Тем временем Хинч не прекращал своей лихорадочной деятельности. Он единственный из всех этих бесконечно уставших и растерянных людей сохранял нерастраченную психическую энергию и волю к сопротивлению. Провидец понимал, какая ответственность на нем лежит. Необходимо прояснить ситуацию! Исследовать все, что недостаточно понятно, пройти по каждому следу – таков был метод, который он избрал.

И Хинч написал письмо в Варшаву, в следственные органы.

В связи с чрезвычайно срочными делами я, к сожалению, не могу лично связаться с господином судьей, однако считаю своим долгом поделиться догадкой, которая посетила меня в связи с убийством Малиняка. Как известно, текущая версия следствия заключается в том, что убийца проник через окно. Но остается невыясненным, почему он использовал петлю. Кроме того, положение тела и, в частности, расположение головы убитого вызывают у полиции множество вопросов.

Итак, я настоятельно советую подвергнуть тщательному осмотру стену между комнатой Малиняка и прихожей. Допустите на мгновение гипотезу (не смущаясь ее кажущейся нелепостью), что убийца набросил петлю на шею спящего Малиняка, протянул веревку через щель в стене, затем переместился в прихожую и оттуда затянул ее. Затем отрезал веревку у самой стены и протолкнул ее обратно в спальню Малиняка.

Я отлично понимаю, что изложенное выше предположение, само по себе довольно фантастическое, кажется совершенно невероятным из-за того, что дверь комнаты Малиняка была заперта изнутри, а значит, убийца вроде бы не мог войти и набросить петлю. Если же он проник через окно, то не мог попасть в прихожую. Тем не менее я полагаю крайне важным следовать этой гипотезе, поскольку абсолютно убежден в том, что именно так дело и обстояло. Прошу также немедленно уведомить меня о результатах осмотра помещения, что облегчило бы мою дальнейшую работу. Остаюсь и прочая, и прочая.

Хинч решил рискнуть и поставить на свой авторитет.

Около пяти часов дня прибыл Сколинский.

– Наконец-то! – сказал Хинч. – Я вас ждал! Позаботьтесь о нашем пациенте, а я поеду к Гандрычу. Это не самая малая из загадок, которые нам предстоит разгадать.

– Не знаю, правильно ли я делаю, покидая замок, – проговорил профессор. – Холявицкий сегодня не вышел к обеду. Велел передать, что болен. Боюсь, он что-то замышляет.

– Скоро мы займемся этим господином вплотную, – ответил ясновидящий. – А заодно и комнатой с привидением.

– Вы хотите объявить войну полотенцу?

– Разумеется! Там источник зла, и мы должны до него добраться. Если Холявицкий станет мешать – нейтрализуем его силой. Тут уж не до церемоний! Однако прежде мне нужно собрать максимум информации и – самое важное – укрепить психически Лещука и Майю. Тогда мы отправимся в замок и просто уничтожим полотенце.

– Но это может повлечь за собой непредсказуемые последствия! – воскликнул Сколинский.

– Ничего не поделаешь. Впрочем, посмотрим. Сегодня вечером я проведу один эксперимент, от которого многое зависит.

Сколинский остался с Лещуком, который снова впал в оцепенение и лежал на кровати без движения.

Майя не выходила из своей комнаты. Профессор шагал туда-сюда, полный дурных предчувствий, – он беспокоился за князя и с тревогой думал о внезапном недомогании Холявицкого.

К вечеру вернулся Хинч.

– С этим человеком что-то нечисто, – доложил он Сколинскому результаты своей инспекции. – Его жена не подпустила меня к нему. Не знаю, почему она вдруг стала такой строптивой. Но я навел справки в соседней деревне. Оказывается, Гандрыч приехал сюда из Люблина лет десять назад, уже вместе с супругой. Она из местных, но служила в Люблине, где познакомилась с Гандрычем и вышла за него. Когда ее отец умер, они вернулись, чтобы заняться хозяйством. У Гандрыча родни здесь нет, и толком никто о нем ничего рассказать не может.

– Ах, если бы нам наконец удалось обнаружить этот знак! – простонал историк, озабоченный судьбой князя.

– Профессор, – сказал Хинч, – вечером мы предпримем решающую попытку. Оставайтесь на ужин. Возможно, сегодня завеса тайны приоткроется.

