Охоловская дружески кивнула ему, а после завтрака появилась и Майя – с ракетками.

– Играем! – сказала она.

– Голубушка, сколько же азарта у вашей дочки! – восторженно воскликнула толстая докторша, обращаясь к пани Охоловской. – Ах, молодость, молодость!

– Не всем дано быть молодыми, – сухо отвечала тощая чиновница.

Публика уселась на скамейку, собираясь понаблюдать за игрой. Лещук с Майей обменялись несколькими ударами, после чего девушка предложила играть сет, – но даже советник Шимчик вскоре понял, что смотреть тут не на что, а велеречивая докторша заметила:

– Как странно они сегодня играют! Просто ужасно, голубушка! И дочка ваша что-то неважно выглядит. Не захворала ли?

– Они оба плохо выглядят, – неожиданно сказала чиновница.

Пани Охоловская поднялась, и все медленно двинулись по парковой аллее. Лещук и Майя продолжали играть.

Он принимал удары все хуже и все нетерпеливее. В голове лихорадочно бились мысли. «Холявицкий еще в усадьбе? Нет, видимо, уехал в замок. А почему я хотел украсть деньги? Почему я хотел украсть? Что со мной приключилось? Почему я хотел украсть? Что на меня нашло? Ведь все равно все сразу догадались бы, что это я!»

Но над всем этим царила одна великолепная очевидность – она никому ничего не сказала! Все сохранила в тайне! Более того, сама предложила ему играть сет, как будто ничего не произошло!

Лещук заметил ее усталость, бледность после бессонной ночи, рассеянность в игре – и мечтал о минуте, когда окажется с Майей наедине. Его нетерпение росло с каждым мгновением, и он пропустил несколько самых что ни на есть легких мячей.

У Майи же мяч шесть раз ушел в аут или попал в сетку. Наконец девушка покинула корт.

Лещук догнал ее в тот самый момент, когда деревья закрыли их и от мальчиков, которые собирали мячи, и от дома.

– Постойте! – крикнул он.

Майя обернулась.

– Мы… мы будем играть после обеда?

– Нет.

– У вас другие дела? – задал он совершенно идиотский вопрос. Лещук не знал, как с ней разговаривать, как вернуться к тому, что произошло вчера в шкафу.

Майя взглянула на него удивленно:

– Нет.

Ее равнодушие было настолько естественным, что Лещук почти усомнился – не приснилось ли ему вчерашнее. Он схватил ее за руку, но Майя воскликнула:

– Вы что, с ума сошли?! – И изо всех сил ударила его ракеткой.

К счастью, он успел отпрянуть и удар пришелся по левому плечу. Панна Охоловская ушла.

Что это было? Значит, она считает, что между ними ничего… Так вот как она это восприняла!

Парень потер ушибленное плечо и углубился в парк.

Никогда в жизни он не был более несчастлив. Все смешанные чувства, которые он испытывал к ней ночью, превратились в ненависть и ярость. Он подошел к дереву и начал ломать ветки, одну за другой…

Тем временем Майя в своей комнате положила ракетки на кровать, села и устремила пустой взгляд на стену.

– Наглец, – прошептала она. – Что он себе позволяет, этот… вор?

Вор!

У нее не было сомнений – Лещук хотел украсть деньги из шкафа. Совершить обычную кражу и скрыться с добычей. Да-да, он – заурядный воришка!

Майю изумляло, что внезапное открытие истинной натуры Лещука – плебейство, пошлость, грубость его поступка – могли так потрясти ее. Он стал ей настолько отвратителен, что пришлось пересилить себя, чтобы находиться с ним на корте.

Все в девушке содрогалось при мысли о нем. Возможно, именно это злополучное сходство между ними и делало его жалкую, пошлую бесчестность столь личной – Майя ощущала ее буквально кожей!

Когда они только познакомились, он не показался ей ни нечестным, ни вульгарным, ни расчетливым. Она думала, что тренер – парень хоть и простой, но порядочный. А теперь…

– Что он вообразил? Что?! Что я?..

Нечто подобное должно было случиться; минута слабости, которой она вчера, сама не зная как и почему, поддалась, должна была вскружить ему голову, распалить его, разнуздать и сделать фамильярным… В этом Майя была уверена.

