Показательный матч в Сколимове, состоявшийся через два дня после переезда Малиняка, Майи и маркизы в Констанцин, собрал толпы зрителей. Хотя он и не был особенно ярким событием в мире спорта, выходной день и прекрасная погода привлекли множество варшавян, не говоря уж о местных жителях и их гостях.

Трибуны были заполнены под завязку. Такие матчи, воспринимаемые скорее как зрелище, развлечение, когда над игроками не довлеет бремя ответственности, часто доставляют и им, и публике больше удовольствия, чем серьезные представительные турниры.

Нередко на таких второстепенных мероприятиях, где можно рискнуть без того, чтобы тебя обвинили в легкомыслии, и случаются наиболее удачные удары.

А кроме того – приятная прохлада под деревьями, зелень, солнечные блики, доносящиеся издалека звуки оркестра. Все были в прекрасном настроении и пили лимонад, который разносили замурзанные мальчишки.

Разумеется, украшением матча был Врубель, чемпион Польши, который начал с того, что, к восторгу своих поклонников, разгромил Липского в одиночной игре. После перерыва должен был состояться смешанный парный матч: Врубель с Антонувной против Майи и Клоновича.

Антонувна, которая была гораздо слабее Майи, несколько уравнивала шансы, но все равно никто не сомневался, что Врубель, находящийся на пике формы, побьет соперников. Правда, Клонович с его приемчиками и опытом в парной игре был значительно сильнее, чем в одиночной.

– Ну все, хватит уже, поехали! – подгонял игроков Ратфинский, а зрители хлопали и свистели, выражая восторг и нетерпение.

– Я сегодня в ужасной форме, – на всякий случай предупредил Клонович. – Все утро болела голова.

– Я заметила, что ты бледен как смерть! – сочувственно сказала Антонувна, что вызвало смех, поскольку загар Клоновича был почти кофейного оттенка.

Все знали о его истериках и капризах перед каждым публичным выступлением.

Вот Врубель – тот действительно нервничал, хотя матч был для него пустячным, а четверть часа назад он показал отличную игру. Теннисист нервно жонглировал ракеткой и нетерпеливо оглядывался.

– Пошли! – сказал он.

Их встретили аплодисментами. Первые удары не принесли никаких особых сюрпризов – головы зрителей ритмично поворачивались вправо-влево, – и вдруг Майя поскользнулась и упала. Клонович бросился к девушке, но та уже вскочила. Однако, сделав несколько шагов, захромала.

– Ох, я, кажется, вне игры, – сказала девушка.

– Что случилось?

– Лодыжка болит. Какой уж тут теннис…

Все замерли в замешательстве.

– Что же теперь делать? У нас нет запасного игрока! – воскликнул Ратфинский. – Матч летит к чертям! Вы хоть ничего себе не повредили?

– Нет, ерунда. Потянула связку.

– Клоновичу придется играть с Врубелем одиночный.

– Что? Я? Исключено! Я не в настроении!

– Нельзя прерывать матч. Публика заплатила деньги!

И Ратфинский, поднявшись на судейскую вышку, объявил:

– Дамы и господа! Панна Охоловская повредила ногу и играть не сможет. Поэтому состоится одиночная игра, Врубель – Клонович.

Но это решение было встречено свистом и протестами. Клонович был слишком слабым соперником для Врубеля. Кроме того, публика его не любила.

Зрители, кто поскандальнее, принялись вопить:

– Не хотим! Долой Клоновича!

– Невоспитанное быдло! – прошипел Клонович.

Майя, прихрамывая, подошла к нему.

– Возьмите Лещука, – сказала она. – Он играет не хуже меня. Вон, на трибуне.

– Какого еще Лещука?

– Ну, того, с которым ты играл три гейма на пробу.

– А! – вмешался Ратфинский. – Но он же совершенно беспомощный.

– Я много раз с ним играла, он лучше меня! Можете смело рискнуть. Тогда он был совершенно деморализован Клоновичем! Я за него ручаюсь, – горячо упрашивала Майя, и Клонович, устрашившись перспективы одиночной игры с Врубелем, проявил несвойственную ему сговорчивость. Впрочем, после тех трех геймов всухую Лещук вовсе не казался ему опасным соперником.

