После того как Майя сбежала, Холявицкий разрывался между ней и замковыми сокровищами. Он метался как безумный от одного не терпящего отлагательства дела к другому, и ему все время казалось, что он занят не тем, чем должно. Когда он сидел в замке, присматривая за князем и Сколинским, ему чудилось, что он предает Майю, что нужно бросить все и искать ее, чтобы вырвать из лап Лещука. Но стоило ему уехать на несколько дней, как у него тут же появлялось ощущение полной безнадежности этих яростных, импульсивных поисков и в нем просыпались мучительные жадность и беспокойство за сокровища. Поэтому несколько раз случалось так, что, доехав до Варшавы или Львова, Холявицкий тут же возвращался обратно – только затем, чтобы убедиться, что в Мыслочи за это время ничего не произошло.

Между тем жизнь в замке устоялась и наладилась – если вообще можно говорить о налаживании жизни четверых мужчин, которые постоянно остерегаются и друг друга, и этого мрачного, трепещущего явления, которое никто не решается устранить. Трепет… да, трепет, пожалуй, был главным элементом этих дней и ночей в замке. Каждый трепетал перед каждым, а старое, пожелтевшее, пыльное полотенце трепетало на своем крюке в старой кухне – безостановочно и упорно.

Холявицкий и Сколинский тихо, исподволь боролись за душу безумца и за возможность влиять на его решения.

После того героического и барского «укрощения» секретаря князь сильно изменился. Присутствие в замке Сколинского, ощущение его поддержки в сопротивлении Холявицкому радикально повлияли на психику старика. К нему вновь вернулись прежние гордость и властность.

Секретарь понимал, что князь никогда не простит ему той выходки с хлыстом. Роковая ошибка! Именно это явилось поворотным моментом. Хлыст чудесным образом вернул Гольшанскому его былое барство. Теперь он обращался с секретарем вежливо, но свысока. Отдавал приказы, высказывал пожелания. Князь вновь осознал, что он и только он здесь хозяин.

Именно князь организовал их совместную жизнь в замке. Отвел Сколинскому просторную комнату близ покоев Холявицкого, приказал ее обставить, велел Гжегожу следить за тем, чтобы профессор ни в чем не нуждался, – причем проделал все это столь рассудительно и решительно, что могло показаться, будто он снова обрел здравомыслие.

Однако более всего Холявицкий был потрясен, когда Гжегож появился перед ним в парадном, хоть и выцветшем фраке и допотопных белых перчатках.

– Это еще что за маскарад?

– Обед будет подан в колонном зале.

– Где?

– В колонном зале – таково пожелание князя.

Отправившись вслед за камердинером в зал, который именовали колонным, поскольку его готический свод подпирали четыре столба, Холявицкий увидал стол, накрытый на три персоны и причудливо контрастирующий с плачевным состоянием стен. Косые лучи солнца, проникавшие через узкие окна, преломлялись в роскошном хрустале и тщательно вычищенном Гжегожем серебре, а в красивой жардиньерке Неборовской мануфактуры[2] стояли цветы.

– Это, никак, прием в вашу честь? – с иронией поинтересовался секретарь у Сколинского, который уже ждал в зале.

В этот момент вошел князь, причем – о диво! – не в халате, а в темном, аккуратно застегнутом костюме.

– Прошу вас, господа, садитесь, – сказал он. – Отныне мы будем обедать вместе. Я пришел к выводу, что излишнее пренебрежение к одежде и еде вредит здоровью. Минимум условностей должен быть соблюден. Видите? Старина Гжегож даже цветы раздобыл. До чего же это прекрасная вещь – цветы!

И за картофельным супом и подгоревшим мясом, которые Гжегож подавал гостям торжественно, едва сдерживая слезы умиления, завязалась изысканная беседа. После десерта, состоявшего из нескольких (впрочем, недурных) яблок, князь кивком отпустил сотрапезников и удалился к себе. Холявицкий решил выждать. По некоторым нервным реакциям князя он догадывался, какой – подавляемый – страх и какие усилия за всем этим стоят. И надеялся, что рано или поздно безумец сломается, а он снова получит преимущество.

