Хинч бросился наверх к Лещуку.

– Вы не знаете, что случилось с панной Майей?

– А что?

– Здесь был Холявицкий. Похоже, она уехала с ним.

Он был так встревожен ее отъездом, что даже не подумал о том, какое впечатление это известие могло произвести на Лещука. Он подозревал секретаря князя в худшем.

– Я ничего не знаю, – апатично пробормотал Лещук.

Казалось, ничто не могло вывести его из состояния тревожного ожидания.

Хинч уже не слушал. Он позвал Марысю.

– Здесь есть какое-нибудь оружие?

– Есть револьвер покойного хозяина и двустволка.

– Принесите мне их, только чтобы хозяйка не видела. И еще патроны.

Коляску подали к крыльцу, и постояльцы уже собрались было рассаживаться, когда в экипаж вдруг запрыгнул ясновидец с двустволкой и револьвером в руках и, прежде чем Гнетунская с докторшей успели опомниться, швырнул их чемоданы на землю.

– Гони лошадей! – крикнул он кучеру. – В замок! Двадцать злотых на пиво, если будем там через полчаса!

Они тронулись с места. Но в этот момент к коляске подбежал Гандрыч и вскочил на подножку.

– Я вас ждал. Мне нужно вам кое-что сказать! Целых два часа прождал!

– Садитесь! – сказал Хинч. – Расскажете по дороге. Я спешу.

– Куда вы едете?

– В замок!

– Ага, это хорошо, потому что у меня в голове как раз и вертится кое-что, связанное с замком.

Он рассказал Хинчу, в чем дело. С тех пор, как этот пан начал его преследовать, ему все время что-то мерещится… Словно он хочет что-то вспомнить, но никак не может. Как будто с ума сходит. Это что-то связанное с замком. Вот только все никак не вспоминается. Жене рассказал – так она его отругала и погнала работать, но он вместо этого решил пойти в Полыку и посоветоваться, потому как что-то тут нечисто…

– Послушайте, а вы левша? – неожиданно спросил ясновидец.

– Чего?

– Ну, вам удобнее левой рукой работать?

– Да, левая у меня более справная.

Гандрыч немного удивился вопросу. Но Хинч больше ничего не сказал.

Они уже подъезжали к замку. Однако прежде чем коляска подкатила к воротам, из ночной тьмы выступили две фигуры – Сколинский и Гжегож.

– Нет сомнений, – сказал профессор, – они оба в замке. Крестьяне их видели. Но Холявицкий запер ворота! Внутрь не попасть.

– Пойдемте через подземный ход.

– Это слишком далеко. Да он и там наверняка как-нибудь преградил путь.

Они стояли в растерянности. Вдруг из окна угловой башни раздался голос секретаря:

– Вы с визитом, господа?

Холявицкий смеялся. Злорадствовал!

– Панна Майя в замке?

– Как вы угадали?!

– Я хочу с ней поговорить. Немедленно.

– Это невозможно! Панна Майя сейчас в старой кухне! Сама захотела! Решила выяснить, что там происходит, и просила ей не мешать! Так что, к сожалению, я не могу вас впустить.

– Я хочу поговорить с князем.

– Князь спит.

– Откройте, или мы выломаем ворота.

– Ах, даже так? Увы! Панна Майя приехала сюда добровольно и, как я уже сказал, велела ей не мешать. А в замок я вас потому не впущу, что князь запретил.

– Дайте мне поговорить с князем.

– Что ж, ладно! Вот вам князь.

И через мгновение в окне действительно появился Гольшанский.

– Прошу вас уйти! – закричал старик, размахивая руками. – Никого не впущу! Запрещаю! Это мой замок! Прочь! Прочь!

Профессор выступил вперед.

– Князь! – воскликнул он. – Ведь это же я! Ваш гость! Я ведь живу у вас в замке! Впустите меня, прошу вас.

Но старика точно подменили. Он продолжал неистово махать руками.

– Прочь отсюда! Прочь! Не позволю! Франек запретил! – вдруг прокричал он, словно в каком-то экстазе. – Франек! Нельзя сюда никого впускать!

И седенькая, птичья головка резко исчезла, как если бы князь рухнул на пол. В окне снова появился Холявицкий.

– Как видите, господа, князь не изменил свое решение, – заявил он официальным тоном.

– Послушайте, – обратился к нему Хинч, – давайте не будем играть в эти детские игры. Вы не хуже меня понимаете, в каком князь состоянии. У нас есть основания полагать, что вы злоупотребили доверием панны Майи. Вы хотите, чтобы мы применили силу?

– Ах вот как? Что ж, в таком случае я готов поговорить с вами, но наедине, без свидетелей. Подойдите к воротам – побеседуем через глазок.

