Лещук бежал из Полыки едва живой. Украденные деньги жгли ему карман. Но еще больше юношу мучила мысль о белке – он не мог забыть ее угасающих глаз и предсмертных судорог. Всякий раз, вспоминая об этом, он сжимал кулаки, словно готов был снова наброситься на Майю.

Это она довела его до такого! Из-за нее все вышло! Она хотела его погубить! Злая, подлая, вконец испорченная! Лещук ничего не понимал, но при воспоминании о потасовке в лесу его бросало в дрожь, словно это были проделки дьявола. Как он мог так избить ее?! А потом еще и деньги взял…

Но как тогда, пробираясь ночью в ее комнату, юноша был абсолютно уверен, что Майя не помешает ему и не издаст ни звука, так и теперь твердо знал, что панна Охоловская сделает все, чтобы скрыть кражу.

Даже если его поймают и отдадут под суд, он сумеет скомпрометировать девушку. Нет, ни пани Охоловская, ни Холявицкий, ни Майя не станут его преследовать – они слишком хорошо знают, что барышне есть что скрывать.

А ему эти деньги были крайне необходимы! Без них он не смог бы поехать в Варшаву.

Теннис стал теперь для Лещука вопросом жизни и смерти. Его единственной защитой от ядовитого обаяния Майи. Только мысли о теннисе не давали ему опуститься и пропасть, только они помогли сбежать от нее.

С огромным волнением юноша отправился на встречу, которую ему назначили в клубе. Здесь должна была решиться его судьба. Лещук явился не меньше чем за час и, усевшись на трибуне главного корта, стал наблюдать. Сначала была любительская игра, ничего особенного. Однако вскоре на корт вышли мастера. Лещук без труда узнал Врубеля и Гавлика, чьи фотографии видел в журналах. Он напряженно следил за их движениями. Каждый удар заставлял юношу мгновенно оценивать собственные возможности: а я бы так сумел?

Они играли намного лучше Майи – любой из них обыграл бы ее. И все же их подачи можно было принять, они допускали много промахов, очевидных даже для него. Во всяком случае Лещук убедился, что не опозорился бы, сыграй он с кем-нибудь из этих чемпионов, а результат был бы, по его прикидкам, шесть – три или шесть – четыре.

– Господин Пупс ждет вас.

Мальчик, подававший мячи, проводил юношу в буфет, где господин Пупс представил его хозяину клуба, капитану Ратфинскому. Лещук робко пробормотал свою просьбу: он приехал из провинции, хочет показать свою игру, знает, что клуб заинтересован в притоке свежих сил.

Их окружили игроки со стаканами лимонада в руках и полотенцами на плечах. Предложение Лещука вызвало интерес, но было воспринято не слишком серьезно.

– Подайте, как положено, заявление о приеме в клуб, заверенное подписями двух членов, – сказал Ратфинский. – Оно будет рассмотрено в установленный срок, и о решении вас уведомят.

– У меня нет денег, и из членов клуба я никого не знаю. Я хочу быть принят немедленно.

– Но почему мы должны делать для вас исключение?

– Я хорошо играю.

– Что-что? – с иронией переспросил Клонович.

– Может, я бы даже пригодился в матче с голландцами.

В ответ вся компания весело рассмеялась.

– Однако!

– Откуда он такой взялся?

– Врубель! Наконец-то у тебя есть партнер для игры с голландцами.

– Ш-ш-ш, господа… – успокоил их капитан, сам изрядно развеселившийся. – А вы когда-нибудь участвовали в соревнованиях?

– Никогда.

– Играли с кем-нибудь из известных игроков?

Лещук не хотел упоминать Майю. И упрямо ответил:

– Нет. Но я хорошо играю.

Наконец капитан потерял терпение.

– Послушайте, – сказал он. – Ну сами подумайте! Откуда вы можете знать, что хорошо играете, если никогда не встречались с приличным соперником?

