О скандальной истории с панной Охоловской мгновенно стало известно всему варшавскому «высшему обществу». Шульк рассказывал об этом направо и налево, а подруги Майи делились шепотом, по большому секрету. Наконец-то раскрылась загадка прекрасной Майи, которая за короткое время успела всех заинтриговать своим непонятным поведением. Влюблена в помощника официанта! Обручена с помощником официанта, которого, кроме всего прочего, подозревают в том, что он стибрил портмоне у Шулька! Толпы ринулись в бар отеля «Европейский», но Лещука там уже не было. На следующий день после бала его уволили – вероятно, не обошлось без вмешательства Шулька.

А Майя внезапно очутилась в полном одиночестве. Компания председательши отвернулась от нее немедленно – дружно, как по команде. Даже Роза отдалилась. Майю больше не приглашали на танцы и вечера. Остались только Малиняк и доведенная до бешенства маркиза. Впрочем, Майя не сердилась. Люди были ей не нужны. Она жила словно в каком-то забытьи.

«Нет! Он не крал! – твердила она себе. – Не крал! Нет! Это невозможно! Как так?! Именно тогда, когда я наконец признала его!»

Но факты убеждали в обратном. Кто же, кроме него, мог украсть?

Однако когда Майя вспоминала, как он танцевал, и, закрыв глаза, снова видела его искреннее, дружелюбное лицо, ей вновь казалось, что это невозможно.

А кража в Полыке?!

Потом Майя восстанавливала в памяти, как грубо, по-простецки, да еще и потея, Лещук ел салат, – и ей становилось ясно, что он чужой, из другого мира, что она о нем ничего не может знать наверняка, что он способен на любую, самую хамскую выходку.

И еще одно видение преследовало Майю: сизые губы на уродливо исказившемся лице. Девушке начинало казаться, что Лещук, должно быть, больной, дегенерат, – чему, впрочем, противоречила его бросавшаяся в глаза прекрасная физическая форма.

Майя совершенно запуталась в этих противоречиях.

Когда сразу после бала она набросилась на него, требуя признания, Лещук поклялся, что не крал. Единственное, что Майя сумела из него вытянуть, – он понятия не имеет, кто подсунул ему портмоне. Но говорилось это каким-то странным тоном. Девушка чувствовала, что он ей не доверяет.

Впрочем, стоило ли удивляться? Ведь она с первой минуты знакомства вела себя с ним, мягко говоря, эксцентрично.

По правде говоря, Майя и сама испытывала к себе все возраставшее недоверие. Скандал на балу, пощечина Шульку, спрятанное в сумочку портмоне – эта череда грубых, вульгарных, непорядочных поступков могла бы вывести из равновесия кого угодно, даже человека внутренне куда более устойчивого, чем Майя. Однако все эти действия были какими-то наивными, унизительными и в то же время ребяческими, почти глупыми.

И снова Майя ничего не могла понять. Ребячество и наивность? Или испорченность и цинизм? Вульгарность и грубость? Какая она и на что способна? Все было неясно, туманно, случайно.

В темном вестибюле «Бристоля» кто-то осторожно взял ее за руку. Она обернулась. Мама.

Пани Охоловская постарела лет на десять. Вокруг рта и под глазами обозначились черточки морщин – это первое, что заметила Майя.

– Ты меня нашла?

Майя не слишком удивилась. Было ясно, что долгое пребывание в Варшаве скрыть невозможно. Она давно готовилась к этой встрече.

– Жена дяди Виктора написала мне, что видела тебя в городе. Я также навела справки в клубе. Сначала думала, что ты уехала во Львов, – быстро говорила пани Охоловская, идя с Майей по коридору к ее комнате. – Говорят, ты служишь секретаршей у Малиняка?

– Да.

– Майя, правда ли, что…

– Что?

Пани Охоловская грузно опустилась на стул.

– Дитя мое, скажи мне! Ты обручилась с ним? Он здесь, с тобой? Это правда – то, что болтают люди?

– Мама, ты слишком переживаешь.

– Слишком? Значит, ты считаешь, что это в порядке вещей?