– Что ж, это идея. В конце концов, замена экстренная. К тому же я тогда действительно немного его смутил. Если окажется, что он совсем никуда не годится, пусть Врубель играет только на меня, как-нибудь выкрутимся. Но согласится ли он?

Они с Майей подошли к трибуне и окликнули Лещука. И тут Клонович и Ратфинский сразу поняли, что это за история с якобы подвернутой ногой. Все было видно невооруженным глазом. До них, конечно же, донеслись слухи о подозрительных приключениях панны Охоловской, и вот теперь все подтверждалось. Если и был у нее какой-то сомнительный роман, то явно с этим Лещуком!

– Фи! – с отвращением проговорил Ратфинский.

Но отступать было уже поздно. Публика теряла терпение.

– Дамы и господа! – объявил капитан. – Вместо панны Охоловской будет играть пан Лещук.

– Кто?!

– Не хотим!

– Начинайте!

– Долой! Долой! Быстрее, бы-стре-е, бы-стре-е, бы-стре-е! – начали скандировать трибуны, опьяненные собственным ревом и летним зноем.

Под эти крики игроки и вышли на корт. Лещук с Клоновичем против Врубеля и Антонувны. Клонович вполголоса давал Лещуку указания:

– Главное, не мешайте мне! Старайтесь держаться в тени!

Мощная подача Врубеля прервала этот инструктаж. Игра началась.

Клонович не сумел отбить.

Лещук – тоже.

– Тридцать – ноль, – объявил судья.

Клонович снова не сумел отбить.

– Сорок – ноль.

– Нет игры! – вынесли вердикт трибуны.

Но четвертый мяч полетел как-то странно. Подача Врубеля, который не любил церемониться даже со слабым противником, была очень сложной и мощной. Тем не менее Лещук, этот случайный любитель, не только принял мяч, но и сумел так его укоротить, что отбить стало невозможно.

– Сорок – пятнадцать.

Затем повезло Клоновичу. Он отбил на Антонувну. Удар был не слишком сильным. Антонувна сыграла на Лещука, считая, что это более слабый соперник.

– На нее играйте! – прошептал Клонович. – Избегайте Врубеля!

Но Лещук мощно послал мяч Врубелю и бросился к сетке. Удар был великолепен, мяч полетел, словно пуля. Врубель отбил его только чудом. Клонович без труда принял мяч, но завершить розыгрыш не сумел.

И тут, к изумлению зрителей, у самой сетки завязалась дуэль между Врубелем и Лещуком. Несколько быстрых как молния ударов с лета, лоб Врубеля, смэш Лещука – и все было кончено.

Раздался гром аплодисментов.

Они еще не стихли, когда Врубель послал мяч Лещуку. И снова – внезапный точный укороченный удар. Что происходит? Через мгновение первый гейм завершился победой пары Клонович – Лещук.

– Не мешайте мне! – горячился Клонович, которому по-прежнему казалось, что это он выиграл гейм. Но зрители уже не сомневались. И результат, и, что еще важнее, великолепная игра Лещука, трудно уловимый, но ясно ощутимый класс его ударов – все указывало на то, что это игрок высочайшего уровня. Обычное воскресное развлечение обернулось неожиданной сенсацией.

Впрочем, многие считали, что Лещуку просто повезло, – это, мол, может случиться с каждым.

Однако во втором гейме те, кто знал Врубеля – а его знали почти все, – были потрясены произошедшей в нем переменой. Чемпион Польши сделался серьезен, сосредоточен и мрачен. Он сконцентрировался и напряженно-внимательно вступил в игру. Сейчас Врубель выглядел так, как во время самых сложных международных турниров. Играл он исключительно на Лещука.

И Лещук бил только в его сторону. Клонович и Антонувна оказались полностью выключены из игры. Непревзойденные драйвы, сильные, резкие, летели над сеткой по диагонали корта. Казалось, эти двое видят лишь друг друга. В какой-то момент Клонович хотел подбежать и завершить розыгрыш, но Врубель крикнул:

– Прочь!