Уверена потому… ну, потому что на его месте она и сама дала бы себе волю. Но девушка не допускала мысли, что он осмелится так нагло…

«Что ж, получил по заслугам, – с удовольствием подумала она. – Теперь будет знать».

Самое ужасное было то, что сегодня они оба имели бледный, невыспавшийся вид – и снова оказались удивительно схожи, теперь уже по причине одних и тех же переживаний.

Заметили ли постояльцы эту объединявшую их бледность? Связали ли одну усталость с другой?

«Надо сказать, чтобы он уехал, – думала она. – Надо дать маме понять, что он держался со мной неподобающе, а уж мама найдет способ быстро от него избавиться – тактично и учтиво. Да, одно мое слово – и уже сегодня его здесь не будет. Так и следует поступить! Мама не станет меня расспрашивать».

Но она знала, что ничего не скажет. Нет!

Майя не могла взять в толк, как могла вчера настолько забыться.

При воспоминании об этих мгновениях девушку охватывала такая злость на себя, что она начинала до крови кусать губы и сжимать кулаки… И где?! В шкафу! В шкафу с этим Лещуком! Нет, это был верх нелепости!

Да к тому же все длилось так долго… не меньше десяти минут! До самого ухода Холявицкого… Целых десять минут! Это даже хуже, чем если бы она с ним целовалась… Потому что поцелуй – это был бы каприз, обыкновенная скандальная выходка… а они стояли, держась за руки, в упоении, в забытьи… Это было всерьез… совсем как любовь…

Любовь с Лещуком!

И в довершение всего он слышал сцену, которую устроил ей жених! Узнал об их сходстве, если уже раньше и сам этого не заметил.

Значит, он должен остаться еще на несколько дней! Остаться, чтобы она смогла отплатить ему за все, что натворила! Показать ему, всем и самой себе, что он для нее пустое место!

– Он за это ответит!

Майя умылась холодной водой и спустилась вниз, уже равнодушная и ожесточенная. Когда она остановилась у окна в столовой, кто-то осторожно тронул ее за плечо. Девушка обернулась и встретила встревоженный, смущенный взгляд матери.

– Майя, – сказала пани Охоловская, опуская глаза, – мне кажется, от этого тренера мало пользы, а я бы в его комнате Марысю поселила.

Она возразила:

– Я бы предпочла, чтобы он остался еще на пару дней.

Пани Охоловская вздохнула. Этот постоянный, беспрерывный страх за дочь, такую красивую и такую непростую… Порой ей даже хотелось, чтобы та вышла замуж за Холявицкого, до такой степени пугали ее самостоятельность, скрытность и упрямство девушки.

Но мать не осмелилась расспрашивать и вернулась к хозяйственным делам, которые занимали почти все ее время. Издалека она видела, как Майя медленно и внимательно читает какой-то документ. Ах, и откуда только взялась эта пропасть между ними: ни поговорить, ни помочь, ни посоветовать…

А Майя в третий раз перечитывала письмо Холявицкого. Идти или не идти? Прежде она бы лишь пожала плечами… Но на сей раз что-то заставляло ее считаться с просьбой жениха.

Она хотела поладить с ним, восстановить отношения, обрести в нем опору. Холявицкий все же такой утонченный, это человек из ее мира – Майя остро ощутила потребность примириться с этим благопристойно выглядящим мужчиной своего круга.

К тому же ее распирало желание действовать. Ей требовалось что-то делать, такова уж была ее натура. Разволновавшись или испугавшись, девушка непременно должна была претворить энергию в конкретные действия. Поэтому она решила пойти; после ужина, когда уже стемнело, выскользнула из дома, накинув габардиновый плащ и положив в карман электрический фонарик.

Собак ей нечего было бояться, они ее знали, так что она могла вернуться даже глубокой ночью, не привлекая внимания: служанка Марыся, с которой Майя приятельствовала, обещала впустить ее через окно, когда та постучит.

Майя углубилась в лес; вокруг стояли ночные, совершенно черные сосны. Насвистывая, девушка быстро и взволнованно шагала вперед, окруженная тайнами темного леса. Она вдруг пришла в прекрасное расположение духа. Ночь и лес возбуждали ее, радовали и одновременно успокаивали, притупляя муки уязвленного самолюбия.

Но когда Майя оказалась на краю заболоченной равнины, окружавшей замок, по спине у нее пробежала легкая дрожь. Девушку поразила безысходность пейзажа.