Майя рассмеялась:

– Уж особенного в этом точно ничего нет!

Она встала перед матерью и заговорила свободно и спокойно, словно в этом всем действительно не было ничего особенного. Майя преодолела свое волнение, не желая, чтобы мать разделяла ее муки. Нет, маме не надо знать подробностей!

И Майя, как всегда немного по-детски, объяснила, что в целом она очень довольна своим побегом из дома и пребыванием в Варшаве. Да, можно сказать, что у нее все отлично! Конечно, она заставила мать беспокоиться, но иногда такие радикальные решения необходимы и идут человеку на пользу. Она устроилась на службу к Малиняку и зарабатывает себе на жизнь. Это ведь хорошо. Кроме того, она узнала разных людей, вошла в светское общество…

– Знаешь, мама, мне кажется, я очень изменилась, – наивно говорила она. – Я сделалась глубже. Стала серьезнее относиться к жизни.

Что же касается Лещука, она действительно с ним встречается и даже устроила из-за него скандал на балу, потому что его обвинили в том, чего юноша не совершал. Она немного опекает его и хотела бы помочь ему с теннисной карьерой, но это уму непостижимо, какие интриги и зависть правят миром спорта. А слухи о помолвке – чепуха! Байки и сплетни. Однако вреда от них никакого, ведь с Холявицким она порвала окончательно.

Пани Охоловская не верила своим ушам. Ей и в голову не приходило, что Майя может так мастерски скрывать свои чувства. Мать ехала сюда с болью в сердце, с тревогой – и вот застает дочь довольной и уравновешенной! Послушать Майю – так можно подумать, будто все у нее просто, само собой разумеется, естественно.

Нет, пани Охоловская решительно не понимала свою дочь!

– Возможно, я скоро вернусь в Полыку, – продолжала Майя как можно более непринужденно. – Вот только, – она покраснела, – эта история… с деньгами… Мама, прости, пожалуйста. Я прекрасно понимаю, что для тебя в твоем положении означает такая сумма. Я откладываю с зарплаты и все тебе отдам, не сомневайся!

– Дитя мое, разве ты не понимаешь, что компрометируешь себя?! Что люди судачат о тебе?!

А Майя, у которой сжималось горло, когда она видела на материнском лице следы пережитых страданий, продолжала твердить себе: «Я обязана ее успокоить! Обязана!»

И она продолжала так беззаботно описывать свое столичное существование, что пани Охоловская устыдилась наконец слез, которые, оказывается, проливала напрасно. Впрочем, она знала Майю достаточно хорошо, чтобы понимать: никакое давление на дочь эффекта не возымеет. Но обещание, что та скоро вернется в Полыку, успокоило женщину.

На прощание мать сказала:

– Есть еще один человек, который хочет поговорить с тобой.

И в комнату вошел Холявицкий.

Пани Охоловская незаметно удалилась. Из двух зол – Холявицкий и Лещук – она все же предпочитала первого. Майя и секретарь князя обменялись рукопожатием и застыли друг перед другом.

– Ты изменилась, – сказал Холявицкий.

– Ты изменился, – эхом отозвалась Майя.

На самом деле, как только мать вышла, маска беззаботности спала с лица девушки. Холявицкий поразился, увидев ее красоту, но это уже не была та прежняя – благородная и аристократическая – красота панны Охоловской. Теперь в ней ощущалось нечто двусмысленное, шаткое и даже униженное…

Однако и Майя не меньше удивилась тому, как выглядел теперь ее бывший жених. Холявицкий стал похож на призрака. Он похудел, пожелтел, глаза у него бегали, руки дрожали – казалось, секретарь князя страдает тяжелым нервным заболеванием и держится исключительно благодаря силе воли. На лбу у него обозначились две вертикальные морщины, которых раньше не было. И даже несколько седых волосков появилось на висках…

Майе стало неловко. Да, она не питала никаких чувств к этому человеку, но ведь это из-за нее он страдал!

– Мы не виделись три недели, – сказал Холявицкий.

И девушка вдруг осознала, сколь мало времени прошло с тех пор, как она жила в Полыке, и сколь многое с тех пор изменилось.