Хинч подошел к воротам, и в маленьком окошке, в полумраке, показались губы Холявицкого.

– Сударь, – насмешливо говорили эти губы, – как видите, закон на моей стороне, ведь у меня есть официальный запрет князя, а Майя приехала сюда по собственной воле. Бедняжка захотела самолично проверить, что за привидение живет в старой кухне, ибо вообразила, будто эта нечистая сила овладела ею и ее парнем. Кажется, вы немало поспособствовали тому, чтобы она начала так думать.

– Да не о том сейчас речь. Мне ведь тоже важно, чтобы она провела ночь в этой кухне.

– Видите ли, – продолжали губы, – я уже отказался от сокровищ и от любви Майи. Однако у меня есть к ней счеты, и я надеюсь, что та комната за меня поквитается.

– Предполагаю, что так оно и будет, ибо профессор тоже провел ночь в старой кухне и рассказал мне, что там происходит.

– Профессору удалось сбежать, а она не сбежит. И имейте в виду – если вы доведете меня до крайности, я возьму револьвер и убью ее, князя и себя! Могу вас заверить, что жизнь больше не представляет для меня ценности. Решение за вами. Хотите, чтобы я ее убил, – штурмуйте ворота. Но, по правде говоря, я предпочел бы избежать столь радикальных мер. Я рассчитываю, что за меня отомстит комната и мне не придется самому марать руки. Ну так как? Что вам подсказывает ваш здравый смысл? Если вы спокойно подождете, шанс есть: выйдет Майя из той кухни живой – я ее выпущу, атакуете – участь и девушки, и князя предрешена.

– Зря вы думаете, что таким образом избежите наказания, – сказал Хинч.

– О, никто ничего не докажет, – беззаботно ответили губы. – Ведь она черным по белому написала, что идет в замок добровольно. Я ее не похищал. И то, что князь не разрешает вас впускать, – не моя вина. Правда, должен сознаться, я наконец-то отгадал знак… Князь теперь в моей власти. Что ж, до свидания, милостивый государь.

И Хинч услышал язвительный отрывистый смех и звук удаляющихся шагов.

Ясновидец вернулся к профессору в совершенном отчаянии. То, что они оказались абсолютно бессильны, буквально убивало его.

Ждать?! Ждать, пока Майя поплатится жизнью или здоровьем за свой безрассудный поступок?! Ждать, пока Холявицкий отомстит князю, послушному его воле?! Безвольно ждать, пока он сталкивает их обоих в какую-то пропасть, откуда нет возврата?!

– Как она могла?! – в отчаянии шептал профессор. – Как она могла?!

– Вот бы пробраться туда и обезвредить секретаря или даже застрелить, прежде чем он исполнит свои угрозы… – бормотал Хинч. – Это ужасно. Она там одна! Одна!

– Я был в той кухне. Знаю, что это такое. Она не выдержит. Особенно сейчас, когда она истощена, ослаблена психически из-за стольких переживаний. Храни ее Господь!

Освещенный луной замок подавлял их своей мощью. Стены уходили ввысь, в черно-фиолетовое небо. Двое безумцев – и Майя с ними…

– Если Холявицкий покажется в окне, стреляйте, – приказал Хинч, заряжая двустволку.

Он ненадолго закрыл глаза.

Мысль о том, что Майя и старый князь находятся во власти этого сумасшедшего, что мерзкая сила белой комнаты сделалась орудием в руках негодяя, который в своей безумной ревности окончательно утратил человеческий облик, была ужасна. Что же делать?!

В это мгновение он увидел Лещука, который стоял среди деревьев, опираясь на велосипед. Боже, еще один ненормальный!

Неожиданное появление юноши очень не понравилось Хинчу. Несмотря на темноту, было видно, что Лещук бледен как смерть.

– Что вы здесь делаете? Возвращайтесь в Полыку! Вам здесь не место!

– Она в старой кухне? – спросил юноша дрожащими губами. Велосипед упал на землю.

– Ну и что с того? Да! Но вы только помешаете! Уезжайте!

Лещук посмотрел на Хинча:

– Зачем она туда пошла?

– Уезжайте!

– Нет. Она там. Она нарочно пошла туда, чтобы все выяснить. Нельзя ее бросать. С ней будет то же, что со мной, или даже хуже.

– Мы ее спасем, – ответил Хинч, хотя и сам не верил в то, что говорит.

– Нет, – глухо возразил Лещук, – потому что Холявицкий мстит. Это все из-за ревности. Я вижу только один выход. Пусть он запрет меня вместо нее. У него и ко мне есть счеты. Я для него более ценная добыча, чем Майя.

И парень вышел вперед.

– Эй, вы! – крикнул он.

Тишина…

– Эй! – повторил Лещук.