Белесые клубы тумана стелились над разливом, над поросшими камышом топями, над островками кустарников. Не было конца этому смешению стихий – земли, воды и тумана, – в котором взгляд тонул и терялся, не умея найти опоры.

Туман поднимался почти к подножию стен, как всегда одиноких и горделивых. Слышавшийся в отдалении собачий лай звучал тоскливо, словно голос самого страдания.

Майя не боялась ничего, что можно встретить в жизни, но она боялась смерти. А этот замок, почти пустой и необитаемый, возвышавшийся среди вод, туманов и болот, был для нее как сама смерть; он казался существом угасающим, обреченным на гибель, обезумевшим от собственного величия, рушащимся под бременем веков, и воплощал собой дотлевавшую старость.

Майя не без тревоги вгляделась в одинокий огонек в окне угловой башни. И все же двинулась вперед.

Теперь девушка шла по гати, и ее окутывала совершенно особая туманная влажность. Здесь требовалась осторожность. Легко было сбиться с дороги и найти свою смерть в тех коварных местах, где твердая почва незаметно переходила в трясину.

Лишь спустя три четверти часа нелегкого пути Майя подошла наконец к замковой горе. В сущности, горой ее можно было назвать лишь по сравнению с абсолютно плоским пространством, над которым она возвышалась. Холм высотой метров пятьдесят, не более. Но хоть исчезли лужицы, в которых вязли ноги.

Вблизи замок, проглядывавший сквозь туман, казался еще более зловещим – что-то непостижимое таилось в этом фантастическом средневековом строении с его эркерами, зубцами, бойницами и крытыми дранкой башнями. Кое-где в стене виднелись застекленные оконца, как в обычных домах, и выбивающиеся из общего стиля уродливые детали лишь подчеркивали дряхлость замшелой громады.

Теперь Майя двигалась еще осторожнее. Чем выше она поднималась, тем реже становился туман, и при лунном свете ее силуэт можно было легко заметить.

К счастью, вскоре она подошла к зарослям, где находился вход в подземный коридор, другой конец которого соединялся с подземельями замка.

Когда-то Холявицкий показал ей это место – скорее в шутку, чем с серьезными намерениями. Первоначально выход находился гораздо дальше, в лесу, – но та часть коридора была уже давным-давно заброшена. Кто-то из более поздних владельцев замка вывел подземный ход во внешний мир именно здесь, в этом идеально замаскированном кустами и почти недоступном месте.

«Зачем? – подумала Майя. – Может, его навещали женщины?»

Она продиралась через заросли до тех пор, пока не нащупала ногой узкие ступени. Зажгла фонарик – и оказалась в темном, сочащемся влагой подземелье. Девушка ускорила шаг, пугая крыс. Снова ступеньки, теперь уже ведущие вверх, – и вот наконец сводчатые подземелья замка. К ней тут же подбежал Холявицкий.

– Спасибо, – прошептал он.

Майя остановилась, чтобы перевести дух, – дорога все же стоила ей нервов. Затем Холявицкий повел невесту наверх по винтовой лестнице.

Они миновали несколько комнат на первом этаже – совершенно обветшавших, с голыми стенами, а потом снова поднялись по лестнице, настолько узкой, что вдвоем и не уместиться.

Еще один зал, огромный, пустой и холодный – и они очутились в небольшой комнате, освещенной керосиновой лампой. В камине догорал огонь. Два шкафа, столик, несколько стульев, кровать в углу – вот и вся спартанская обстановка. Но, во всяком случае, эта комната была обитаемой – и Майя с облегчением остановилась посреди нее.

– Пьешь? – спросила она, увидав на столе несколько бутылок.

Холявицкий подошел к двери и приоткрыл ее.

– Тише, – сказал он вполголоса. – Ты понимаешь, где мы находимся? Эта комната расположена примерно в середине южного крыла. Шесть больших залов отделяют ее от комнаты князя в так называемой Доротке, то бишь юго-западной башне. Я нарочно оставляю дверь приоткрытой – никогда не знаешь, не выйдет ли он. Тогда тебе придется спуститься вниз. Гжегож, камердинер, живет совсем в другой стороне.

– У тебя на зависть крепкие нервы, – сказала девушка, прислушиваясь к жуткой тишине.