Секретарь князя внимательно поглядел на нее, а затем сказал:

– Все ясно! Ты ко мне не вернешься. Все кончено.

– Откуда ты знаешь?

– Вижу. Не стоит об этом говорить.

Майя облегченно вздохнула:

– Ты прав.

Холявицкий попытался сдержаться, но все-таки не утерпел.

– Три недели я жил одной мыслью – найти тебя и поговорить. Но теперь я не вижу в этом смысла! – Он язвительно улыбнулся. – Желаю вам с пастушком счастья на лоне природы!

– Ты уверен, что с ним?

– Это же очевидно! Я не верил тому, что мне рассказали, – сегодня, буквально час назад. Но теперь верю! Ты уже не просто похожа на него! Ты стала точь-в-точь как он! Ты заразилась им! Превратилась в такую же вульгарную плебейку. Поздравляю – теперь вас ничто не разделяет!

– У меня к тебе просьба. Не делись этими наблюдениями с моей матерью. Она не должна ничего знать.

После долгой паузы Холявицкий проговорил, нервно озираясь:

– Я возвращаюсь в Мыслочь. Приехал сюда совсем ненадолго. Мне нужно в замок. Тут уже ничего не исправить. Но у меня к тебе тоже есть просьба. Ты посвящена в мои дела – надеюсь, ты никому о них не расскажешь и сохранишь мои планы в тайне.

– Можешь быть уверен. А как дела в замке?

– Неплохо.

Холявицкий снова огляделся, и Майе показалось, будто он чем-то встревожен.

– Ты уладил проблему со Сколинским?

Как же она стала далека от всего этого! Майя говорила о замке так, словно уехала оттуда лет сто назад.

– Сколинский? Сколинский еще в замке. Составляет каталог. Мы с ним обо всем договорились.

Холявицкий поднялся со стула и шагнул было к умывальнику в углу комнаты, но отчего-то передумал.

– Хочешь пить? – удивилась Майя.

– Нет.

– А как поживает князь?

– Более-менее. Пока держится.

Холявицкий снова двинулся к умывальнику. На жестяной перекладине висел шарф Майи. Холявицкий пристально посмотрел на него.

– Почему он колышется? – пробормотал он. – Ведь окно закрыто.

– Что колышется?

– Ты не видишь? Он весь дрожит, сверху донизу.

Лишь подойдя поближе, девушка смогла уловить едва заметное движение шарфа.

– Что в этом странного? Форточка открыта, а в стене проходит труба с горячей водой. В результате образуется воздушный поток. Не понимаю, о чем ты.

Секретарь бросился к окну и закрыл форточку. Шарф тут же перестал дрожать. Холявицкий провел рукой по лбу и прошептал:

– Я схожу с ума!

– Что с тобой?

– Ничего… ничего.

Но Майя вдруг вспомнила свой сон, ту трепещущую тряпку, которая так ее напугала – и которая снилась также и Лещуку.

– Мне как-то снилась такая вот тряпка, она висела на каком-то крюке и шевелилась, – машинально сказала девушка.

Ее слова произвели неожиданный эффект. Холявицкий побледнел.

– Как это? Какая тряпка? Опиши мне ее подробно.

Майя вкратце рассказала ему свой сон. Подвал или комната, узкое окно, белые стены, железный крюк, а на нем извивается то ли какой-то кусок ткани, то ли нечто живое. Она не сумела разглядеть. Это нечто было настолько отвратительным и злым, что и передать невозможно. Ей это снилось несколько раз, и Майя всегда просыпалась измученная и вся в поту.

– А в этой комнате не было печи? Кухонной печи?

– Не было. А может, и была. Я точно не помню. А тебе тоже это снится? Что это значит?

Однако больше девушка ничего не смогла от него добиться. Холявицкий отвечал уклончиво и вскоре начал прощаться. Майе показалось, что он теряет рассудок.

Бывший жених схватил ее за руку.

– У меня к тебе еще одна просьба. Если тебе снова приснится сон с этой тряпкой, напиши мне, не забудь. Очень прошу. Это важно для меня! Ну, до свидания.

