– Итак, – говорил Хинч, входя вместе с профессором Сколинским в старую кухню, – мы можем примерно реконструировать трагедию, которая здесь когда-то произошла.

Было светло. За окном щебетали птицы. Без полотенца помещение выглядело мирно и уютно.

– Давайте же представим себе, – продолжал ясновидящий, – события той последней ночи, когда Франек дошел до крайнего предела ярости. Князь, как всегда, стоял под дверью и умолял простить его. Франек отвечал насмешками. «Я тебя прощу!» – кричал он, проводя пальцем по горлу, что означало: он зарежет и себя, и отца. Видите эту щель в двери? Сквозь нее князь и приметил жест Франека. Затем в приступе ярости несчастный парень схватил полотенце и принялся душить себя, сунув его в рот и обмотав вокруг шеи. Князь лишился чувств. А когда очнулся, обнаружил мертвого Франека.

Они склонились над печью.

– Да, – сказал профессор, – внизу пробито отверстие, своего рода дымоход, который ведет в подвал. Вероятно, когда-то здесь что-то пытались перестроить, но не довели дело до конца.

– Я вижу, как это происходит! – Хинч прикрыл глаза. – Князь, очнувшись, окончательно теряет рассудок. Врывается в кухню, не зная, что делать с телом, хочет скрыть от себя и других ужасное происшествие, в спешке, в приступе безумия, засовывает тело в печь – и оно проваливается вниз!

Профессор высунул голову из печи.

– Ага! Теперь я понимаю, почему князь устроил себе то святилище в подземелье. Это было место, куда, по его расчетам, упали дорогие ему останки.

– Он не знал, что этот дымоход соединен с подземным ходом, ведущим за пределы замка. Не знал, что Франек не задохнулся, а лишь потерял сознание. Ему просто в голову не пришло, что задушить себя подобным образом практически невозможно. И разумеется, он не знал, что Франек, выбравшись из замка, вследствие нервного потрясения полностью потерял память.

– Удивительно, что никто из местных не признал в Гандрыче Франека, – заметил профессор.

– Я спрашивал его об этом, – ответил Хинч. – Он рассказывал, что очнулся спустя несколько недель в Люблине, больной тифом. К счастью, о нем позаботились. Ну а потерю памяти списали на болезнь. Там он встретил свою нынешнюю супругу. Вернулись они сюда лишь спустя много лет. Жена единственная догадывалась, что ее Гандрыч имеет какое-то отношение к слухам о Франеке и к замку, но, конечно же, молчала. А князь? Князь, как это случается с безумцами, цепляясь за последнюю надежду, внушил себе, что этот жестокий жест Франека был знаком прощения! И ждал, что Франек простит его, как обещал.

– Значит, Холявицкий просидел здесь до утра, но ничего не увидел. Откуда же он тогда узнал о знаке?

– От Зюлковской. Экономка вступила с ним в сговор и рассказала о том, что мы выяснили во время сеанса. В кухне он и впрямь ничего не увидел, хоть и провел здесь всю ночь. Полотенце двигалось сначала сильнее, а потом слабее. Но больше ничего не произошло.

– Значит, никакой нечистой силы здесь не было? – разочарованно уточнил Сколинский.

– Не было. Только полотенце колыхалось.

Они покинули старую кухню и вышли во двор.

Солнце припекало. Яркий полуденный свет обнажил мрачное запустение древнего замка. Пучки трав, выросшие между расшатавшимися камнями фундамента, потрескавшаяся штукатурка, рыжие пятна замшелого кирпича, серые потеки, зеленый лишай на стенах…

– Через несколько лет все это придет в окончательный упадок, – с грустью пробормотал Хинч.

– Поглядим.

– Вы хотите отремонтировать эту развалюху?

– Моя договоренность с князем пока такого не предусматривает. Ведь наследник – Гандрыч, а я – всего лишь хранитель замка, да и то это слишком громко сказано. Мое дело – позаботиться о движимом имуществе, провести экспертизу, передать ценные предметы в музеи…

– Замок скоро превратится в руины, – напомнил Хинч.

– Будущее покажет. Конечно, если никто о нем не позаботится, он обязательно рассыплется. Но у князя еще есть время все обдумать.

– Вы так полагаете?