Сколинский же, напротив, воспринял эти признаки улучшения душевного состояния князя с радостью и, как мог, старался их поддерживать. Связующим звеном между ними по-прежнему служила уборка, и добросовестный историк занимался решением этой проблемы со всем рвением, хотя бесконечное копание в куче мусора и хлама вряд ли могло доставить кому-либо особое удовольствие. Однако это занятие позволяло профессору оставаться наедине с князем и все больше завоевывать его доверие.

Сколинский избегал любых слишком настойчивых расспросов. Ни разу не намекнул на ту ночную встречу, когда Гольшанский требовал подать «знак» и принял его за потустороннее существо. Он ждал, чтобы князь сам вернулся к этому эпизоду, а пока лишь старался расположить его к себе при помощи мягкого и деликатного отношения. В то же время профессор тщательно рассматривал все предметы, попадавшие к нему в руки во время уборки, надеясь наткнуться на какую-нибудь бумагу или предмет, которые прольют свет на трагическую историю с Франеком.

Он также наблюдал за реакцией князя на различные движения. Будто случайно поднимал руку, касался горла или чихал – и следил, как поведет себя князь. Но, по всей видимости, эти жесты никоим образом не напоминали «знак», потому что ни один из них не произвел должного эффекта. Впрочем, может, князь и сам забыл, как выглядел этот знак? Все возможно…

И однако, профессор чувствовал, что их отношения отнюдь не просты и безоблачны. Он не раз ловил на себе взгляды князя, свидетельствовавшие о том, что старик тоже наблюдает за ним, изучает украдкой – и в постоянном напряжении ждет от него некоего откровения.

Вероятно, князь не совсем отказался от мысли, что Сколинский все же является мистическим посланцем Франека, по неизвестным причинам не желающим раскрывать свое инкогнито. Таким образом, их близость, укреплявшаяся на почве мелких повседневных и житейских вопросов (вроде наведения порядка в комнате), сопровождалась одновременно глубоким недоверием, тревожным ожиданием чего-то «потустороннего».

О, какого напряжения душевных сил это стоило профессору! Огромный безлюдный замок с его шепотами, бесконечными лабиринтами, сыростью и меланхолией мог расшатать нервы любого непривычного и плохо адаптирующегося человека. А тут еще ежедневное общение с несчастным сумасшедшим. А также – непрекращающаяся война с Холявицким, постоянное ожидание подвоха или атаки с его стороны. А еще – ужас полотенца, мерзость и жуть той комнаты! Реальные опасности переплетались с безумием, помешательством и метафизической горечью, земное – с потусторонним, заключенным в безмолвии древних стен.

В старую кухню Сколинский больше не заглядывал. Не хотел вновь испытывать отвращение и страх. Профессор не раз спрашивал себя: почему бы просто не войти и не выбросить эту жуткую тряпку? Но он боялся… Хоть и не верил в дьявольское – в буквальном смысле – происхождение этого явления, но все-таки допускал, что здесь могут действовать какие-то малоизученные силы природы, с которыми следует быть осторожным. Он знал, что разрыв цепи во время спиритического сеанса может вызвать болезнь или смерть медиума. Короче говоря, профессор предпочитал не приближаться к полотенцу, хотя то и было, по сути, его союзником, поскольку держало в страхе Холявицкого и Гжегожа…

Зато профессор предпринял кое-какие шаги с целью отыскать Зюлковскую. Только она могла рассказать о «знаке». К счастью, контакты профессора с внешним миром были неподвластны Холявицкому. Сколинский не хотел покидать замок, опасаясь, что в его отсутствие секретарь что-нибудь учинит, однако мог действовать при помощи писем.