Он питал серьезные опасения по поводу предстоящего эксперимента, который мог закончиться плачевно. Провести спиритический сеанс с Лещуком в качестве медиума? Погрузить его в транс и таким сомнительным путем попытаться получить более четкое представление о силах, которые им овладели… Это была крайне опасная игра, которая могла стоить парню здоровья и даже жизни. Никто не мог предсказать ход такого сеанса. И все же Хинч решился, надеясь пробить брешь в окружившем их мраке. А вдруг эксперимент удастся? Медиумический характер явлений в страшной комнате позволял на это рассчитывать. Вот только, к отчаянию Хинча, придется, за неимением других кандидатов, прибегнуть к помощи дамочек. Ясновидца пробирала дрожь при мысли, что эти дурочки будут участвовать в столь рискованном предприятии.

После ужина он предложил:

– Ну что? Пожалуй, устроим небольшой сеанс. Чтобы скоротать вечерок.

– Ах! – воскликнули докторша и Гнетунская.

А последняя еще и добавила:

– Я охотно буду медиумом.

– Нет, у меня есть медиум получше. Я потому и предлагаю сеанс, что чувствую: Лещук – превосходный медиум. Мы попросим его поучаствовать.

Гнетунская с докторшей были на седьмом небе от счастья. Сеанс, да еще и с Лещуком!

Они выбрали уютный угловой кабинет с круглым столом. Задернули шторы, сбоку поставили неяркую лампу – таковы были скромные, но столь волнующие приготовления.

Хинч объяснил Лещуку, что́ собирается с ним сделать. Тот не возражал. Хинч даже не подозревал, до какой степени Лещук испугался, услыхав, что находится во власти каких-то таинственных сил. Эта новость, которая могла бы потрясти и более образованного человека, простого паренька прямо-таки раздавила. Значит, в него вселился дьявол? В тонкости Лещук не вдавался. Если потусторонние силы – значит сам дьявол. Он не верил. Не мог поверить. Но все свидетельствовало в пользу этого предположения. Так или иначе, в нем сидело что-то ужасное, Лещук это чувствовал.

И отвращение, смешанное со страхом перед самим собой, лишило его последних сил.

Майя не станет участвовать в сеансе – ее присутствие было невозможным из-за Лещука.

– Приготовьте все, какие только сможете раздобыть, средства для того, чтобы можно было привести человека в чувство и перевязать раны. И ждите в соседней комнате, – распорядился Хинч.

– Раны?

– Да. Неизвестно, что может произойти.

Все расселись вокруг стола. По правую руку от Лещука – Хинч, по левую – профессор, далее обе дамы и молодая пара. Приготовили бумагу и блюдце. Хинч подходил к делу очень осторожно. Для начала он решил провести обычный сеанс с блюдцем.

– О-о-о, движется, – прошептала перепуганная докторша, увидев, как после четверти часа нервного ожидания блюдце дрогнуло и заскользило по бумаге.

Если докторша относилась к этому с благоговейным страхом, то панна Гнетунская, напротив, в глубине души была убеждена, что все это «липа», «фокусы» и «обман», и потому всячески гримасничала и презрительно надувала губы.

Однако блюдце двигалось по бумаге все быстрее и решительнее. Вдруг оно остановилось, указав нанесенной Хинчем черточкой на букву Я. За ней очень скоро последовали М, А.

– Яма, – шепотом прочитала докторша.

– Не подсказывайте, – одернул ее ясновидящий.

А блюдце все повторяло одно и то же слово. Оно бесновалось. Металось по бумаге, выскальзывая из пальцев участников сеанса, и твердило:

– Ямаямаямая…

– Как тебя зовут? – спросил Хинч.

Резкое движение блюдца.

– Фрая.

– Фраер, – насмешливо передразнила Гнетунская.

– Яфрама, – простучало блюдце.

– Повтори! – приказал Хинч, который с напряженным вниманием пытался вникнуть в смысл этого бормотания.

– Фраяма, – ответило на этот раз блюдце и тут же добавило: – Нет.

– Не хочешь говорить?

– Нет.

– Почему?

– Свинец, – сообщило блюдце и замерло.

– Упрямится, – прошептала докторша.

– Даже если оно снова начнет двигаться, то все равно ничего нам не скажет, – проговорил слегка охрипшим голосом профессор, – потому что черточка стерлась.

– Как так?

Это была правда. Черточка, которую Хинч нарисовал карандашом на блюдце, почти стерлась.

– Свинец, – повторил Хинч и встал. – Подождите-ка, я принесу карандаш.

– У меня есть карандаш, – сказала Гнетунская.

Но Хинч, словно не слыша ее, вышел и спустя мгновение принес небольшой черный карандаш. Провел им новую черточку на краю блюдца, и все снова склонились над столом.

