…Майя даже не пыталась стучать в дверь, которую захлопнул Холявицкий. Не умоляла, не кричала. Она знала, что это бесполезно. Девушка села на кровать и сидела неподвижно, в ожидании…

Чего?

В комнате было темно… Майя не могла разглядеть ту отвратительную штуку, что шевелилась на крюке, но знала, что она там есть – и движется.

Сначала Майе казалось, что все не так страшно, как говорил Сколинский и как она себе навоображала. Она даже была рада, что наконец разберется в том, что тут происходит. Ей мнилось, что она готова ко всему.

Время шло. Сидя в потемках, Майя чувствовала, как движение полотенца делается все более интенсивным, как растет бьющаяся на крюке неведомая ярость.

Девушка упорно пыталась размышлять, строя все новые догадки о том, что же это такое.

Напрасно всей силой воли Майя пыталась отвлечься от полотенца, стараясь думать о вещах рациональных и конкретных. Душу ее терзал вопрос: что будет дальше? Что родится из этого движения? Набросится ли на нее это нечто? Или просто покажется, потому что одного его вида достаточно, дабы сломать человека навсегда? А может, это нечто войдет в нее? Заразит, овладеет ею, как Лещуком, и тогда она…

Да вдобавок еще эта уверенность в том, что не будь Холявицкий абсолютно убежден, что она этого не выдержит, он бы не запер ее здесь, не привел бы сюда…

Мрак.

За окном послышались голоса. Майе показалось, что один из них принадлежит Хинчу, но она не была уверена… а подойти к окну сил уже не хватило. Угол, где шевелилась тряпка, был совсем рядом. Девушка чувствовала, что слабеет. Напрасно она повторяла себе, что пришла сюда по собственной воле, что способна преодолеть животный ужас, что от этого зависит и ее судьба, и судьба Лещука.

Вместо того чтобы собраться с силами, она теряла их в этой тьме и уже чувствовала, как дрожит лицо, как выступает на лбу холодный пот, как надвигается смертельная паника.

Майю удерживали на плаву лишь остатки гордости. Нет, она не сдастся. Выстоит. Не позволит этому, шевелящемуся на крюке…

Но зубы у нее уже стучали. А судорожные движения там, в углу, явно становились интенсивнее.

– Боже! Боже!

Вдруг она услышала, как приближается Холявицкий, – но шаги его были тяжелыми и он что-то говорил. Сам себе?

Дверь отворилась. Майя бросилась к порогу. Она уже готова была умолять Холявицкого, чтобы он ее отпустил.

Но тут что-то больно ударило ее и упало на пол, а когда она в ужасе отпрянула, бывший жених уже захлопнул дверь. Сказал только: «К тебе гость! Развлекайтесь!» – и шаги его стихли вдалеке.

Майя никак не решалась заговорить. Наконец она услышала прерывистый, будто захлебывающийся голос… Лещука.

– Это я.

Собрав всю свою волю в кулак, девушка прошептала изумленно:

– Но откуда?

– Развяжите меня, – услышала она вместо ответа.

Майя наклонилась к нему, и Лещук, пока она возилась с узлами, шепотом объяснил, что случилось и почему он позволил связать себя.

Майе казалось, что здесь нельзя разговаривать, что звук человеческого голоса тревожит нечто в этой комнате, провоцирует его…

С одной стороны, появление Лещука вырвало ее из оцепенения – все же теперь с ней, в этом бесчеловечном месте, был человек, и это успокаивало. Но вот с другой… Стоя рядом с ним в темноте, девушка боялась, что он от страха сойдет с ума и набросится на нее, или сделает еще что-нибудь, или забьется в припадке, – и это только усиливало ужас.

Если она боялась, то что уж говорить о нем!

Майя не видела Лещука. Не могла понять, в каком он состоянии.

Оба молчали.

– Где это? – вдруг спросил юноша. – В какой стороне? Там?

Он взял ее за руку и указал направление.

– Да.

– Оно двигается?

– Двигается.

Они продолжали молчать. И снова – беспредельное отвращение, ужас, нарастающее в тишине безумие, судорожные подергивания полотенца. Майя думала, что именно теперь, раз он оказался здесь, все и начнется: между ними обязательно должно что-то произойти, этого не избежать! И его присутствие в темноте не успокаивало, а пугало еще больше. Вдруг в следующее мгновение его охватит безумие и случится что-то чудовищное? Да, видимо, так уж им обоим суждено!

Прижавшись к стене, она не смела пошевелиться. Ждала. И не решалась ни о чем спросить, потому что была уверена: если услышит в его ответе хотя бы толику страха, то не выдержит и рухнет в бездну ужаса! Она была уверена, что перепуганный Лещук не в силах двинуться с места, не в силах заговорить.

И вдруг услыхала:

– Ну и что? Ерунда какая… Я-то думал, тут и правда что-то необычное творится…

Майя судорожно схватила его за руку:

– Вы не чувствуете?.. Как оно двигается? Двигается!

Лещук рассмеялся:

– Да ничего я не чувствую! Вам кажется! Что́ там может двигаться! Если хотите, я выброшу эту тряпку в окно, и дело с концом!

Он что, с ума сошел? Забыл, где находится? Тон Лещука показался Майе непростительно легкомысленным.

– Тише!

Но парень уже сделал несколько шагов вглубь комнаты.

Майя обмерла. Сейчас! Вот сейчас он дотронется до этого полотенца! И что-то непременно случится! Нельзя, нельзя его трогать! Ей казалось, что-то лопнет, застонет, явится…

А Лещук тем временем возился в страшном углу. И насвистывал! Да-да, тихонько насвистывал!

– Никак не могу нащупать. Ага, вот оно! На крюке висит? Да обычное полотенце – и больше ничего! Чушь собачья. Все, долой его!

Майя увидела силуэт Лещука на фоне окна – и движение руки, которой он вышвырнул полотенце. Ей показалось, что его волосы выглядят как-то странно.

– Конец нашим страхам! А если этот Холявицкий сунется сюда, я ему морду набью. Надо просидеть здесь до утра, а потом…

Он не договорил.

Железная плита печи, стоявшей у стены, приподнялась и, сорвавшись с петель, с грохотом ударилась о каменный пол. Будто что-то взорвало печь изнутри.

Майя вскрикнула.

Там, внутри, что-то копошилось, двигалось и дышало – какая-то масса.

Наконец тускло вспыхнула спичка. И в ее свете Майя увидела высокую, статную фигуру Гандрыча, который медленно вылезал из развалин печи. Он хотел что-то сказать, но в этот момент где-то вдалеке раздались выстрелы.

– Бегите туда! – крикнул Гандрыч. – Здесь есть проход! Живо!

Майя и Лещук скрылись в провале печи, а крестьянин остался в кухне. Он озирался вокруг с лицом сосредоточенным и скорбным.

– Я здесь уже был, – шептал Гандрыч.