Профессор, не вдаваясь, впрочем, в подробности, известил о своем пребывании в замке пани Охоловскую. Кроме того, он обратился к одному из своих варшавских знакомых с просьбой разыскать и расспросить Зюлковскую – не помнит ли она, какой именно жест так расстроил князя Гольшанского?

Вскоре пришел ответ. Экономку нашли без труда. Однако она ничего не помнила.

Это было вполне естественно – ведь прошло столько лет. Знакомый профессора писал, что подробно расспросил женщину, но та, во-первых, страдает склерозом, а во-вторых, от природы не слишком сообразительна. Да, Зюлковская вспомнила, что князь испугался и закричал: «Знак, знак!» – когда она вошла в его комнату. Но сделала ли она тогда какой-то определенный жест – не помнит.

– Что же нам теперь предпринять, дорогой Гжегож? – разочарованно спросил Сколинский, когда камердинер вечером передал ему письмо.

– Ну… ничего не попишешь. Никак не узнать.

– Но мы должны узнать! Придется мне самому с ней поговорить.

– Если вы уедете, секретарь может натворить тут дел!

Профессор решился на крайние меры. Если он не может поехать к Зюлковской, пусть Зюлковская приедет к нему. И он попросил своего варшавского знакомца отправить старуху в Мыслочь – сколько бы это ни стоило.

В строжайшей тайне от Холявицкого Гжегож поселил ее у лесника, в паре километров от замка. Леснику сказали, что бывшая экономка приехала отдохнуть с разрешения князя.

Сколинский навестил ее в тот же вечер. Его встретила дородная, говорливая, но совершенно выжившая из ума женщина.

– Конечно, конечно, я все помню, как сейчас. Грипп был, князь разболелся, и Гжегож тоже, я несла кофе, да, я кофе несла, а может, и поднос, скорее поднос, чем кофе, но, может, просто кофе – и тут князь вдруг заметался и как закричит! За привидение меня принял! А какой знак я сделала… Рукой пошевелила? Или головой кивнула? А может, зубами скрипнула? Я все думаю, но никак не могу вспомнить.

Профессор пообещал ей щедрую награду, если она вспомнит, однако это дало обратный эффект. Экономка, и так уже измученная расспросами, которым подвергалась несколько дней подряд, начала суетиться, на пробу совершала самые нелепые движения, напрягала память, но в результате окончательно запуталась.

– Может, я ногу подняла?

– Зачем вам было поднимать ногу, если вы принесли кофе?

– А может, за колено схватилась? Могло стрельнуть в ноге от ревматизма.

Профессор оставил ее в покое.

В замок он попытался вернуться незаметно, но Холявицкий, должно быть, увидел его в окно, так как за ужином поинтересовался:

– Вы уходили?

– Прогулялся немного.

Однако секретарь сомневался, что Сколинский стал бы покидать замок без веской причины – даже на короткое время. И таким-то вот образом они постоянно следили друг за другом, контролируя каждый шаг.

Дошло до того, что все (включая Гжегожа, который тоже интересовался развитием событий) большую часть дня дремали, чтобы не терять бдительности ночью. Ночь была опаснее. Уж лучше днем позволить себе немного отдохнуть.

Лишь работа над каталогизацией и оценкой антиквариата поддерживала в профессоре подобие равновесия. Ежедневно он посвящал этому занятию несколько часов.

Какие же удивительные вещи он находил! От картин Сколинский перешел к гобеленам, фарфору, серебру, древним доспехам шестнадцатого и семнадцатого веков – и на каждом шагу обнаруживал потрясающие раритеты. Несколько великолепных часов времен Яна Казимира. Два знаменитых гобелена. Бесценную коллекцию старинных польских ковров.

Плюс к тому – открытия в плане архитектуры. Да взять хоть замковый двор, который хранил следы прекрасного, пускай и строгого стиля! Если восстановить его первоначальный облик, убрать все уродливые пристройки, какой потрясающей резиденцией стала бы Мыслочь!