– Ну вот, а ты удивляешься, что я пью! – воскликнул он. – Не пил, так лишился бы рассудка, подобно старику! Ты себе не представляешь, что такое находиться днем и ночью в этом проклятом месте и зависеть от прихотей безумца. К счастью, осталось уже недолго!

Последние слова Холявицкий произнес с такой радостью, что Майя отвернулась от огня в камине и взглянула на него.

– Неужели все так плохо? – спросила она.

– Да, – ответил Холявицкий. – Состояние его нервов явно ухудшается, а это свидетельствует о том, что организм слабеет. Вчера ночью, когда я вернулся из Полыки, князь устроил мне жуткий скандал: плакал, стонал, что я его бросаю… Теперь мне нельзя отлучиться из замка даже на час – приходится безвылазно сидеть здесь. Но это ненадолго – и уж тогда мы свое возьмем!

Он притянул девушку к себе.

– Я знал, что ты придешь! Ни на мгновение не допускал, что ты могла всерьез поссориться со мной! Ты привязана ко мне! Наверняка привязана, потому что мы друг друга понимаем, – мы оба трезвомыслящие, хитрые и смелые. Мы – пара! Если мы за что-то беремся, у нас непременно получается! Я именно тот, кто тебе нужен! Не стоит обращать внимание на мелочи.

Майя осторожно высвободилась из его объятий.

– Не ждет ли тебя разочарование? – спросила она. – Я имею в виду князя. Ведь он не в своем уме.

– Завещание составлено. Никаких наследников или родственников. И речи быть не может, чтобы он что-то изменил.

Тут Холявицкий прислушался.

– Мне показалось, что он зовет. Ты даже не представляешь, каким невыносимым князь сделался после поездки в Варшаву. Это его просто подкосило – постарел сразу лет на десять. Да, завещание составлено, и формально ни у кого не может быть оснований его оспорить. Впрочем, кому охота ввязываться в судебные тяжбы – долгов полно, и только я один знаю, что с этого еще можно кое-что поиметь. Остальные думают, будто князь совершенно разорен. Ну что, ты не сердишься?

Холявицкий взял ее за руку, но Майя резко отстранилась.

– Что такое опять? – спросил он, нахмурившись.

– Ничего.

– Ты меня не любишь?

– Нет.

– Тогда зачем ты здесь?

– По делу!

Холявицкий рассмеялся. Ему это нравилось. Нравились жесткость Майи и ее безапелляционность – это его будоражило. Холявицкий ни на мгновение не сомневался в ее любви – он был слишком уверен в своих достоинствах. Но ему импонировало, что она никогда не «млеет» и не поддается сантиментам.

А Майя, знавшая его безграничную самонадеянность, с большим удовольствием нередко говорила ему пренеприятнейшие вещи. Впрочем, она безусловно предпочитала холод, трезвомыслие и откровенность с женихом тому ужасному, позорному «млению» в шкафу!

Он снова взял ее за руку, и на сей раз Майя не стала вырываться. Но воспоминание о Лещуке вдруг овладело ею с такой силой, что она побледнела, прикрыла глаза и другой рукой судорожно ухватилась за стол.

– Ты любишь! – шепнул Холявицкий, притягивая ее к себе. – Любишь!

– Оставь меня! – вскрикнула она.

В этот момент до них долетел слабый зов:

– Генрик! Генрик, голубчик!

Дребезжащий старческий голос, доносившийся откуда-то из глубины пустого замка, напугал ее.

– Это князь! – прошипел Холявицкий. – Мне нужно идти. Жди здесь!

Он поспешно вышел. Майя осталась одна. Она села и некоторое время смотрела на догоравшее в камине пламя, от которого на лицо ее ложились розовые отсветы.

Лишь когда Холявицкий ушел, девушка поняла, что он прав: долгое пребывание в замке не может не сказаться самым пагубным образом даже на уравновешенном человеке. Ни ночной лес, ни подземный ход не пугали ее так, как это бесчисленное множество нежилых комнат.

Слух, напряженный до предела, улавливал каждый шорох, доносившийся из самых отдаленных уголков здания, которое жило своей собственной жизнью… Что-то осыпалось… что-то поскрипывало… огромная крыса показалась в полуоткрытых дверях и тут же исчезла.

«Ах! – подумала Майя. – Зачем я здесь?!»

