Если до сих пор Майя с недоверием относилась к предположениям Хинча, которые казались ей невероятными и даже абсурдными, то после сеанса она изменила свое мнение. Прежде она в глубине души была убеждена, что Лещук либо просто сошел с ума, либо притворяется безумным, опасаясь наказания за содеянное. Однако теперь девушка и в самом деле начинала верить, что он одержим, что им завладела какая-то потусторонняя сила. Все его действия были явно связаны с той комнатой. Лещук оказался заражен какими-то неведомыми флюидами!

Но ведь коли так, то все возможно! Значит, он по природе своей не таков, каким она его представляла, значит, и это убийство, и его прежние странные поступки связаны с воздействием некой внешней силы? А может, он вообще не убивал Малиняка? Может, старика убило все то же зло? Но тогда получается, что Лещук не лгал, обвиняя ее в убийстве? А если он обвинял ее, то… то вдруг именно эта мысль заставила его бежать из Варшавы, вдруг именно из-за нее, Майи, он погрузился в безумие, поддался влиянию комнаты?! А это могло означать, что он ее любит. Однако…

Майя, терзаясь, шагала из угла в угол. Идти к нему или нет? Больше всего девушку мучило, что Лещук с той роковой ночи не выносил ее присутствия, что они оказались разделены. Идти или не идти? А вдруг это ему навредит, вдруг у него снова случится припадок? Но Майя чувствовала, что должна попытаться. Была уверена, что только она сумеет вылечить юношу.

Если он ее любит… Вот бы он ее любил – вот бы действительно именно из-за нее впал в такое состояние! Это бы означало, что его спасение в ее руках и что она для него лучшее лекарство!

И Майя нажала на ручку двери.

Лещук лежал на кровати и даже не дрогнул, когда она вошла. Они молча смотрели друг на друга. Майе стало не по себе.

Каково это – находиться во власти чужой силы? Когда тобой управляют непонятные приступы и в тебе заключен кто-то, могущий в любой момент овладеть твоей душой? Значит, ты ни за что не несешь полной ответственности? Что за ужас, что за нелепость!

– Вы правда думаете, что это я убила Малиняка?

Лещук молчал, но его взгляд оставался тупым и растерянным. Как его убедить? Что ему сказать?

Ей чудилось, будто юноша совершенно перестал ее замечать.

– Может, и не вы, – сказал он наконец, – но мне все равно.

О, эти испуганные, остекленевшие глаза!

– Как же так? – прошептала Майя.

– Ну да. Я все равно пропал, погиб окончательно.

– Я не виновата…

Лещук приподнялся на кровати.

– Вы не виноваты? А кто же тогда виноват? Разве не вы меня искушали всеми возможными способами? Я вам уже сто раз это повторял! Я не от карандаша заразился злым духом, а от вас. Это в вас он сидел с самого начала! Когда вы украли портмоне у Шулька. Когда меня подговаривали. Только из-за вас я подло повел себя в том матче, так что нечего теперь удивляться, что Бог меня покарал.

Майя не знала, что ему ответить. Он был прав. Какой ужасный взгляд! Если бы ее совесть была чиста! Но она, вместо того чтобы приподнять Лещука любовью до своего уровня, презирала его, не доверяла – и сталкивала все ниже.

Как наивно он все объясняет. Мол, это все дьявол, просто дьявол… Хотя, возможно, это и есть самый точный ответ.

Однако больше всего Майю поразило то, что он сказал о бумажнике Шулька.

– Так, по-вашему, я обокрала Шулька?

Майя была близка к тому, чтобы поверить, что это ее рук дело. Она уже ничего не понимала. Значит, он и в этом ее обвиняет?

Но невыносимее всего было его равнодушие! Эта апатия! Этот животный ужас в глазах!

– Не говорите так! – крикнула она. – Это неправда! А впрочем, я вас люблю. Люблю вас! Вы тоже меня любите, я это знаю!

Любой ценой она хотела вырвать его из этого состояния. Неужели она потеряла над ним власть?

– Уйдите, – сказал Лещук медленно. – Не время сейчас для любви. Во мне это сидит, а может, и в вас тоже. Если во мне, то и в вас. Откуда я знаю, вы сейчас со мной говорите или… Я не знаю… точно ли это… вы… Знаете что? Я об одном прошу: приведите ко мне священника, я хочу исповедаться.

Майя вышла.

И не сразу осознала, что это было.

Он обвинял ее – ни больше ни меньше! – в том, что и в ней засело «зло». Злой дух. Так он себе это представлял. Подозревал ее. Боялся. А она боялась его. Не могла преодолеть ужас. Они боялись друг друга.