Холявицкий, с замиранием сердца наблюдавший за изысканиями Сколинского, упорно, как умел, организовывал оборону и контрнаступление.

Вся эта история со старой кухней обрушилась на него как гром среди ясного неба. Лишь теперь, когда ему пришлось бороться за влияние на Гольшанского, секретарь понял, как мало он знает о прошлом князя, как плохо разбирается в закоулках его больной психики. Холявицкий чувствовал, что профессор, хоть и пробыл в замке всего несколько дней, осведомлен гораздо лучше и владеет какими-то тайнами, которые позволяют ему действовать согласно четкому плану.

Что же это были за тайны?

Действительно ли пребывание в старой кухне позволило Сколинскому проникнуть в прошлое князя? В тайну его безумия? Связано ли одно с другим?

Холявицкий кружил вокруг страшной комнаты, словно мотылек вокруг свечи, останавливался на пороге и вглядывался в трепещущее полотенце – но не мог решиться на героический поступок: остаться там на ночь, чтобы наконец узнать что-то конкретное.

Что-то удерживало его от этого шага.

Он мучил Гжегожа просьбами и угрозами. Но камердинер, который с приездом профессора и возобновлением всех этих ужасов словно бы погрузился в некий транс и по сто раз на дню крестился, не желал делиться сведениями:

– Ничего я не знаю! Ничегошеньки!

Поэтому секретарь, лишенный каких-либо ориентиров, метался в бессильной ярости, чувствуя, что теряет почву под ногами и скоро окажется позорно вытеснен из княжеской свиты удачливым соперником.

Единственное, что ему оставалось, – следить. Непрерывно следить за Сколинским и князем. И Холявицкий был начеку – днем и ночью.

Обнаружив, что профессор зачем-то покидал замок, он сразу сообразил, что тому должна быть важная причина. Когда стемнело, Холявицкий осторожно двинулся по следам Сколинского. На влажной, рыхлой земле они были отчетливо видны.

Секретарь без труда продвигался вперед – и наконец вышел к сторожке. Он осторожно приблизился к ней, не обращая внимания на собачий лай. Маленькое окошко было освещено. Гадая, зачем Сколинскому понадобилась эта сторожка, Холявицкий заглянул в окно – и его глазам предстала удивительная картина.

Дородная пожилая женщина, находившаяся в комнате одна, совершала какой-то обряд. То выкручивала руки. То с сосредоточенным и задумчивым видом поднимала ногу. То вдруг хватала себя за ухо.

Потом останавливалась и начинала все сначала.

Секретарь, уже проникшийся потусторонней атмосферой, содрогнулся. Если кто здесь и вызывал нечистую силу, то явно эта ведьма. Неужели это как-то связано со страшной комнатой? Какой смысл могли заключать в себе эти движения? Были ли то некие заклятия? Их нелепость и абсурдность лишь подчеркивали неправдоподобие происходящего.

Привлеченный лаем собак, из сарая вышел лесник.

– Вечер добрый, – обратился к нему Холявицкий. – А что это за женщина у вас там, в окне?

– Так это, пан секретарь, бывшая экономка из замка, пани Зюлковская. Приехала из города отдохнуть, а князь велел мне у себя ее поселить.

– Давно приехала?

– Сегодня утром.

– А отчего она так извивается?

Лесник рассмеялся:

– Кто ж ее знает? Как приехала, так все корчится.

– К ней кто-нибудь приходил?

– Был один пан из замка. При нем она еще пуще изгибалась.

– А кто вам сказал, что князь велел поселить ее у вас?

– Гжегож вчера ко мне пришел с таким распоряжением, так что я сразу комнату приготовил и велел ребятам присматривать за ней, потому как сам в лес уходил.