– Что еще? – Секретарь предусмотрительно не показывался в окне. – Кто это говорит?

– Выпустите панну Майю, а я войду в ту комнату.

– Как это?

– Дайте слово, что выпустите ее, – и я останусь у вас. Я тоже хочу посмотреть, что там происходит. Договорились?

Воцарилось молчание.

Лещук справедливо предполагал, что секретарь ненавидит его даже больше, чем Майю. Предложение было заманчивым.

– Нет! – ответил наконец Холявицкий. – Вы хотите пробраться сюда, чтобы напасть на меня. Не верю!

– А если эти господа свяжут меня? Да, пускай они меня свяжут. Вы сможете это проверить – они свяжут меня здесь, перед воротами, на ваших глазах. А потом отойдут, и вы сможете втащить меня в замок и делать со мной все, что пожелаете.

– Дурак! – прошептал Хинч. – Это безумие! Он схватит тебя, а ее не выпустит. Ты этого не выдержишь!

– Выдержу, – упрямо ответил Лещук. – Если она выдержит, то и я тоже!

Хинч, Сколинский и Гжегож окружили его. Они были уверены, что у Лещука опять припадок безумия. Но нет, парень прекрасно отдавал себе отчет в том, что намеревался сделать.

– Разумеется, он ее не выпустит, но это не важно. Если он запрет меня в комнате, Майя по крайней мере будет там не одна! Вдвоем всегда легче! Пускай даже я не смогу ей помочь, ей все-таки будет не так страшно!

Лещук говорил быстро, горячо, желая как можно скорее убедить Хинча и профессора.

– Неизвестно, что ей может там привидеться! Я хочу быть рядом! А если он меня сразу прикончит, значит так тому и быть! Лучшего выхода все равно нет. Если у вас имеется другой вариант, говорите!

Хинч вынужден был признать, что другого варианта нет. Они были абсолютно бессильны.

– Если вы его как следует свяжете здесь, перед воротами, на моих глазах, – раздался голос Холявицкого, – а потом отойдете на двести шагов… Тогда ладно, согласен. Не возражаю. Хочет геройствовать – пускай, я не против.

– Свяжите меня постромками, – сказал Лещук, ложась на землю.

Гжегож бросился к нему:

– Вы что! Да разве можно?! Связать его и отдать, как свинью на убой! Это все равно что убить своими руками! Пусть кто-то другой его вяжет, а я не стану!

– Ни в коем случае! – шептал Сколинский, оттаскивая Хинча. – Не забывайте, что Лещук уже заражен! Если Холявицкий запрет его вместе с Майей в страшной комнате, последствия могут быть непредсказуемыми!

– Давайте же, вяжите меня! – терял терпение Лещук. – Вяжите! Я не боюсь! Если она осмелилась, то и я осмелюсь! Я не страшусь ни его, ни привидений! Вот вам крест, не страшусь! Я справлюсь! Говорю вам – справлюсь! Пусть хоть сам дьявол… Я не боюсь, и ничего он мне не сделает! Ничего!

Хинч провел рукой по лбу.

Эта затея казалась столь же безумной, сколь и безнадежной. Отдать этого парня, связанного и беззащитного, на растерзание разъяренному сопернику?

Кто знает, что он с ним сделает? Предположим, запрет в кухне вместе с Майей – и тогда у Лещука непременно случится новый приступ. А вдруг секретарь разобрался в тайнах белой комнаты лучше их, вдруг его расчеты вернее?

Нет, лишь последняя степень отчаяния могла породить подобную идею! И все же… он начинал верить, что Лещук сможет поддержать и спасти Майю.

Юноша словно бы изменился… Это был уже не тот прежний Лещук, деревенский парень, напуганный духами и чертями и покорно ожидающий новых припадков безумия. Откуда в нем эта перемена?

Хинч оглядел юношу, лежавшего на земле и дожидавшегося, пока его свяжут. Да! Лещук перестал бояться! Было очевидно, что он не боится и не станет бояться, что бы ни случилось. Он не боится! Он дошел до той грани, за которой человек готов на все, готов пойти на любой риск, выдержать даже то, что превосходит его силы.

Что же так изменило его?

– Господа! – сказал Хинч. – Берите постромки и вяжите!

И они принялись связывать Лещука. Когда они закончили и отошли на двести шагов, ворота открылись и секретарь втянул Лещука внутрь, точно паук – муху.

Наступила тишина…

Профессор взглянул на часы.

– Почти два, – сказал он.

Что сталось с Лещуком? Запер ли его Холявицкий в комнате? Что с Майей, которая ждала там? Что с князем?

Муки бессилия! Им оставалось только ждать. Время шло. Когда же наступит рассвет?