Тут докторша вдруг перепугалась:

– Я ухожу!

– Не разрывайте цепь! – грозно воскликнул ясновидящий. И в тот же миг блюдце снова пришло в движение. Словно взбесившись, оно металось по столу, дергалось, съезжало на самый край, грозя упасть и разбиться. Это была ярость. Неистовство столь безрассудное и в то же время очевидное, что у всех возникло ощущение, будто перед ними находится какой-то охваченный паникой зверек.

В этот момент Сколинский сказал:

– Он спит.

Все взглянули на Лещука. Он и в самом деле уснул – лицо было мертвенно-бледным, на лбу выступили капельки пота, – и сон этот был глубоким. Губы его сделались сизыми, почти черными.

– Не разрывайте цепь, – тихо приказал Хинч.

Впрочем, слова были излишни. Никто не шевелился. Все завороженно ждали. В комнате слышался треск электрических разрядов. Блюдце поднялось в воздух на полметра, а затем упало и вдребезги разбилось.

– Кто ты? – спросил ясновидящий.

Этот странный вопрос имел под собой основания. Черты Лещука совершенно изменились. Нос заострился, лицо стало худым и чужим, окутанным аурой страшной ненависти. Почерневшие губы раздвинулись, обнажив зубы, тело начало пульсировать. Не дрожать, а именно пульсировать – так, по крайней мере, казалось в полумраке наблюдавшим это участникам сеанса.

– Ты хочешь знать? – спросил Лещук голосом, который не был его голосом. – Хорошо. Хорошо. Я тебя прощу. Увидишь. Сейчас увидишь. Сначала себя, потом тебя.

Он вырвал руку и поднял ее, проведя пальцем себе по горлу:

– Вот так я тебя прощу! Вот так прощу себя и тебя!

Он вырвал вторую руку, встал, шатаясь, и начал обеими руками совершать странные движения. Как будто что-то засовывал себе в рот. А затем лицо его побагровело, и он рухнул на пол. Захрипел…

У докторши сделался нервный припадок, она упала со стула. Молодые супруги попросту сбежали. Хинч и профессор бросились на помощь Лещуку. Но как ему помочь? От чего спасать? Лещука душило что-то незримое – казалось, здесь ничего невозможно сделать.

Хинч лихорадочно пытался разбудить Лещука. И наконец, когда все уже думали, что он умер, усилия ясновидящего возымели действие: парень очнулся и тут же перестал задыхаться. Теперь он дышал глубоко и ровно.

– Где я? – прошептал Лещук.

Его перенесли наверх. Дом словно вымер. Перепуганные постояльцы пансиона укрылись в своих комнатах.

– Где Майя? – вдруг спросил профессор. Они начали звать ее, но девушка не откликалась. Она должна была ждать в маленькой гостиной. Хинч обнаружил ее лежащей на полу без сознания.

Девушку быстро привели в чувство.

– Что с вами?

– Я упала в обморок.

Она ничего не помнила. Только то, что сидела здесь, как ей и велели. Больше ничего. Хинч с облегчением выдохнул, осмотрев небольшие ранки, которые Майя получила при падении.

– Ну, могло закончиться и хуже – для вас обоих.

– Ваш эксперимент удался? Вы что-то узнали?

– Тихо, тихо. Отдохните немного, а мы тем временем все обдумаем.

Хинч зашел к Лещуку, который, совершенно измученный, лежал на кровати. Он ни о чем не спрашивал. В его глазах, широко открытых и неподвижных, застыли смертельные, почти животные тоска и тревога. Хинч попытался сказать ему несколько успокаивающих слов, но юноша нервно проговорил:

– Молчите. Не хочу знать. Ничего не хочу!

«Плохо дело, – подумал ясновидящий. – Долго он так не выдержит».

Они с профессором, не отходя от дверей комнаты, подробно обсудили сеанс.

– Мне кажется, дорогой профессор, – говорил ясновидящий, – что мы присутствовали при некой сцене, которая разыгралась в старой кухне. Лично у меня почти нет сомнений. В Лещука вселился Франек.

– Разве такое возможно? – прошептал профессор.

– Да, подобное случается во время сеансов. Впрочем, не стоит сразу относить случившееся к области сверхъестественного. Мы не знаем, как это происходит, потому что не до конца понимаем свойства собственной психики, но на сеансах через посредство медиумов порой проявляются другие личности. В данном случае это Франек.

– Да. Такое можно было предвидеть.