Холявицкий задумался. Значит, Гжегож в сговоре с профессором. Они вдвоем привезли эту бабу и спрятали в сторожке. Но зачем она им понадобилась? Теперь он вспомнил, что Гжегож однажды упоминал эту Зюлковскую, много лет назад служившую в замке экономкой.

– Скажите ей, что пришел секретарь князя и хочет с ней поговорить.

– Слушаюсь.

Через мгновение пани Зюлковская появилась перед ним в шляпке, перчатках и накинутом на плечи пальто. Она была явно ошарашена неожиданным визитом.

– К вашим услугам, пан секретарь. Я вас слушаю. Вы вроде как желали со мной побеседовать?

– Зачем вы сюда приехали?

– Я? Я? Отдохнуть приехала. Здоровье уже не то, пошатнулось… Свежий воздух…

– Да ладно! Не морочьте мне голову! Что все это значит?! Что от вас нужно тому господину, который к вам приходил? Вы же знаете, кто я! Не молчите! Советую говорить правду, не то позову полицию! Кто вас сюда привез?!

– Я ничего плохого не сделала!

– Говорите правду, иначе я обращусь в полицию.

Перепуганная женщина сопротивлялась недолго. Она во всем призналась, умоляя Холявицкого не выдавать ее профессору. Она ни в чем не повинна! Ничего не знает! Просто профессор хочет, чтобы она вспомнила, какой знак подала князю двадцать с лишним лет назад, когда принесла кофе. Зачем это ему – она не знает. Зюлковская еще раз подробно описала, как вошла в комнату, как сделала этот самый жест, который никак не может вспомнить, и как князь закричал: «Знак, знак!» – приняв ее за призрака.

Холявицкий строго запретил ей докладывать профессору об их разговоре. Даже если она вспомнит этот знак, пускай делает вид, будто ничего не получилось. Угрозами и посулами он добился, чтобы Зюлковская пообещала в точности выполнить его указания.

Испытывая некоторое облегчение, секретарь вернулся в замок. Наконец-то и он напал на след в этом лабиринте. Предчувствия его не обманули. Профессор и Гжегож вели какую-то игру – но что это был за знак? И зачем он им понадобился?

Теперь он стал еще усерднее следить за князем. Холявицкий припомнил некоторые детали, которые не раз удивляли его за эти годы. Дело в том, что князь во время своих ночных блужданий иногда исчезал на добрых полчаса. Не раз случалось, что Холявицкий, заглянув к Гольшанскому ночью, не находил его ни в спальне, ни в залах, где тот обычно бродил, – и лишь спустя некоторое время князь внезапно появлялся невесть откуда, причем в каком-то ином душевном состоянии.

Он всегда возвращался менее вменяемым, более одурманенным.

Раньше секретарь не придавал этому значения, но теперь решил выяснить цель загадочных вылазок Гольшанского.

Однако прежде чем ему это удалось, произошел небольшой инцидент, также заставивший Холявицкого задуматься. На следующий день, выйдя к обеду, он увидел на стенах четыре огромных фамильных портрета. Четыре величественных князя Гольшанских-Дубровицких с отличительными знаками занимаемых ими высоких должностей, в поблекших, но все еще сверкающих пурпуром роскошных одеждах…

Зал преобразился, будто по мановению волшебной палочки. Сделался нарядным и в то же время более обжитым.

– Что это значит? – спросил он Гжегожа.

– Профессор нашел эти старые портреты… они были сложены в кучу за шкафами… и велел их повесить, чтобы сделать князю сюрприз.

Холявицкий закусил губу. Политика Сколинского была ему ясна. Укрепить в князе чувство фамильной гордости, ощущение власти; вырвать его из когтей царивших вокруг грязи и запустения, вернуть к светским условностям, к которым старый аристократ был так восприимчив. Вот зачем на стенах висят эти портреты.