– Это бесполезно! – убивался Сколинский. – Мы обрекли их на верную гибель! Если даже они выберутся целыми из той комнаты, Холявицкий все равно прикончит обоих. Он не выпустит их живыми! Это исключено!

Но все же существовал крошечный шанс, что Холявицкий не решится на убийство. Если он запер Лещука в старой кухне, то Майя развяжет его, и тогда они смогут оказать врагу сопротивление. Или секретарь одумается, испугается ответственности… А может, случится что-нибудь неожиданное? Если же они попытаются ворваться в замок, то тогда никаких шансов – Холявицкий выполнит свою угрозу.

Поэтому, объятые страхом и тьмой, они ждали, молясь о спасительном рассвете.

Профессор, живо помнивший свои переживания в старой кухне, упал на колени и, закрыв лицо руками, дрожал всем телом.

– А где Гандрыч? – вдруг спросил ясновидец.

Только теперь он заметил, что крестьянин куда-то исчез. Он-то собирался послать его в деревню – звать людей на помощь.

Внезапно тишину разорвал жуткий крик. Они в смятении замерли. Это кричала Майя.

Окна старой кухни не было видно – его загораживала внешняя стена замка, – но этот крик, свидетельство крайнего ужаса, донесся именно оттуда.

И вновь тишина… мертвая тишина.

– Довольно! – крикнул Хинч. Они бросились к воротам и начали ломиться в них. Створки поддались. Хинч, Гжегож и профессор ворвались в замок и наугад помчались по темным лестницам.

На втором этаже они услыхали стрельбу. Это старый князь палил из револьвера, выкрикивая после каждого выстрела:

– Не позволю! Не позволю! Прочь! Не мешайте! Франек!

Хинч бросился на Гольшанского и повалил его на пол.

Они побежали дальше, к страшной комнате.

Однако дверь, ведущая в маленькое помещение, которое отделяло кухню от остальных частей замка, захлопнулась перед ними, а она была такой же тяжелой и массивной, как и все здешние двери.

Хинч стал колотить в нее кулаками.

Они услышали размеренную, отстраненную речь Холявицкого:

– Погодите! Не торопитесь! Сначала я разберусь с ними, потом с вами, а потом с собой. Отлично…

И секретарь, судя по звукам его шагов, направился в сторону старой кухни. Он не спешил – был уверен, что дверь выдержит, пока он станет разбираться с Лещуком и Майей.

Хинч начал стрелять в дверь из револьвера, а профессор – из двустволки. Это был акт отчаяния. Даже револьверные пули застревали в дереве, что уж говорить о мелкой дроби.

К ним подбежал князь.

– Я запрещаю! Запрещаю! Франек! Франек там! – кричал он. – Франек пришел! Вы хотите его убить! Прочь отсюда, он сейчас выйдет!

Профессор и Хинч как по команде перестали стрелять. Они прислушивались…

Прислушивались – не донесутся ли до них выстрелы Холявицкого или еще какие-нибудь звуки? Что там происходит?..

Время тянулось мучительно.

– Говорю вам, Франек вернулся, он простит! Я видел знак! – бормотал князь.

Вдруг опять раздались шаги – медленные шаги секретаря, и дверь открылась.

Они накинулись на него. Но вместо того чтобы защищаться, Холявицкий тихо, растягивая слова, проговорил:

– Взгляните же, господа… взгляните же… прошу вас…

И, не в силах больше произнести ни слова, он указал в сторону старой кухни.

Тон его был так странен, что все на мгновение замерли.

Дверь старой кухни была полуоткрыта. Хинч, профессор, князь и Гжегож приблизились к ней – и остолбенели.

Майя с Лещуком бесследно исчезли. Вместо них посреди комнаты стоял Гандрыч. Он озирался вокруг, и взгляд его был мутным, словно у человека, который только что пробудился от глубокого сна. И ни намека на полотенце.

– Где они?! – закричал Хинч. – Что вы с ними сделали, убийца?!

Он схватил секретаря за плечи. Но тот – оцепеневший, с вытаращенными глазами – продолжал указывать на Гандрыча, шепча:

– Я ничего не делал!

Внезапно князь упал перед Гандрычем на колени и протянул к нему руки. Лицо Гольшанского было залито слезами.

– Франек, – проговорил он. – Франек!

– Откуда вы здесь взялись? Это вы? Вы – Гандрыч? – спрашивал Сколинский, осознавая всю нелепость своих вопросов.

Но хуторянин ничего ему не отвечал и только, неуверенно обводя взглядом стены, говорил, словно сам себе, в глубоком смятении:

– Я… я уже был здесь… был… когда-то…

А потом он потерял сознание.

Но не успело еще его тело коснуться пола, как Холявицкий с безумным воплем выскочил из старой кухни.

Хинч, профессор и Гжегож застыли тремя немыми знаками вопроса.