Профессор достал фотографию. В самом деле, Лещук теперь напоминал Франека.

– По-моему, мы уже знаем, что случилось в тот роковой день в старой кухне, – продолжал Хинч, – и, думаю, вы со мной согласитесь. Мы присутствовали при последнем разговоре Франека с князем; разговоре, во время которого юноша совершил самоубийство. Он покончил с собой при помощи того самого полотенца – засунул его себе в рот и обмотал им шею, мы все это видели. То есть задушил себя полотенцем на глазах у несчастного князя. Это объясняет движения Лещука во время сеанса. Почему князь не помешал ему? Быть может, его парализовал ужас? А может, он физически не сумел этого сделать?.. А вот этот жест, когда Лещук провел пальцем по горлу, – вдруг задумчиво произнес ясновидящий, – как вы думаете, не тот ли это знак, который мы ищем?

Но профессор лишь пожал плечами:

– Я тысячу раз испробовал этот жест с князем и Зюлковской – никакого результата. И потом, это ведь не было знаком прощения. Скорее угрозой.

И профессор повторил жест Франека, но внезапно замер.

– Нет, не совсем так, – пробормотал он.

– Он сделал это иначе, – подтвердил Хинч, в свою очередь пытаясь воспроизвести жест Франека-Лещука.

– Нет, не так.

– А как же?

Оба стояли в растерянности. Вдруг Сколинский воскликнул:

– Левой рукой!

Да, в этом заключалась разница. Был ли Франек левшой? В любом случае такой жест Сколинский еще не пробовал.

– Я еду к Зюлковской! – воскликнул профессор. – Нужно это проверить.

– Я поеду с вами. – Хинч не слишком доверял проницательности профессора.

– Не лучше ли вам быть здесь? Оставить их вдвоем – после такого потрясения?..

Но ясновидящий не разделял опасений Сколинского.

– Мы поедем на бричке. За час обернемся. Если уж они благополучно пережили сеанс, пока им ничего не угрожает.

На всякий случай Хинч дал Майе подробные инструкции, велев следить за Лещуком, но ни в коем случае не заходить в его комнату.

Непосредственный надзор за больным он поручил Марысе. После этого профессор с Хинчем отправились в сторожку, где остановилась экономка. По дороге они обсуждали оставшиеся невыясненными моменты сеанса.

«Яма»? Что за яма, о которой твердил Лещук? О какой яме шла речь? И почему потом медиум дополнил это слово слогом «Фра»? «Фра» – то есть Франек? Была ли это какая-то яма Франека? Хинч и профессор терялись в догадках. Яма – Фраяма – ямая… Какой смысл крылся в этой тарабарщине?

– «Я Майя», – сказал Хинч. – Но почему «Фра»? А может… Фраяма… «Фра» – Франек. «Я» – то есть он, Лещук. «Ма» – Майя. Погодите, погодите… Неужели медиум хотел таким образом подчеркнуть связь между этими тремя персонажами? Фраяма – то есть существо, состоящее из них троих: Майя, Лещук и Франек, вместе взятые? Можно толковать так, можно иначе. До чего же мало мы знаем о мире и о себе самих!

Зюлковскую дома они не застали. Пришлось довольно долго ждать, пока экономка – в черной шали и огромной шляпе – не вернулась наконец из Копшивы. Увидев профессора, она с отвращением сплюнула.

– Что? Опять вы с этими знаками? Я ничего не помню! – вскричала она. – Оставьте меня в покое, ради бога!

– Минуточку! А это вы помните?

Профессор сделал жест.

– Нет! – крикнула она. – Не помню! Еще чего! И зачем только я сюда приехала?!

– Попробуйте вспомнить. Может, что-то похожее?

– Ага, как же! В огороде бузина, а в Киеве дядька!

Им ничего не оставалось, кроме как сесть в бричку и уехать. Профессор был раздосадован, а Хинч не слишком поверил Зюлковской.

– Экономка что-то скрывает. Вы заметили, как она растерялась в первое мгновение? И потом, если она тогда несла поднос с едой, то, скорее всего, держала его правой рукой. Значит, свободна была только левая, и если она сделала какой-то жест, то именно левой рукой.

– Я выйду здесь, – сказал профессор, когда они добрались до дороги, ведущей к замку. – Самое время возвращаться на дежурство. Но кто это там? Гжегож?

В свете луны они увидели бегущего к ним и машущего руками Гжегожа. Профессор с ясновидящим выскочили из брички.

– Что-то случилось?

– Я вас повсюду искал. Даже в Полыке побывал.