Но снять их он не осмелился. Князь, войдя в зал, повел себя странно. Сначала как будто смутился и промолчал по поводу появившихся здесь полотен. Они съели суп, беседуя, как обычно, на нейтральные темы в тоне почти придворном. Наконец Гольшанский жалобно и печально улыбнулся.

– Кто это повесил? – спросил он.

– Я нашел эти портреты, когда приводил в порядок залы, и позволил себе разместить их здесь, – ответил профессор. – Если князю они не нравятся, их можно в любой момент убрать. Есть много и других портретов. Целая галерея.

– Ах да, – сказал князь, разглядывая изображения предков со странной улыбкой на губах. И вдруг оживился – румянец выступил на его щеках, глаза загорелись.

– Это Иосафат Гольшанский, воевода киевский, мой прапрадед по прямой линии. Был женат на Острогской. А это – Ежи, каштелян мстиславский, потом гетман польный. А вот – пинский староста. Знаменитый полковник, сторонник Зборовского… Моя семья, вместе с Острогскими и Заславскими, была хорошо известна. Отличная мысль пришла вам в голову, профессор. Надо непременно развесить и остальные портреты. Мой замок слишком велик, чтобы его можно было населить только живыми, – для него требуется не одно поколение Гольшанских…

Он помолчал и добавил:

– А я вот – последний в роду.

И вновь смутная, неуверенная улыбка тронула его губы.

Холявицкий догадался, что он хочет сказать. «Я последний в роду… и я – идиот. Что же должны чувствовать все эти вельможи, вожди и сановники при виде последнего отпрыска рода… в таком состоянии?» – вот какие слова трепетали невысказанными на кривящихся губах князя.

И вдруг он закричал:

– Нет! Уберите это! Я не хочу, чтобы они смотрели! Спрячьте их туда, где они были! Я не желаю! И я вовсе не последний! У меня ведь тоже есть сын! У меня есть сын. Есть сын! Где мой сын?!

Он впился взглядом в профессора, будто ждал от того откровения. Потом оттолкнул стол, так что зазвенели тарелки. И, разрыдавшись, выбежал из зала, сжимая голову руками.

Холявицкий процедил с иронией:

– Еще неделя такой терапии – и бедняга окончательно сойдет с ума.

– Не думаю, – холодно отвечал профессор. – Такие потрясения часто дают желаемый результат. Надеюсь, рассудок к князю вскоре вернется.

– Я не знал, что у князя был сын, – медленно проговорил Холявицкий, изучающе глядя на профессора. – Никто мне об этом не сказал.

– О, не стоит доверять тому, что он говорит во время подобных приступов.

– В любом случае портреты надо снять. Гжегож, убери их обратно туда, где они были.

Но Гжегож не спешил выполнять приказ, а Сколинский сказал:

– Оставьте пока здесь. Поглядим…

Секретарь встал.

– Хоть вы и гость князя, – сказал он, едва сдерживаясь, – но это не значит, что вы можете отдавать распоряжения. Гжегож, ты слышал, что сказал князь? Немедленно сними портреты.

– Молодой человек, – проговорил профессор, – делайте что хотите! Я не отвечаю за ваши поступки.

– Оставьте этот высокомерный тон! Я не ребенок, и, поверьте, меня не запугать привидениями.

– И все же вы боитесь.

– Вы так думаете?

Профессор понизил голос:

– А почему бы вам не убрать это полотенце? Если вам все равно? Если вы не трепещете и внутренне не содрогаетесь при мысли о нем? Что может быть проще – подойти и выбросить полотенце?

Секретарь не нашелся с ответом.

В самом деле – на это он никак не мог решиться. Напрасно Холявицкий убеждал себя, что вера в нечистую силу, обитающую в той комнате, – полная ерунда, что это хитрая игра, затеянная профессором, который, запугивая его «привидениями», получает психологическое преимущество. Сколько раз он подходил к двери старой кухни, вглядывался в эту неутомимую тряпку – и не мог заставить себя просто взять да и выкинуть ее в окно.