Теперь она уже боялась не только замка, но и жениха. До сих пор девушка не особенно задумывалась о целях его пребывания здесь. Она знала, что Холявицкий – секретарь князя и единственный человек, кроме камердинера Гжегожа, которого старый чудак терпит. Знала, что Холявицкий надеется получить в наследство несколько сот фольварков – остатки мыслочских владений, которые были разорены вовсе не так сильно, как считалось. Это еще ладно. О своем женихе Майя думала как о человеке жестком и беспощадном, но в целом порядочном.

Он может изображать преданность князю, чтобы завладеть его состоянием, но вряд ли способен на что-то такое… На поступки, которые подсказывала мрачная и демоническая атмосфера замка.

В самом деле, стоит здесь задержаться, как на ум сами собой начинают приходить мысли о преступлениях и жестоких злодеяниях. Чтобы просто не рехнуться в этих стенах, требуются невероятная стойкость и одновременно невероятная страсть.

Майя осознала, что недооценивала внутреннюю силу Холявицкого.

Ее пробрала дрожь. Через приоткрытую дверь она заглянула в соседнюю комнату: там царила темнота, лишь в окна сочился слабый свет. В углах шуршали крысы, и веяло запустением. Майя прислушалась к замку, к целой гамме таинственных шепотов и шорохов. Летучие мыши кружили за окнами.

«Стены… – подумала девушка. – Они, должно быть, толщиной метра полтора».

Вдруг вдали блеснул свет. Майя поспешно отпрянула.

Это возвращался от князя Холявицкий – спустя мгновение он вошел в комнату, держа в руке фонарь.

– Ну что? – спросила она.

– Ничего! Он дремлет почти круглые сутки. Просыпается каждые несколько часов и тогда зовет меня, чтобы убедиться, что я его не бросил.

– Значит, ты должен ходить к нему и по ночам?

– Конечно! Но уже недолго осталось! – Он наполнил свой бокал. – Может, ты тоже хочешь?

– Давай, – сказала она.

Он взял бутылку, но вдруг замер с бокалом в руке. Побледнел.

– Что с тобой…

– Ш-ш-ш… В замке кто-то есть.

– Где?

– Тише. У меня хороший слух. Здесь точно кто-то есть – чужой.

Рука его задрожала так, что вино выплеснулось из бокала. Майя напрягла слух, но ничего особенного не услышала.

– Тебе кажется, – прошептала она, но Холявицкий бросил на нее безумный взгляд.

– Точно… точно кто-то есть…

Внезапно они оба вздрогнули. В тишине пугающе отчетливо прозвучал крик князя – пять или шесть восклицаний, исполненных безумия, пронзительных, визгливых:

– Франек! Франек! Франек! Франек! Франек!

– Что это?! – вскрикнул Холявицкий. Он схватил браунинг и фонарь.

Майя побежала за ним – она ни за что больше не останется здесь одна! Они стремительно пересекли пустые залы. Холявицкий добежал до комнаты князя и скрылся за дверью.

Она услышала его успокаивающие интонации и протяжный, хриплый, беспомощный старческий плач, который быстро перешел в кашель. Майя спряталась в оконную нишу, чтобы никто не смог подойти к ней сзади. И снова услышала стон:

– Франек! Франек!

Холявицкий вышел из комнаты, сделал ей знак ждать и побежал вглубь замка. Спустя некоторое время он вернулся, и на лице его было написано сильное беспокойство.

– Здесь кто-то был. Князь кого-то видел! Потому и закричал. Этот кто-то, должно быть, вошел в его спальню, разбудил, а когда старик начал кричать, убежал. Это наверняка молодой парень. У князя такая мания – ему вечно мерещится какой-то Франек! Он терпеть не может молодых парней, потому что они напоминают ему этого Франека. Впрочем, вот доказательство того, что кто-то приходил. Смотри, я нашел перочинный нож.

Он положил на стол маленький складной нож с несколькими лезвиями.

Майя сразу его узнала. Этим самым ножиком Лещук чистил вчера после обеда яблоко.

– Ага!

Она моментально отвела взгляд и только тогда поняла, что сделала это нарочно, чтобы не сказать Холявицкому, чей это нож. Нет, это уж слишком!

– Я знаю, чье это, – назло себе в бешенстве сказала она. – Это ножик Лещука.