Снова раздались аплодисменты. Все поняли, что о продолжении парной игры не может быть и речи. Игроки слишком увлечены друг другом, слишком хотят помериться силами. Фактически они уже играли одиночную игру.

Многие встали с мест. Раздались крики:

– Одиночный! Одиночный! Одиночный!

Ратфинский объявил, что «по желанию публики» парная игра приостанавливается и вместо нее состоится матч Врубель – Лещук. Это заявление было встречено новыми воплями, но, когда после ухода Клоновича и Антонувны на корте остались двое игроков, внезапно наступила мертвая тишина. Затем раздались аплодисменты в честь Врубеля. Врубель покрутил ракетку в руке и взглянул на зрителей со странной и печальной улыбкой.

Его волнение не могло укрыться от публики. Непонятное поведение Врубеля еще больше взбудоражило зрителей – только теперь все догадались, что фавориту может грозить поражение.

Эта мысль казалась невероятной, однако необычайная серьезность Врубеля придавала матчу оттенок драматизма. Снова все затихло. Врубель встал в стойку и крикнул судье:

– Начинаем!

Первые же удары показали, что у чемпиона Польши нет ни малейших шансов!

Спустя пять минут в этом уже никто не сомневался. Врубель безусловно был одной из первых ракеток Европы, однако сегодня на корте появился первозданный, невероятный талант, перед которым блекли вся техника и умения соперника. Талант, правда, еще юный и неограненный, компенсирующий спокойствие и выдержку безудержной яростью. Тем не менее никакие тактические ошибки не могли свести на нет это природное превосходство.

На трибунах уже никто не хлопал. Публика наблюдала за поражением своего любимца.

Врубель казался беспомощным, и в этом было что-то трагическое. Лучшие удары Лещука зрители встречали глубоким молчанием, продиктованным уважением к драме чемпиона.

А тот выкладывался полностью. Он знал, что борется за свою публику, которая в любой момент может отвернуться от него. Врубель уже не стремился к победе, он лишь желал, чтобы поражение не оказалось слишком сокрушительным.

Но, несмотря на прекрасные удары, он был бессилен – словно змея, у которой вырвали жало.

Каждый раз, когда Врубель получал преимущество в гейме, соперник начинал укорачивать удары. И в этих укороченных ударах, выполненных с невероятным мастерством, оказывался непобедим.

С этими ударами ничего нельзя было поделать!

И слабость Врубеля становилась почти смешной.

Однако же никто не смеялся. Сет завершился в мертвой тишине. Лишь когда судья объявил результат: «Шесть – ноль!» – рев и овации сотрясли воздух. Публика бесновалась.

Врубель слушал, опираясь на ракетку. Когда-то и его так приветствовали.

Во втором сете игру то и дело прерывали аплодисменты. Толпа обрела нового фаворита! И какого! Лещук стал сенсацией, надеждой, славой, восторгом, мечтой! Зрители смотрели только на него! Восхищались поражением Врубеля.

А тот защищался как мог, до самого конца. Он честно проиграл во всех трех сетах: шесть – ноль, шесть – ноль, шесть – ноль.

После окончания матча Врубель подошел к Лещуку и протянул ему руку.

Но толпа буквально вырвала победителя у Врубеля из-под носа и подбросила вверх. Бывший чемпион покинул корт; никто его не остановил.

Потом Лещука окружили другие игроки.

– Черт возьми, черт возьми! – повторял Ратфинский. – Черт побери, господа, черт побери! Да чтоб мне провалиться!

– Кубок Дэвиса наш!

– И это он проиграл Клоновичу!

– Величайший день польского спорта!

– Вы нас обманули, – сказал Ратфинский Майе, которая совершенно забыла о своей ноге. – Ну и ладно! Так нам и надо!

Лещук вырвался из толпы и подошел к ней.

– Пойдем! – сказал он без тени радости.

Через час они шли по тенистой аллее Констанцина.

Они приближались к вилле, снятой Малиняком. Это было большое двухэтажное деревянное здание, очень симпатичное, немного напоминающее усадьбу с садом.

– Здесь мы попрощаемся, – сказала она, не доходя до виллы.

Почти всю дорогу они молчали…

– Как мы поступим? – спросил Лещук, указывая на виллу.