– Что произошло? При этом господине можешь говорить свободно.

– Плохи дела! Да хранит нас Бог! Я бежал предупредить, потому что все очень плохо.

– Да что плохо-то?

– Пан секретарь всю ночь в старой кухне просидел!

Эта новость ошеломила Сколинского и Хинча. Холявицкий – и в старой кухне?

Гжегож в нескольких отрывистых фразах изложил ситуацию:

– Еще вчера я заметил, что с паном секретарем что-то неладно: он все бродил по замку да улыбался, а к князю даже не наведался.

Ночью я заглянул к нему в комнату, а там пусто. Ну, я подумал, что он куда-то отлучился или еще чего… Под утро снова зашел – постель не тронута и никого нет. А сейчас меня что-то дернуло проверить старую кухню. Смотрю – постель смята, будто кто-то на ней лежал.

– Ну?!

– Я сразу к секретарю, а он только рассмеялся, но как-то так… странно… Кажется, будто совсем рехнулся! «Ты, Гжегож, мне не мешай, – говорит, – мне счеты свести надо». А потом велел подать коня и был таков. Я подумал – надо к пану профессору в Полыку бежать скорее, потому что плохи дела! Но встретил тут одного мужика, и он сказал, что господа, мол, по этой дороге поехали, вот я вас и ждал. Надо срочно что-то делать, не то беда будет! Князь один в замке остался!

Хинч и профессор переглянулись.

– Неужто он совершенно лишился рассудка? – пробормотал профессор.

– Все возможно! – сказал Хинч. – Хуже всего то, что все возможно! Вы с Гжегожем немедленно возвращайтесь в замок. Берегите князя. Я еду в Полыку. Плохо, что мы оставили их одних.

– Что вы задумали?

– Если Холявицкий начнет пакостить, придется его связать. Надо попасть в замок и войти в старую кухню. Мы выбросим это полотенце, сожжем его, уничтожим, чего бы это ни стоило, ибо другого выхода нет! Так дальше продолжаться не может! Я больше не позволю шантажировать себя этой тряпкой, пускай даже в ней засел сам дьявол!

Хинч стегнул лошадь, и бричка понеслась в Полыку. Он не знал, чего ожидать, но был готов ко всему.

Ясновидящий приехал в усадьбу около одиннадцати вечера. Его удивило, что собак еще не спустили.

– Где панна Майя? – спросил Хинч у служанки.

– Панна Майя уехала с паном Холявицким и велела передать вам это письмо.

Хинч вскрыл конверт.

Уважаемый пан Хинч, прошу меня не искать. Вернусь утром.

– Долго пан Холявицкий здесь пробыл?

– Нет, недолго. Поговорил с барышней в саду, а потом барышня уехала с ним на линейке. Да, еще старая госпожа из Варшавы приехала!

Тут в дверях и в самом деле появилась пани Охоловская – печальная, с синяками под глазами.

– Не могли бы вы объяснить мне, что здесь происходит? – спросила она.

Только сейчас Хинч заметил всеобщий переполох. Прислуга тащила чемоданы. В глубине дома мелькнули Гнетунская, докторша и Шимчик – все в дорожном платье.

Пани Охоловская развела руками.

– Я только четверть часа как из Варшавы, – сообщила она. – Ездила туда из-за этой ужасной истории с Малиняком. Майю не застала, приехала обратно. Говорят, вы ее привезли. Но что же тут творится? Все хотят покинуть пансион, причем немедленно, ночным поездом! А где Майя? Вы бы, – обратилась она к подошедшим чиновнице, докторше и советнику, – хоть до завтра подождали.

– Исключено! – отрезала Гнетунская. – Я получила срочное известие. Вынуждена ехать немедленно!

– А я составлю вам компанию! – воскликнула докторша.

– А я позабочусь о вас обеих, – добавил советник.

Молодые супруги тоже собирались в путь. Никто не желал оставаться на ночь в Полыке.

– Паника, – констатировал Хинч, безуспешно пытаясь подыскать для пани Охоловской какое-нибудь приемлемое объяснение. – Боюсь, это я виноват, – признал он наконец. – К сожалению, людей пугают мои… ну, некоторые мои особенности, о которых вы, вероятно, слыхали. А кроме того, я был настолько неосторожен, что после ужина устроил небольшой спиритический сеанс. Вероятно, это и вызвало массовый исход ваших постояльцев.

– Где Майя? – повторила пани Охоловская, словно не слыша Хинча.

Тот же самый вопрос терзал и ясновидящего.