Холявицкий вздрогнул всем телом.

– Что ты говоришь?! Ты уверена, что это его?

– По крайней мере, у него точно такой же.

– В таком случае все еще хуже, чем я думал.

Майя усмехнулась.

– Ты не преувеличиваешь? – спросила она насмешливо.

Она была готова к новой сцене ревности и даже желала ее спровоцировать – но, к ее великому удивлению, Холявицкий лишь пробормотал:

– Ты ничего не понимаешь. Идем со мной.

Он снова повел ее через те покои, где они недавно побывали, однако, не доходя до комнаты князя, свернул направо в боковую галерею. Она была длинной и с высокими сводами – в слабом свете фонаря Майя разглядела наверху остатки потускневшей росписи. Спотыкаясь о выбоины в каменном полу, они прошли по еще одной небольшой открытой галерее, затем свернули налево – и Холявицкий отпер тяжелую дубовую дверь.

На Майю дохнуло затхлостью. Холявицкий включил фонарь.

– Смотри! – сказал он.

Большой зал, своды которого опирались на центральную колонну, казался тесным, настолько его убранство контрастировало с тем запустением, что Майя видела в замке прежде. Вдоль свода тянулся широкий фриз, кое-где стершийся, с изображением батальных сцен. Стены были увешаны гобеленами, а на полу лежали два больших персидских ковра, посеревших от пыли. Вдоль стен стояли тяжелые ренессансные шкафы и резные сундуки, покрытые таким слоем пыли, словно их сотню лет не касалась человеческая рука. Несколько небольших полотен старых мастеров дополняли картину, которая, впрочем, совершенно не производила впечатления роскоши, – от нее, скорее, веяло тоской барахолки.

– И что? – спросила Майя, глядя на резные гербы над камином.

– А то, – ответил он, – что если я мучаюсь здесь уже два года, так только ради этой вот чертовой рухляди! Я раньше не говорил тебе о ней, потому что было незачем. Мыслочские владения действительно разорены, и из них уже ничего не вытянет даже сам дьявол. Но это – или я очень ошибаюсь – стоит миллионы. Говорю тебе – миллионы!

– Вот это вот – миллионы? – Майя скривила губы. – Ты уверен?

– Вот именно, что не уверен! – взорвался Холявицкий. – Я ничего в этом не смыслю, а нужно быть настоящим знатоком, чтобы хоть приблизительно оценить стоимость вон той, к примеру, картинки. Мебель – точно антиквариат, она находилась здесь лет двести. Но стоит это несколько десятков тысяч или несколько миллионов – этого я сказать не могу.

– Несколько миллионов?!

– Да! По крайней мере – по некоторым признакам – можно это предположить. Слухами, знаешь ли, земля полнится. Однажды Гжегож – камердинер, который помнит еще отца нынешнего князя, – сказал мне нечто в этом роде. Что, мол, старый князь, еще до того, как сойти с ума, хотел вывезти за границу несколько картин, чтобы покрыть долги по закладным. Я нашел упоминание об этом в его письмах – довольно туманное, но все же. И старичок мой к этим вещам относится странно – словно бы с неким лукавством, будто скрывает от меня их ценность. Эдакая причуда безумца. Говорю тебе, у меня есть серьезные основания полагать, что все мыслочские фольварки вместе взятые не стоят и одного этого зала. А таких залов здесь восемь.

– Почему бы тебе не пригласить какого-нибудь сведущего человека? – спросила ошеломленная девушка.

– Я же не дурак! Стану я приглашать торговца, чтобы он всем разболтал! Да назавтра уже вся польская пресса будет трубить, что в мыслочском замке найдены сокровища. Набросятся кредиторы, дальняя родня, словом, все те, кто сейчас меня не трогает. Ну нет! Я веду слишком тонкую игру, чтобы позволить себе такой скандал. Я уже не раз подумывал о том, чтобы отвезти какую-нибудь из этих картин в Варшаву – оценить. Но если случайно мне попадется что-то слишком хорошее, работа какого-то знаменитого мастера, – опять-таки выйдет сенсация, а я не знаю никого, кому мог бы полностью довериться. Сам же я в этих полотнах совершенно не разбираюсь. Нет, нельзя полагаться на милость или немилость торговцев и специалистов: я слишком хорошо знаю, что они ни с чем не посчитаются, если почуют этакий ценный товар! Лучше соблюдать осторожность. Я займусь оценкой всего этого лишь тогда, когда стану здесь полноправным хозяином!