– Еще есть время, – нервно сказала Майя, безумно уставшая от этого ужасного, несправедливого матча…

Но Лещук возразил:

– Не стоит откладывать. Лучше уж сразу со всем покончить.

– Вот его окно, – сказала девушка. – Моя комната рядом, но сложность в том, что из нее нет другого выхода, кроме как через комнату Малиняка. Я могла бы и сама достать портмоне, но тогда мне пришлось бы либо провести остаток ночи на улице, либо вернуться к себе через его комнату, – а в этом случае есть опасность разбудить старика.

– И как же быть?

– Ночью я загляну к нему и посмотрю, крепко ли он спит. Если да, то на мгновение зажгу спичку в своем окне. Тогда можно будет забраться через окно в комнату, взять портмоне – оно под подушкой – и передать человеку, который станет ждать в машине у входа в парк. Все вместе не должно занять больше двух часов. Портмоне мне вернут через мое окно. Если что-то пойдет не так, например, если Малиняк проснется и обнаружит пропажу, я зажгу в своей комнате свет и наполовину опущу шторы.

– Договорились! Прямо сегодня все и сделаем.

– Сегодня?

– Сегодня! Сразу. Но мне нужно знать расположение комнат.

Лещук дал ей карандаш. Майя нарисовала на бумажке план и отдала ему.

В последний момент, когда они прощались, девушка хотела все отменить, сказать, что не надо им в этом участвовать, – но у нее не хватило сил.

Во время давешнего матча Лещук полностью раскрылся перед ней. Майе стало все равно. Так надо ли рисковать и дразнить председательшу, если, продолжая общаться с этим парнем, она, Майя, через месяц или два, возможно, совершит поступки значительно хуже сегодняшнего?

Лещук не стал возвращаться в Варшаву – снял комнату в пансионе неподалеку. Войдя к себе, юноша тут же бросился на кровать. Он устал, но никак не мог заснуть. О своей победе над Врубелем Лещук вообще не думал. Теннис перестал его интересовать. Что случилось, то случилось. Назад дороги нет. А ведь он мог победить честно! Сейчас Лещук понимал, что имел бы преимущество, даже не прибегнув к обману. Результат был бы менее впечатляющим, но зато настоящим.

Что поделать. Это уже произошло…

Теперь ему всегда придется фальшивить в игре, потому что публика всегда будет ждать от него сокрушительных побед.

Что же касается Майи, тут тоже ничего не попишешь. Видно, так им суждено; видно, их с панной Охоловской могут связывать только узы подобного рода.

Ну и ладно. От Майи он уже ни за что не уйдет. Будь что будет; раз уж он слукавил на корте, то теперь тем более все равно. Лишь бы поскорее со всем покончить…

Он нервничал и не хотел, чтобы Майя это заметила.

Небо было пасмурным, аллея перед виллой, густо обсаженная деревьями, казалась почти черной. Лещук стоял среди деревьев и ждал, пока Майя подаст знак. Калитка была приоткрыта, к окну Малиняка подобраться будет нетрудно, тем более что возле него тоже росли деревья и повсюду лежали густые тени.

Лещук ожидал сигнала, той самой зажженной спички. Юноша все сильнее волновался. Будь дело только в этой краже, он, конечно, боялся бы, но не так сильно или, во всяком случае, по-другому. Однако здесь, кроме очевидной опасности, присутствовало еще что-то, в чем он не мог до конца разобраться.

Нет, Майя точно ненормальная. Это противоестественно, чтобы девушка ее круга занималась подобными вещами: общалась с ним… сбежала из дому… Лещук подумал, что в их знакомстве с самого начала присутствовало нечто извращенное.

А эти общие сны…

А эти губы…

А это сходство…

Он бы в тысячу раз меньше боялся истории с портмоне, если бы она не была связана с Майей. А вдруг она сумасшедшая? Может, и впрямь больная?

Наконец в окне Майи мелькнул слабый свет зажженной спички – и тут же погас. Знак, что Малиняк спит.

Лещук подождал еще минут десять, осмотрелся, не идет ли кто, и тихо шагнул в приоткрытую калитку. Было, вероятно, около часа ночи.