Майя чувствовала, что Лещук понимает это слишком наивно и буквально. И все же столько чудес и аномалий взвихрилось вокруг нее в последнее время, что девушка уже ни в чем не была уверена.

Они боялись друг друга, и этот страх, черный, суеверный, убивал всякую возможность спасения!

Лещук хочет исповедаться… А вдруг это и есть самое мудрое решение, единственно возможное в их ситуации? Позвать священника… Майя не могла поверить, что на самом деле так думает.

Она упала на колени в коридоре и впервые за много лет стала горячо молиться. Девушка не сумела бы объяснить, кому и о чем она молилась. Но она отчаянно взывала о помощи, умоляла кого-то сжалиться над ней и Лещуком.

Воля Майи была полностью сломлена. Беспомощная мысль ухватилась за одно-единственное желание – чтобы все это наконец закончилось. Не важно как, просто довольно этой муки! Она стояла на коленях в темном углу, спрятав лицо в ладонях. Не замечала, как между пальцами струятся теплые слезы. Затем на нее накатила страшная апатия – столь глубокая, что почти напоминала покой.

Дом, казалось, спал, погрузившись в тишину. Лампа в коридоре светила уже не так ярко.

Что это было? Сон или видение наяву?.. Внезапно Майе показалось, что кто-то поднимает ее и ведет куда-то, ведет сквозь мрак и безмолвие. В пустоте перед ней беззвучно открывались некие двери и тут же захлопывались за ее спиной. Майя догадывалась об этом по тому, как то сгущалась, то рассеивалась тьма. За обступавшими ее стенами все явственнее слышался шум. То ли зов раскачивающихся ветвей, то ли тяжелые волны дождя, бьющие в окно. Все это было одновременно призрачно и реально. Протяни она руки – коснулась бы мокрых стен. Майя откуда-то твердо это знала. И шла вглубь таинственных коридоров без колебаний, доверяя тому, кто ее вел, – кем бы он ни был.

Где-то вдали блеснул огонек. Он все увеличивался, становился ярче. Майя поняла, что это витраж, какие иногда встречаются в коридорах старых монастырей. Хаотичная мозаика цветных стеклышек, собранная без ладу и складу. Сквозь них она должна была что-то разглядеть. Но рисунок трепетал, линии извивались и переплетались, словно змеи. Напрасно девушка напрягала зрение.

В это мгновение Майя поняла, что не спит. Она хотела разбить витраж, но почувствовала, что не может поднять руки. Она держала их возле лица точно так же, как минуту назад, когда молилась. В пальцах пульсировала теплая кровь, они липли к мокрым от слез щекам. Сквозь пальцы Майя ясно видела свет. Но не ровный, как раньше, а разноцветный.

Она точно не спала! Майя даже слышала собственное дыхание, учащенное, иногда прерывающееся судорожным вздохом. И при этом не могла двинуться с места. Словно была парализована.

Тот, кто находился рядом – да, именно он! – наконец сжалился, видя ее борьбу с собственным бессилием. И наверное, толкнул окошко, потому что хаос цветных стеклышек исчез. Майя заглянула в узкое отверстие в толстой стене. Она знала, что увидит там что-то плохое, что-то страшное. Собрала все свои силы, чтобы преодолеть страх. Потому что должна была, во что бы то ни стало должна была увидеть, что там кроется.

Перед ней оказалась словно бы густая завеса. Странное зрелище. Как будто она смотрела на мир откуда-то снизу или сверху, а не как обычно. Да, точно, снизу. По белой комнатке двигались тени каких-то людей в странных ракурсах. Бродили огромные ступни длинных ног. Туловища казались крошечными, а головы будто вовсе отсутствовали. Одно из видений приблизилось к Майе. Наклонилось к ней. Она увидела сквозь завесу очертания лица, будто знакомого и все же настолько изменившегося, что ее пронзила дрожь. (Нет, во сне она бы не почувствовала этой дрожи.)

Кто это был?.. Наверняка Лещук. Кого еще она могла бы здесь увидеть? Глаза, вылезшие из орбит, с огромными белыми яблоками, как у утопленника. Сизое, опухшее лицо, распухшие, черные, как железо, губы.

Ужас.

Две огромные ладони потянулись к Майе. Пальцы, словно кривые когти, хищно сжимались и разжимались. Но не могли схватить. Натыкались на белую завесу. Путались в ней. Рвали ее, дергали – та не поддавалась.