– Я вижусь с ним каждый день и считаю, что он возвращается к жизни. Старик был похож на свой замок. Его психика словно бы покрывалась паутиной и пылью. И негодяй Холявицкий внес в это свою немалую лепту. Он мучил князя, издевался над ним, то разжигая надежду, то насмехаясь, а то и угрожая и запугивая. Секретарь умело использовал стариковскую манию, хоть и не понимал ее причин. Подлец, холодный, расчетливый подлец.

– Но в конце концов он сам запутался в своих подлостях.

Профессор задумчиво сшибал тростью огромные лопухи и колючий чертополох, разросшиеся у стены.

– Таков конец любой подлости.

– И что? Выкарабкается он?

– Откуда? А, вы имеете в виду ранение?.. Наверняка. Врачи сразу сказали, что оно легкое. Доктор утверждает, что так стреляются два типа самоубийц: либо комедианты, либо трусы. Пуля в грудь?.. Ну да, ну да… Два сломанных ребра, порванные мышцы… Впрочем, пуля в этом старинном стволе действительно сидела огромная. Но секретарь выживет.

– Князь ничего не знает?

– Ничего. Он еще не пришел в себя, когда мы увозили Холявицкого. Гжегож не проговорится, хотя бы из привязанности к старику. Гандрыч тоже.

– Франек. А что Франек говорит о княжеских планах?

– Кажется, ничего не имеет против.

– Значит, в конечном итоге вы, профессор, свою партию выиграли. Замок останется в руках князя и Франека, а движимое имущество отправится доживать свой век в музеях? Как вы и мечтали?

– Надеюсь. Но мне бы хотелось, чтобы и замок не пропал. Эти старые стены могут простоять еще много лет. Снаружи – развалины, но сердцевина крепкая. Сплошной камень. Надо только заменить перекрытия, полы, укрепить фундамент, заново оштукатурить – это воскресило бы мертвеца.

– Так же, как мы воскресили князя.

– Ну, здесь понадобится куда больше трудов. Потребуются немалые усилия и немалые вложения. Но я позабочусь о том, чтобы деньги нашлись. Да они и окупятся, ведь в этих старых покоях столько всего можно разместить! Приют, школу, музей… Да можно даже не вывозить здешние сокровища, а оставить их в замке, создав правильные условия хранения.

Они обходили по периметру мрачные стены, шли вдоль замкового рва, спотыкались на разбитых плитах двора, проваливались в заросшие бурьяном ямы.

– Просто иллюстрация к сказке о спящей красавице, – радовался профессор, указывая тростью на башню, возвышающуюся над словно пораженными проказой стенами и трухлявыми зубцами.

– Но здесь уже пробуждается новая жизнь. Взгляните, профессор. Гжегож открывает окна, жена Гандрыча что-то стряпает на кухне, а Франек командует новыми работниками. Скоро все тут изменится.

– Злые чары рухнули. Роль отравленного яблока сыграло…

– Полотенце, – совершенно серьезно закончил Хинч. – Оно должно валяться где-то здесь, если, конечно, его за это время никто не подобрал.

– Вот тут, – сказал профессор, ведя Хинча вдоль стены. – Вон окно старой кухни.

– Где же оно? Ага, вот и наш фокусник! – Хинч указал на белеющую в траве тряпку.

Выброшенное Лещуком полотенце лежало у самой стены и совершенно не выглядело опасным. Однако оба господина смотрели на него недоверчиво и держались на расстоянии.

Профессор сглотнул. Несмотря ни на что, он ощущал жуткое отвращение к этому куску ткани, который, казалось, по-прежнему трепетал и сжимался, хоть и почти незаметно.

– Надо его сжечь, – сказал он с омерзением.

– Ну уж нет! – возразил ясновидящий. – Полотенце и карандаш – единственное, чего мы во всей этой истории так и не сумели понять. Я заберу его в Варшаву и отдам ученым. Пускай они хорошенько его исследуют. Посмотрим, что это такое! Какая энергия им движет.

– Только будьте осторожны! Помните, что с подобным нельзя играть безнаказанно!