И снова Майя задумалась над тем, что означают эти сны…

К счастью, у девушки не было времени размышлять над этим. Малиняк вызвал ее и объявил, что через два дня они переезжают в Констанцин. Ему надоело жить в гостинице, он тоскует по солнцу и зелени. Еще ему казалось, что на свежем воздухе он быстрее доконает несчастную «светскую львицу», для которой уже закупил фантастические пасторальные наряды.

Ненависть маркизы к Майе достигла болезненного апогея. Тщетно она сдерживала себя, зная, что в противном случае будет лить воду на дядину мельницу, что Малиняк только того и ждет. Она, опытная авантюристка, женщина стильная, роковая – бледная брюнетка, женщина-вамп, – не могла пережить, что вынуждена уступать этой провинциалочке, соплячке, этой деревенской гусыне, втершейся в доверие к Малиняку.

Кроме того, до нее дошли странные истории о Майе, о которых она не преминула сообщить Малиняку. Эта барышня из усадьбы на самом деле замешана в подозрительных делах! Она демонстративно прятала от Майи то немногое, что Малиняк не сумел у нее отобрать. Обращалась с девушкой почти как с дамой полусвета. А Майя уже сама не знала, кто она такая и как с ней следует обращаться.

Однажды эти бесконечные сомнения прервал телефонный звонок. Звонила председательша Алимская:

– Как поживаешь, дитя мое?! Я так возмущена поведением Шулька! Не окажешь ли ты мне любезность? Давай встретимся сегодня вечером – мне нужно передать тебе одну вещицу.

Для Майи это предложение, как и ласковый голос председательши, стали неожиданностью. После бала Алимская не напоминала о себе.

Они договорились встретиться в небольшой кондитерской – видимо, председательша все же избегала появляться с Майей в приличном обществе.

Но когда Майя пришла, Алимская встретила ее очень радушно, хоть и разговаривала теперь немного иначе, чем прежде.

– Ну-ну! Я и не подозревала, что ты столь решительна, дитя мое! С таким характером ты многого добьешься в жизни! Не знала, что ты способна на подобную изворотливость! Ведь не ударь ты Шулька – что придало делу совершенно новый оборот, – он вызвал бы полицию и парню бы не поздоровилось. Кстати, дитя мое, ты в самом деле хочешь выйти за него замуж?

– Почему вы спрашиваете?

– Мне кажется, я имею право спрашивать. Я опекаю тебя уже довольно давно. Ты обязана мне Малиняком, да и в будущем, полагаю, я тоже смогу быть тебе полезной, ведь домой… домой ты, полагаю, уже не вернешься? В твоем положении тебе без меня не справиться.

И председательша долго доказывала Майе, что лишь она одна способна спасти ее положение в обществе и обеспечить финансовую состоятельность. После чего приступила к делу.

– Золотко мое, это я тебя устроила к Малиняку, так что ты должна кое-что для меня сделать.

– Что именно?

– Пустяки. Это тоже касается портмоне, только не Шулька, а Малиняка.

– То есть?

– Видишь ли, мне нужно, чтобы ты достала оттуда один документ. Один проект, связанный с расширением его новых промышленных предприятий. Ты принесешь мне эту бумажку на пару часов, а потом сунешь обратно в портмоне. Ни одна живая душа не узнает.

«М-да-а, – подумалось Майе, – еще неделю назад она не осмелилась бы сделать мне подобное предложение. Ну разумеется, Алимская ведь считает меня его невестой и знает, что мы с ним похожи…»

Кроме того, если она откажется, председательша способна отомстить, что в ее положении равносильно катастрофе. Майя решила потянуть время.

– А если Малиняк заметит?

– Как он может заметить? Он на ночь кладет это портмоне под подушку, а спит крепко. У нас будет целая ночь.

– Я подумаю.

– Ладно. Разумеется, я подожду. Уверена, ты не отплатишь мне неблагодарностью…

В этой приторности звучала угроза. Майя разглядывала председательшу. Ага, вот она какая! А я – вот такая! И Лещук…

Нет! Нет! Это невозможно! Ни Лещук, ни она… Еще раз увидеться с ним! Еще раз убедиться!