Это бессилие отбрасывало роковую тень на все чувства секретаря. Держало его в постоянном нервном напряжении и заставляло – против воли! – прислушиваться к мрачным предостережениям Сколинского.

А что, если рискнуть и остаться там на ночь? Выяснить, что же такое видел профессор? Узнать то, что знает он? Но на этот решительный шаг он тем более не мог отважиться.

Был ли у князя сын? Не отсюда ли болезнь старика? Не тот ли это «Франек», который так часто ему мерещится?.. Эти вопросы преследовали секретаря, который, чувствуя, что утрачивает влияние на князя, отчаянно искал ключ к его душе.

Однажды ночью он спрятался в зале и, когда князь в очередной раз отправился бродить по замку, последовал за ним, переходя из комнаты в комнату и неслышно ступая по пустым галереям и коридорам. Гольшанский, как обычно, медленно двигался вдоль стен, останавливался у окон, шептал что-то себе под нос… Потом возвращался в спальню, ложился и дремал, а через полчаса снова выходил, словно подгоняемый растущей тревогой.

Так продолжалось часов до двух ночи. Секретарь уже собирался отправиться спать, усомнившись в целесообразности своей затеи, когда князь вдруг подошел к двери его комнаты и прислушался. Потом он медленно свернул в узкий и длинный коридор, ведущий в северное крыло.

Холявицкий двинулся за ним. Зачем князь углубился в эту часть замка? Там были маленькие, тесные комнатки, совершенно пустые, беспорядочно разбросанные на разных этажах.

Но князь шел все дальше – по подвальным залам старого замка с низкими остроконечными сводами; затем, словно призрак, проскользнул через огромные залы южного крыла – Розовый, Арианский, Рыцарский.

Обойдя таким образом замок по кругу, князь снова оказался неподалеку от своей спальни и свернул к башне, где некогда помещалась замковая часовня.

Холявицкий наконец понял, зачем князь сделал такой крюк. Иначе сюда было не попасть – разве что пройти мимо старой кухни, которая отделяла комнату Гольшанского от башни.

Но князь не пошел в башню, он снова свернул и исчез в узком проходе, ведущем наискосок и вниз, в залы первого этажа. Эта часть замка, наименее защищенная природой, была самой мощной: стены чудовищной толщины громоздились, образуя тесные закоулки – загадочные, непонятные…

Князь спустился в самый низ, в подземелья – и остановился. Из груди его снова вырвался стон. Старик прислонился лбом к одной из стен и долго стоял так. Затем опустился на колени, сжимая голову руками, словно терзаемый ужасной болью.

Здесь было очень темно. Холявицкий не мог точно разглядеть, что делает князь. Его действия казались странными и бессмысленными. Он то ли ощупывал стену, то ли царапал ее. Секретарю вспомнилась Зюлковская. Это тоже походило на какое-то странное, невзаправдашнее богослужение.

– Франек! Франек! Франек! – глухо позвал князь исполненным муки голосом. И снова принялся что-то делать у стены. Продолжалось это довольно долго.

Вдруг старик заскулил – тихо, жалобно, как пес. И снова:

– Франек? Франек?

Но на сей раз это был не стон, а вопрос: князь явно ждал ответа.

– Франек? Франек?

И снова ничего. Наконец Гольшанский поднялся. Секретарь притаился за углом и увидел лицо князя, когда тот проходил мимо, – залитое слезами, искаженное болью. Но больше всего Холявицкого поразило то, что губы у князя были темными, почти черными, будто в крови.

Как только князь скрылся из виду, секретарь подбежал к стене и зажег фонарь.

Его взору открылось нечто очень странное.

Оказалось, князь не делал ничего загадочного – он писал. На каменном полу лежал химический карандаш. Этим карандашом он выводил на стене какие-то фразы.