– Ох! – сказал Хинч. – Чем дольше я размышляю над здешними тайнами, тем больше склоняюсь к мысли, что безумие Лещука лишь в малой степени вызвано флюидами полотенца, – впрочем, несомненно существующими. Загадка тут есть, не спорю. Но истинной причиной сумасшествия юноши была Майя. Видите ли, – продолжал ясновидящий, – когда в человеческой жизни присутствует некий явный необъяснимый и таинственный элемент, мы склонны списывать на его счет буквально все. Но это большая ошибка. Да, вне пределов наших знаний о мире, безусловно, существует множество сил и явлений, однако же не стоит преувеличивать их влияние на жизнь человека. Он сам кует свою судьбу. Решающее значение имеют характер, сознание, вера, а не слепые, темные флюиды. Каждая человеческая жизнь непременно заключает в себе долю неясного и загадочного. Мы существуем в мире, устройство которого еще не до конца объяснено. Но того, что мы знаем, для человека доброй воли достаточно. – Он понизил голос: – И я не боюсь механического воздействия этой тряпицы. С этим мы всегда справимся, даже если наши губы почернеют, как уголь. Кстати, – добавил он небрежно, – не знаю, заметили ли вы, что карандаш Лещука был… чернильным.

Профессор с любопытством взглянул на него.

– Не важно, – сказал Хинч, – это все равно ничего не объясняет. Повторяю, мы тщетно пытались понять все до конца. Наша жизнь проходит в полумраке. Вероятно, многие тайны мы сумеем объяснить с научной точки зрения, однако непременно останется некий минимум, не поддающийся разгадке. Так уж устроен мир. Впрочем, кое-что мы знаем точно: в старой кухне ничего не происходило. Просто ночью полотенце двигалось сильнее, вот и все. Люди лишались рассудка от страха и игры собственного воображения, а такое случалось с самого начала времен.

– Но я бы в любом случае предпочел не трогать это руками, – возразил профессор, осторожно подцепив полотенце палкой.

Хинч снисходительно улыбнулся:

– Для ученого в вас слишком мало скепсиса, профессор.

– О, не будь я свидетелем тех безумств, которые натворила эта тряпка… Бр-р! Как вспомню ту ночь, что провел с ней наедине!..

– Оказывается, даже в мозгу ученого воображение может взять верх над способностью к рассуждению.

– Несомненно. Но позвольте вам сказать, что для человека, более близкого к сверхчувственным явлениям, чем я, обычный homo sapiens, вы несколько перебарщиваете со скептицизмом.

– Что вы имеете в виду?

– Если почернение губ Лещука вы приписываете тому, что карандаш был чернильным, так, может, попробуете объяснить мне, почему полотенце колыхалось? А оно ведь колыхалось – это факт, а никакая не иллюзия, не игра воображения.

– Скептик сказал бы, что, вероятно, тряпку шевелил сквозняк. И поискал бы щель в стене там, где висело полотенце.

Профессор разразился деланым, нарочитым смехом.

– Ну да, теперь все ясно… Никаких загадок не осталось… В таком случае, дорогой мой, раз здравый смысл восторжествовал над вымыслами, не соблаговолите ли вы еще раз продемонстрировать свой критический скептицизм и собственноручно запихнуть эту мерзость в свой чемодан?..

Хинч закусил губу. Нахмурился.

– Не сердитесь, – продолжал профессор серьезно. – Мне сейчас не до шуток. Так вы понимаете, о чем я?

– Да, – пробормотал Хинч.

И медленно склонился над полотенцем. Но в ту же секунду профессор схватил его за руку и оттащил в сторону.

– Довольно! – воскликнул он. – С меня хватит…

– Хватит – чего?

– Во-первых, даже вы засомневались и помедлили, хотя не боитесь, как вы выразились, механического воздействия этой тряпицы. Ведь так вы сказали? А во-вторых, вы все же решились. Очень любопытный эксперимент для исследователя человеческой психики.

– А вывод?

– Что вы все же не скептик. Как и я.

– Дорогой мой профессор, – похлопал его по плечу Хинч. – Стоит ли быть чистым скептиком, без всяких примесей? Ведь это лишило бы жизнь множества иллюзий, что придают ей столько красок. Исследовать тайны приятно, но ради познания, а не ради торжества неверия. Разве отрицание способно доставить такое удовольствие?..

– Да здравствует романтика, – съязвил профессор. – Что ж, предлагаю на этом остановиться и потому… воспользоваться палкой, а не руками, чтобы упаковать полотенце.