Вдруг в вылезших из орбит глазах блеснул безумный страх. Когти перестали тянуться к ней. Одной рукой – левой – существо схватило себя за горло, сдавило… Черные губы раздвинулись в ужасной судороге, обнажив зубы. Другая рука трепетала в воздухе, как крыло подстреленной птицы. Призрак пошатнулся. Некоторое время он беспомощно покачивался, а затем внезапно рухнул, лицом к Майе.

Она услыхала слабый, приглушенный крик. Свой крик. Но в нем было больше изумления, чем ужаса. Потому что в этот момент она поняла: жуткий призрак – это не Лещук.

Кто-то знакомый. Кто?.. Боже, кто это был?.. Да ведь это Гандрыч!.. Точно, Гандрыч.

Видение исчезло. И все же лицо призрака еще оставалось в памяти Майи. Она не могла ошибиться, хотя черты его были чудовищно искажены.

Внезапно вся эта странная картина растаяла. Завеса, белая комната, людские тени… Лишь воспоминание о лице Гандрыча не желало уходить. Откуда здесь взялся Гандрыч?

Майя по-прежнему пребывала в каком-то полусне, но не хотела из него вырваться. Ее мучило неутоленное любопытство. Она ждала, не начнет ли перед ней разворачиваться продолжение видения, которое что-то прояснит, дорасскажет. Кто вел ее, Майю, по этим коридорам? Зачем показал ту комнату – тоже ведь отчего-то знакомую, подобно тому как знакомо было ей лицо Гандрыча?

Но под сомкнутыми веками больше ничто не желало появляться. Зато возвращалось осознание места и времени. Прошло ощущение оцепенения. Снова возникла боль в усталых коленях и сведенных судорогой пальцах. Мысль, окончательно пробудившись, опять начала работать, принеся с собой тревогу.

Если все это не было сном, что означало это видение? Откуда оно пришло к ней?.. Обрывки воспоминаний не могли сложиться в такую логичную цепочку. Впрочем, точно ли это воспоминания?.. Подземный коридор, ведущий в замок, комната, уже когда-то виденная во сне, лицо Гандрыча? Почему именно Гандрыча, а не Лещука? Почему призрак душил неведомую силу своей собственной рукой, причем именно левой?

Майя все бы отдала за то, чтобы рядом оказался человек, который помог бы ей разобраться. Одной ей было не разгадать эту тайну. Усталость, нервное истощение – это могло бы объяснить сон и сонные грезы. Но ведь она не спала… Неужели это было предчувствие, воплотившееся в видениях, подсказанных разгоряченным воображением?.. Что же оно предвещало?..

«А Лещука там не было! – констатировала она про себя с изумлением. – Хорошо это или плохо?.. Его уже не было или он вообще пребывал за пределами этих кошмаров?..»

Прежде чем Майя сумела убедить себя успокоиться и не придавать значения этим видениям, в глубине коридора послышались тихие шаги. Кто-то шел к ней.

– Пан Холявицкий приехал, – услышала она за спиной неуверенный голос Марыси.

Девушка вскочила. Что ему нужно? Принять его или нет? Но вдруг в замке что-то случилось?

Холявицкий извинился, что явился в такой поздний час, но ему непременно нужно поговорить с ней о важном деле.

Глаза у бывшего жениха блестели, как в лихорадке.

– Пойдем в парк, – предложила Майя, и вот они уже стояли среди высоких деревьев, погруженных в темно-синюю бездну неба.

– Прежде всего хочу тебе сказать, – почти беззвучно произнес секретарь, – что я больше не враг вам – ни тебе, ни Лещуку. Я сдаюсь. Я сильно изменился со вчерашнего дня. Сейчас ты в этом убедишься. Но прошу сохранить все в полной тайне. То, что я скажу, очень важно.

– Хорошо.

– Ты знаешь о старой кухне в замке и о том, что там происходит?

– Знаю.

– Тогда слушай. До сих пор никто не осмеливался остаться там на ночь. Я тоже до недавнего времени не мог на это решиться. Но позавчера – решился…

Холявицкий глубоко вздохнул.

– Теперь я знаю, что происходит с этим полотенцем, – сказал он. – И специально приехал, чтобы сообщить тебе об этом, потому что… это связано… с тобой.

Майя вздрогнула. С ней? Правду ли он говорит? Но откуда ему известно, что она замешана в этом деле? Ведь если он и слышал о болезни Лещука, то не мог знать ее причин. А может, Сколинский проболтался? Нет, невозможно.

Впрочем, достаточно было взглянуть на секретаря. Если раньше Холявицкий напоминал призрака, то теперь он выглядел как сама смерть.

Майя почувствовала, что у нее сжалось горло.

– О чем ты? – нашла в себе силы спросить она.

Но Холявицкий покачал головой.