Он просунул голову в окно комнаты Малиняка и прислушался. Стояла мертвая тишина…

Более не раздумывая, юноша залез внутрь. Замер, готовый в любой момент сбежать, если хоть что-то шелохнется. Но ничего не происходило. Лещука поразило, что он не слышит дыхания старика. Что-то здесь не так. Неужели Малиняк не спит?

Лещук шагнул вперед и снова остановился. Эта тишина…

Но отступать было уже поздно. Он стоял в двух шагах от кровати и едва различал голову старика. Голова была словно приклеена к стене. Малиняк не спал. Он смотрел на Лещука широко раскрытыми, почти вытаращенными глазами. Так, по крайней мере, казалось. Но что было ужаснее всего – эта голова выглядела совершенно, абсолютно неподвижной!

Юноша резко отпрянул и задел лампу – та с грохотом упала. Голова Малиняка осталась недвижима: старик по-прежнему смотрел, выкатив глаза, а его губы… губы были сизыми, почти черными.

Лещук бросился к Малиняку, схватил его за плечи. Голова бессильно упала набок…

Старик умирал…

В полной тишине, почти не дыша, с выпученными глазами. Только пальцы его сжимались и разжимались… На шее был затянут крепкий шнурок-удавка. Конец этого шнурка свисал с кровати.

Кто-то задушил Малиняка этой удавкой как раз в тот момент, когда Лещук пробирался в комнату. Но кто? Ведь здесь никого не было. А может, кто-то прятался под кроватью?

Лещук заглянул туда. Никого. Никого. В комнате никого не было… Кто же затянул шнурок?! Кто задушил старика?!

Волосы у юноши встали дыбом. Он бросился к окну, перепрыгнул через подоконник и пустился бегом по аллее.

Это Майя задушила Малиняка!

Кто же еще? Ведь никто, кроме нее, не мог попасть в его комнату. Через окно никто бы не влез – он бы увидел.

Только Майя! Это Майя подкралась, накинула петлю, потянула – а услышав, как он забирается в окно, убежала. Все остальное – иллюзии! А это голые факты – во всей их очевидности. Но зачем? С какой целью? И почему именно в этот момент?

Кто знает? Может, она сама попыталась вытащить портмоне, Малиняк проснулся, и она его задушила. Лещук не пытался вникать в причины и обстоятельства убийства. Для него было достаточно, что это сделала она.

Одержимая? Сумасшедшая? Или чудовище, совершенно аморальное существо?

И это к ней он питает такую неодолимую страсть! Это она так ему нравится! Это на нее он так похож! Вот с этой-то безумной, отвратительной девушкой его связывает нечто общее?!

Лещук, не понимая сути, тем не менее настолько глубоко ощущал свою связь с Майей, что все, что она делала, было словно сделано им самим, словно принадлежало ему…

И хотя мысли в его голове метались, точно испуганные птицы, он сразу задал себе вопрос: а смог бы я сделать нечто подобное? Смог бы вот так задушить Малиняка?

От ответа на этот вопрос зависело все.

Ведь если бы он мог это сделать, значит и она могла… А если могла, значит сделала.

Все заставляло верить в то, что это она… Все, кроме одного: да разве способна она совершить столь безумный, чудовищный поступок? Накинуть петлю на спящего старика, затягивать удавку… Если да, то она, наверное, и правда помешанная.

Лещук внезапно остановился. Стоя неподвижно, он размышлял: а он способен? Парень изучал себя. Пытался себя почувствовать. Сумел бы он вот так? Войти, накинуть удавку, затянуть ее – жестоко, по-дикарски…

Юноша замер, размышляя…

И вдруг его словно осенило – он поспешно достал из кармана зеркальце. Губы его были сизыми, почти черными!

И одновременно Лещук ощутил, как внутри него что-то освобождается, – будто он ускользал от самого себя.

Он снова побежал. Но это не помогло – он чувствовал, что теряется, что не может собрать себя воедино. Что-то овладело им. Он хотел закричать, но не смог. Сжав рот, безмолвно, он мчался наугад через поля и знал только, что несет с собой эти сизые, злые, ужасные губы!