Они запихнули его в маленький чемоданчик и отправились обратно в Полыку.

– Вы виделись с Майей? – спросил Сколинский, когда они выходили из коляски.

– Нет. Не успел еще с ней поговорить. Но у меня есть для нее новость. Мне звонил следователь по делу Малиняка. Знаете, кто убийца? Маркиза. Обнаружилась щель в стене, через которую племянница протянула веревку. Все окончательно прояснилось, когда следователю в руки попал детективный роман «В сетях вампира». Оказывается, маркиза буквально скопировала ключевую сцену из этой книги. Петля укладывается за кроватью таким образом, чтобы для удушения жертвы достаточно было потянуть за веревку. Маркиза, разумеется, сделала все приготовления до того, как Малиняк лег спать, это объясняет, как она сумела его убить при запертой изнутри двери. Какая изощренная жестокость! Если бы Лещук не стал случайным свидетелем убийства и если бы Майя не открыла окно, чтобы впустить его, никакая сила не спасла бы девушку от ложного обвинения. Тсс… Вот и она. Профессор, ни слова о том, что у нас в чемодане полотенце, не будем подвергать ее выдержку новому испытанию. Отнесите-ка эту дрянь в дом.

Увы! Профессор заторопился – и случилась катастрофа! Он задел чемоданчиком за перила, тот открылся – и полотенце упало в двух шагах от Майи, которая как раз подходила к их коляске.

Она застыла как вкопанная.

– Все в порядке! – закричал Хинч, пытаясь заслонить собой полотенце.

Девушка рассмеялась.

– Не беспокойтесь, – сказала она, – меня это больше не пугает.

И слегка поддела опасную тряпку ногой.

– Вы не боитесь? – спросил профессор изумленно.

– Абсолютно. Ведь Лещук выбросил ее в окно, и с ним ничего не случилось.

– Браво! – воскликнул Хинч взволнованно. – Значит, вы побороли страх? Полотенце больше на вас не действует?

– Нисколько. А знаете почему, господа?

Майя указала на Лещука, который шел к ним по аллее.

– Вот почему, – сказала она.

Они изумленно вскрикнули. Лещук был абсолютно сед!

Возвращаясь тогда вместе с ним из замка, они этого не заметили. Но теперь, при дневном свете, голова его белела, как молоко, и юноша выглядел так, будто его околдовали.

– Тут требуется понимание женской души, – принялась объяснять Майя, вроде бы в шутку, но на самом деле волнуясь, когда они втроем уселись на скамейку возле теннисного корта. – Одна в комнате я ужасно боялась, но перепугалась еще больше, когда рядом со мной оказался Лещук. В темноте я его не видела. Я думала, что он тоже струсил, и потому начала бояться – как бы это сказать? – за двоих, и за себя, и за него. Но потом, когда он, насвистывая, выбросил полотенце в окно, я вдруг поняла, что он совершенно спокоен. И это было еще хуже. Я решила, что он попросту слишком туп, слишком недалек, чтобы бояться. После этого его появление в старой кухне потеряло для меня всякую ценность. Если раньше мне казалось, что он жертвует собой ради меня, то теперь я решила, что ему это ничего не стоит. Я ведь совсем его не знала. Он был для меня темнее, чем та страшная комната. Мне думалось, что он другой, не такой, как я. И только сегодня утром, увидев, что он поседел, когда насвистывал рядом с этим полотенцем, – я поняла…

Майя запнулась и покраснела.

– Он отыскал в себе эту силу, потому что вы решились пойти в ту комнату. Он заразился вашей смелостью и решимостью, – сказал Хинч, не скрывая радости. – Но у меня есть для вас новость. Теперь известно, кто убил Малиняка.

– Меня это не интересует.

– Как так?! Вам неинтересно?

– Нет. Я точно знаю, что не он. И не я. Видите ли, – продолжала Майя медленно, окидывая взглядом старый двор и постройки в его глубине, – мы долго сомневались друг в друге, но раз уж теперь обрели взаимное доверие, то никакая, даже самая дикая история не заразит нас сомнением. И никакие флюиды к нам не пристанут. Мы защищены.

– Слава богу! – воскликнул Хинч. – Наконец-то вы это поняли! В этом мире, полном неясностей и загадок, мрака и тумана, чудес и ошибок, существует только одна непреложная правда – правда характера!