– Я не могу рассказать, – прошептал он. – Нельзя… не могу. Даже не спрашивай. Скажу только, что это касается тебя и Лещука… Ты должна сама пойти и увидеть!

– Я?

– Да. Потому что никто, кроме тебя, этого не поймет. Это касается тебя и его. Послушай, что это значит?! Неужели это возможно, что ты… что он…

– Что?

– Ничего! Ничего! Иди. Сама увидишь. Но ты должна пойти сегодня. Сейчас же. От этого зависит буквально все! Его жизнь и… больше, чем жизнь!

– Я не понимаю! Объясни мне!

– Не спрашивай! Но если ты не пойдешь туда, его не спасти!

Майя металась между недоверием и ужасом, между яростью и бессилием…

Она не верила Холявицкому. Чувствовала какой-то подвох.

Почему он взял на себя роль их ангела-хранителя – ее и Лещука? Майя знала, насколько ревнив ее бывший жених.

Но откуда ему знать все это? Может, он хочет заманить ее в ту комнату? А может, говорит правду?.. Загадочные, туманные слова Холявицкого сводили девушку с ума… Усиливали ее сомнения!

В конце концов она поняла, что должна пойти в замок и увидеть, что там происходит. Пока она этого не сделает, не знать ей ни уверенности, ни покоя. Она и Лещук так и останутся рабами этой тайны, рабами каждого, кто захочет ими манипулировать… или же рабами собственного разбушевавшегося воображения. Будут бояться друг друга. Ни в чем не смогут быть уверены. Если раньше недоверие убивало в них любовь, то что же станется с ними теперь, когда они и в самом деле не знают, кто они такие?

Итак, пойти, увидеть и наконец выяснить, что это такое, – да, только так она сможет спасти себя и его! Но что, если Холявицкий намеренно заманивает ее? Вдруг она увидит там то, чего не сумеет выдержать? А может, там ничего и нет, может, отвергнутый жених задумал отомстить? Достаточно взглянуть на него, на его безумные глаза и лицо…

– Ты хочешь, чтобы я пошла туда прямо сейчас, с тобой?

– Да, сейчас самое время. Завтра может быть слишком поздно.

Майя улыбнулась:

– Неужели? Ну хорошо. Значит, едем.

Она пошла за пальто.

А оказавшись в своей комнате, снова пережила мгновение дикого ужаса.

Майя прижалась лбом к стене – ей казалось, что она вот-вот лишится чувств. Но девушка пересилила себя. Сознание, что она должна спасти Лещука, что она жертвует собой ради него, придало ей сил.

– Я готова, – спускаясь по лестнице, сказала она Холявицкому, который ждал ее, уставившись в землю.

За всю дорогу они не проронили ни слова. С каждым ударом копыт Майя все больше уверялась в том, что секретарь желает ей зла и готовит месть. Но она больше не могла выносить все это! Бояться той комнаты, зависеть от нее, ничего не знать, жить как в тумане, в какой-то пелене.

Увидеть! Убедиться! Проверить! Узнать, наконец! Собственная судьба стала ей безразлична. Слишком многое она уже пережила.

Майя поняла, что в жизни бывают моменты, когда человек должен найти в себе предельную смелость и решиться на предельный риск, если хочет спасти свое достоинство и свою душу.

– Сюда, – сказал Холявицкий, ведя ее по анфиладе комнат.

Он открыл тяжелую кованую дверь и посветил фонарем.

– Сюда.

Майя подняла голову.

Она увидела белую комнату – ту самую, которая являлась ей во сне. На крюке – пожелтевшее, запыленное полотенце. Ага, это оно. Да, немного дрожит… едва заметно…

– Ясно… – сказала девушка. И удивилась звуку собственного голоса.

Холявицкий взял ее за плечи.

– Останься здесь, – сказал он. – Присядь вот сюда, на кровать – и жди. Прощай…

Он понизил голос.

– Ты этого не выдержишь, – прошептал он. – Не выдержишь!

Лицо Холявицкого исказилось, превратившись в жуткую, зловещую маску.

Майя хотела оттолкнуть его. Но он сам со всей силы толкнул девушку на кровать, а потом выскочил из комнаты, захлопнул и запер тяжелую дверь.

Нечего было и пытаться ее открыть.

В комнате стало абсолютно темно. А Холявицкий говорил ей через дверь:

– Я еще здесь. Но вот-вот уйду. Уйду и оставлю тебя одну. И тогда ты увидишь – увидишь нечто такое, чего не сможешь выдержать! Если только еще раньше не сойдешь с ума от страха. Ну все, я ухожу. А ты остаешься…

Его шаги затихли вдалеке.