Голос Холявицкого дрожал. Майя поняла, в какой узде ему приходилось себя держать, столько лет находясь среди этих предметов и опасаясь разрешить обуревавшие его сомнения. Кончиками пальцев секретарь князя коснулся одного из полотен.

– Нет-нет, это наверняка что-то ценное, – прошептал он. – Наверняка! Сколько? Как ты думаешь? Может, как раз эта картинка – двести или триста тысяч? А этот ковер?

Майя подумала, что, если вдруг выяснится, что все это копии, которые ничего не стоят, Холявицкий точно сойдет с ума. Она ужаснулась его бледности.

Жених все больше пугал ее. Насколько же иначе Холявицкий держался в Полыке, чем здесь, в замке! Девушку встревожили его слова. Вся эта история, оказывается, выглядит совсем не так, как она думала прежде. Дело не в фольварках, а в мебели.

– Почему ты никогда мне об этом не говорил? – спросила она.

– Я не хотел тебя посвящать. Чем меньше людей знает, тем лучше! И если говорю сейчас, то потому, что положиться могу лишь на тебя, один-то я, чувствую, не справлюсь!.. Теперь ты понимаешь, что для меня значит ночной визит этого парня?! – вырвалось вдруг у Холявицкого. – Да еще этот профессор у вас в доме засел!

– Профессор?!

– Именно! Ведь он человек знающий, историк искусства. Думаешь, он просто так сюда приехал – воздухом подышать? Нет, вероятно, что-то учуял. Он уже обращался ко мне, хотел осмотреть замок.

Холявицкий плотно прикрыл дверь. Девушка взглянула в окно и замерла: замковый двор, оплетенный паутиной полуразрушенных галерей и освещенный луной, казался призрачным. Майя уже и сама начинала верить в сокровища.

Но тут Холявицкий резко дернул ее за руку.

– Пошли! – прошипел он.

Они вернулись в его комнату.

– Ты должна мне помочь! Помни, это не только меня касается! Это наше общее будущее!

– О чем ты?

– Ты должна выяснить, догадывается ли о чем-нибудь Сколинский. Точно ли здесь побывал Лещук? Если да, то что у него за намерения, и главное – не действовал ли он по наущению профессора. Это самое главное! Делай что хочешь, но выясни! Тебе этот парень наверняка все расскажет!

– С чего это он станет мне рассказывать?

– Тебе будет легче договориться с ним, чем мне, – буркнул Холявицкий, и взгляд, который он на нее бросил, выдал истинный смысл его слов. Ах да, они же похожи!

Майя насмешливо поинтересовалась:

– Ты больше не ревнуешь?

– Что за глупости! – вскинулся он. – Не дразни меня! Я не в том настроении. Никто, кроме тебя, не сумеет это сделать. Ты должна вытянуть из него все, что можно…

– Не хочу!

– Что?! Что?! Не хочешь? Почему? Даже такую мелочь не хочешь для меня сделать?! Все приходится самому. Почему ты не хочешь?!

– Не хочу – и все!

Майя отвернулась, чтобы он не увидел ее лица. Мысль о том, что ей придется сблизиться с Лещуком, чтобы что-то выведать, была ей в высшей степени отвратительна. Ввязываться вместе с ним в какие-то темные дела?..

– Не требуй этого от меня, – тихо сказала девушка.

– Почему?

– Ты же понимаешь, что после того, что ты мне вчера сказал, я не хочу с ним разговаривать, особенно об этих делах и таким образом!

– Ты с ума сошла! Считаться с каким-то Лещуком! Да он для тебя должен быть никто, пустое место! Нечего тут стыдиться, пусть даже весь мир твердит, будто ты на него похожа. Какое тебе до этого дело?

– Ну хорошо. Я поговорю.

– Только аккуратно!

– Постараюсь аккуратно…

– И осторожно, чтобы самой не навести его на какие-нибудь мысли.

– Постараюсь осторожно…

– Приходи завтра в это же время. Если узнаем что-то конкретное, решим, что делать дальше.

– Не знаю, успею ли я к завтрашнему дню что-то выяснить.

– Все равно приходи! Я здесь словно в тюрьме, это ужасно.