Они теперь часто встречались, проводили вместе долгие часы. Но разговоры не клеились. И главное – они стеснялись затронуть самый важный вопрос. Ни разу, ни словом они не коснулись этой неожиданной «помолвки». Ни слова о совместном будущем или хотя бы о каком-то промежуточном решении. Столько всего нужно было обсудить, а они тратили время на пустые замечания вроде: «В эту пору на улицах особенно многолюдно».

Они не были ни на «ты», ни на «вы» – и это тоже мешало общению.

Майя решила посвятить его в план председательши.

У нее была безумная надежда, что Лещук отнесется к этому критически или хотя бы неодобрительно. Малейший подобный намек с его стороны подкрепил бы ее волю к сопротивлению. Знай Майя, что для него важно, чтобы она не ввязывалась в такого рода авантюры… Ну а если нет, если ему все равно, то тогда и ей тоже – и будь что будет!

Майя передала Лещуку свой разговор с председательшей. Не согласится ли он ей помочь? Вдвоем такое провернуть гораздо легче.

Парень не проявил ни малейшего удивления. Сразу перешел к обсуждению деталей. Единственное сомнение, которое он высказал, было сугубо практическим:

– А нас не поймают?

Если у Майи и оставались какие-то иллюзии, они растаяли безвозвратно.

Она не знала, что в этот самый момент таяли и последние иллюзии Лещука. Ведь Лещук был почти уверен, что это она украла бумажник у Шулька! Правда, прежде он немного подозревал пана Питульского, но сегодняшнее предложение Майи окончательно развеяло все сомнения. Да, она либо сумасшедшая – возможно, клептоманка, – либо хитрее его и абсолютно бессовестна. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь нормальная девушка из ее круга не стала бы связываться с таким, как он.

Но он уже не мог ей сопротивляться. Майя стала слишком близка ему. Лещук остро ощущал в себе то же, что и она, – жажду жизни. И, услыхав ее предложение, в свою очередь решился высказать то, о чем уже давно размышлял:

– Я бы хотел еще раз попробовать с этим клубом.

– Как это?

– Я побью Врубеля всухую!

Майя пожала плечами – она устала, и все это ей наскучило. Врубель был одной из первых ракеток Европы, его имя уже несколько лет фигурировало в списке Майерса. О том, чтобы Лещук сумел его обыграть, не могло быть и речи.

– Я придумал новый удар. Теперь, если захочу, сумею побить любого.

– Что за чушь!

– Найдем корт – и я покажу.

Вскоре им попалась табличка «Теннисные корты». Они зашли. Майя была равнодушна, апатична. Они взяли напрокат туфли; Лещук долго осматривал струны, прежде чем выбрал для себя ракетку, – не новую, с красивым ободом.

И вот они уже стояли на корте друг против друга, совсем как в Полыке. Но играть им не хотелось. Они не были даже одеты должным образом, и вдобавок… теннис не мог уже доставить им прежнего удовольствия, а в их отношениях отсутствовала былая легкость, которую теперь сменили скованность, тяжесть, напряжение.

– Играем, – сказал Лещук.

Майя подала, он отбил. Удар был довольно мощным, но мяч, перелетев через сетку, внезапно начал вращаться и, словно им управляла невидимая рука, почти вертикально упал на землю. Ни один игрок не успел бы его взять, бежать было бесполезно.

То же самое повторилось со следующими мячами. Майя изменила стиль подачи. Потом попробовала мощные удары на заднюю линию. Но все мячи, которые Лещук отбивал, падали вертикально вниз сразу за сеткой. Игры как таковой, в сущности, не получалось. При этом формально придраться было не к чему. Казалось, Лещук довел искусство укороченных ударов до прежде невиданного, недостижимого уровня.

– Как такое может быть? – спросила потрясенная Майя, подойдя к сетке.

Лещук улыбнулся.