Хотя нет, не фразы. Скорее отдельные буквы, беспорядочно разбросанные по стене, порой образующие какие-то фигуры, а иногда начертанные вверх ногами. Это походило на шараду.

Кроме того, стена была покрыта темно-фиолетовыми пятнами в форме сердечек. Холявицкому, человеку светскому, сразу вспомнилось шутливое письмо, полученное недавно от одной дамы. Та вместо подписи поцеловала бумагу накрашенными губами – и на бумаге осталось такое же сердечко.

Значит, князь целовал стену. Целовал ее губами, намазанными химическим карандашом. За этой стеной что-то должно скрываться. Однако каменная кладка была настолько массивной и монолитной, что никакая сила не смогла бы ее разрушить.

Эта стена являлась внутренней перегородкой, отделявшей один подвал от другого, и была невероятно толстой. Холявицкий на всякий случай заглянул в соседний подвал, но ничего интересного не обнаружил.

Теперь все его внимание было занято буквами на стене. Вне всяких сомнений, он обнаружил тайное святилище безумца, его сокровенный «храм раздумий», место, которое по неизвестным причинам князь избрал для стенаний, молитв и признаний. Отшельник с незаживающей раной в душе исповедовался стене – за неимением лучшего друга.

Видимо, он не мог устоять перед потребностью излить свои тайны, но, опасаясь, что кто-то обнаружит его признания, рассыпа́л буквы и перемешивал их… Произвольно или согласно какой-то системе?

К счастью, Холявицкий, страшно скучая в течение нескольких лет, проведенных в замке, стал специалистом по разгадыванию шарад и ребусов. Теперь эти знания ему пригодились.

Было весьма вероятно, что слово «Франек» должно часто повторяться в этом мистическом дневнике, начертанном на стене. И действительно, буква «Ф» встречалась множество раз в разных комбинациях.

Секретарь отыскал остальные буквы этого слова и без труда разгадал метод князя. Однако ему удалось расшифровать лишь несколько фраз и отдельных слов. Остальное никак не поддавалось. Возможно, князь изменил шифр. Или же под влиянием страданий и нарастающего безумия стал выводить буквы наугад, забыв о прежнем ключе.

Но и того, что удалось разобрать, хватило, чтобы понять суть целого, – и это была информация первостепенной важности.

Никакие это не дневники и не исповеди. Письма! Письма к тому самому Франеку! Вот что скрывалось в этом огромном скоплении букв:

Франек, мой сын, мое единственное дитя, мой сынок. Ты все еще мучаешь меня.

Эти простые и незамысловатые слова князь оставлял на стене годами. Первая дата – 1926 год. И текст:

Франек, мое дитя, мой сынок.

Я все еще жду и умоляю.

Сжалься.

И еще:

1931 год.

Когда ты перестанешь мучить меня?

Перестань злиться! Ты злой.

Ты все шевелишь его? Я видел. Заглядывал туда и знаю, что ты его шевелишь.

О, когда же придет избавление?

Не намек ли это на полотенце в старой кухне?

Холявицкий пропустил самые первые, почти стершиеся надписи и сразу перешел к свежим.

Франек, мой сынок, мое любимое и единственное дитя.

Это ты его прислал?

Почему он не подал знак?

Сжалься надо мной.

Если он пришел от тебя, пусть скажет.

Освободи меня.

Я стар.

Смилуйся…

Пусть это кончится. Освободи! Дай уйти! Прости!

Не будь злым.

Ты злой!

Холявицкий переписал все фразы в свой блокнот. У него не было времени вникать в смысл этих мучительных строк. Вдруг князь еще вернется сюда.

Он осмотрел стоявшую в углу коробку с сохраненными на память вещицами. Прядь волос, перевязанная ленточкой. Медальон. Несколько пуговиц. Немного мелочи – пара злотых. Гребень.

Таким было тайное святилище князя Гольшанского…