– Специальный прием. Берешь ракетку вот так, – принялся он объяснять, – и при ударе делаешь ею вот такое движение. Мяч начинает вращаться особым образом и обязательно падает сразу за сеткой. Это не какая-то хитрость – обычный «подрез», просто ракетку держишь иначе, вот мяч и летит по-другому.

– Но как же никто до этого не додумался?! – воскликнула Майя.

Действительно – как? Казалось, уже не осталось в теннисе таких ударов и приемов, которые не были бы опробованы миллионами игроков на тысячах кортов мира!

– Случайно такой удар наверняка получался у многих – когда ракетка проворачивается в руке. Но весь фокус в том, что когда ударяешь так впервые, то думаешь, что это глупо и ничего не выйдет. Кикс, и все! Тебе кажется, что так держать ракетку совершенно бессмысленно, ерунда какая-то. Но если немного потренироваться, становится ясно, что из этого может кое-что получиться! Кроме того, тут не каждая ракетка подходит, нужна старая, со слабым натяжением струн, – особенно вот эти две струны сбоку должны быть ослаблены. Хорошей ракеткой так не сыграешь.

Майя хотела спросить, как он до этого додумался, но, не используя ни «ты», ни «вы», сформулировать вопрос оказалось сложно. Лещук, однако, угадал ее мысли.

– Я придумал это еще давно, в Люблине, – сказал он, – но только сейчас довел до совершенства. Теперь даже самый лучший игрок на свете не сумеет выиграть у меня ни сета!

– Но это вообще делает теннис невозможным! Придется вводить новые правила. Такой удар не оставляет шансов вести игру!

– Я мог бы победить их всех! – повторил Лещук упрямо.

И наклонился к Майе.

– Можно никому не говорить, что я придумал такой способ, – объяснял он, не глядя на нее. – Я ведь в целом играю неплохо, и если человек не знает, в чем тут дело, то подумает, что никакого обмана нет, просто я хорошо подрезаю мячи – и все! Мне необязательно делать это постоянно, можно лишь время от времени. В каждом сете выиграть пару геймов – никто и не догадается. Если бы мне сейчас устроили пробную игру в клубе, я бы всех там разгромил! Только надо уговорить их сыграть со мной. Клянусь, я всех положу!

Майя искоса взглянула на Лещука. Ага, так вот он какой! В его голосе слышалась доверительность, будто юноша знал, что она его поймет, и рассчитывал на ее поддержку.

Лещук неуверенно улыбнулся и почти шепотом спросил:

– Ну а что? Ведь если бы я выиграл… это облегчило бы нам жизнь. У меня было бы хоть какое-то положение.

Ого! Значит, он подходит к делу вот так… матримониально? Майя хотела с отвращением отстраниться от молодого человека, но ведь это были ее улыбка, ее манера говорить, она сама могла бы произнести эти слова. И вообще, чем она лучше? Плебей-недотепа и деклассированная барышня.

– Посмотрим, – неуверенно и как бы нехотя сказала она. – Скоро будет показательный матч в Сколимове. Можно что-нибудь придумать. Я займусь этим. Если бы удалось хоть раз публично разгромить Врубеля, им пришлось бы потом устроить официальный матч.

Глаза у него загорелись.

– Вот-вот!

Они сразу почувствовали себя близкими людьми, которые отлично друг друга понимают. Но почему же они сближаются только в дурном? Почему стоило им начать договариваться о чем-то неблаговидном, как тут же появлялось взаимопонимание и все препоны бесследно исчезали?

Майя поспешно распрощалась. Вернулась домой и легла, но перед сном еще вскочила с кровати и убрала все, что могло напоминать висящую тряпку: полотенца, шарф, блузки на вешалках. Все это Майя спрятала или разложила на стуле, чтобы ничего нигде не висело. Но, несмотря на это, сон снова настиг ее. И снова во сне на фоне белой стены с узким окном – то ли тряпка, то ли нечто живое, трепещущее, ужасное, отвратительно, судорожно шевелящееся, и они оба – Лещук и она, – парализованные ужасом, отданы на его милость и покорно ждут. А потом она увидела еще кое-что. Увидела, как эта тряпка лезет Лещуку в рот, и он задыхается. Майя закричала…