– Испытайте меня! – настаивал Лещук.

В этот момент Клонович пихнул его, скривив тонкие губы в усмешке.

– А может, испытаем? – предложил он. – Что ж, хорошо, мы пойдем вам навстречу. Но с одним условием. Сыграем три гейма на пробу, и если вы все три проиграете, то навсегда оставите нас в покое. Мы не придираемся, нам просто хочется поскорее спустить вас с небес на землю. Как вы на это смотрите, господин капитан?

– Ладно! – ответил капитан, который опасался, что в противном случае Лещук так и будет его донимать.

Лещук растерянно огляделся.

– Но я не одет и ракетку не взял.

– Пустяки! В раздевалке вам дадут туфли, а ракетку можете взять мою, запасную.

– Может, завтра?

– Нет, сейчас!

В раздевалке Лещук кое-как отыскал все необходимое, но остался крайне недоволен. Туфли оказались немного велики, а ракетка Клоновича – слишком тяжелой. Но хуже всего то, что на нем были обычная рубашка с длинным рукавом и брюки от костюма. Он настолько привык ходить в легкой теннисной форме, что эта «приличная» одежда, в которую он облачился по случаю визита в столицу, стесняла его, даже когда он просто шел по улице. Кроме того, он понимал, как глупо будет выглядеть во всем этом на корте.

На трибунах еще оставалось достаточно зрителей – они задержались, соблазнившись неожиданным зрелищем.

– Играем! – крикнул Клонович. – Кто подает?

– Погоди, сначала разминка! – крикнул Врубель. – Так нельзя! Ты с самого утра играешь, а он только пришел. Дай ему разогреться!

Сердце у Лещука бешено колотилось. Юноша протер глаза – от напряжения он стал плохо видеть, терял ощущение дистанции и пропорций. Клонович небрежно подал пару мячей – настолько слабо и неточно, что ни один удар невозможно было принять правильно.

Тем не менее Лещук отбил максимально мощно. Ему хотелось сразу войти в ритм. Но Клонович даже не пытался принять его удары; вместо этого он, не сходя с места, подал еще несколько – в той же манере.

– Это не разминка, – процедил Врубель. – Вот ведь свинья этот Клонович.

Карьера чемпиона Польши начиналась непросто, и Врубель отлично знал, что это такое – делать первые шаги. Он подозревал, что Клонович, чтобы позабавить публику, решил сразу унизить партнера, воспользовавшись хорошо известными ему, опытному игроку, приемчиками.

Игра началась. В первом гейме подавал Клонович.

Лещук встал за линией, ожидая мощной подачи. Клонович сделал классический замах в американском стиле, Лещук рванулся вперед – но мяч упал сразу за сеткой, неожиданно отскочил вбок и покатился по земле.

Лещук, сбитый с толку, замер посреди корта, а трибуны взорвались смехом. Опытный игрок в последний момент «подрезал» мяч своим секретным способом, провернув ракетку в руке. В итоге его якобы мощный и правильный замах обернулся слабеньким ударом с минимальным отскоком.

Следующий мяч Клонович неожиданно подал снизу. Мяч больно ударил Лещука в лицо, что вызвало новый взрыв хохота на трибунах.

– Так не играют! – громко сказал Врубель.

– Нет так нет, – согласился Клонович.

И сделал подряд два молниеносных и сильных удара по линии.

Такого рода подача в принципе не слишком сложна, но Лещук, разволновавшийся до крайности, один мяч пропустил, а второй принял ободом ракетки.

Первый гейм закончился всухую. Раздались аплодисменты. Смеялся даже мальчик, подававший Лещуку мячи.

Подача была самым слабым местом Лещука. Первые удары редко ему удавались, а потом он действовал слишком просто. На этот раз он заранее знал, что первая подача у него не получится – никаких шансов.

Он настолько растерялся, что на мгновение забыл, как выполняется движение, забыл сам механизм удара. Четыре мяча попали в сетку. Пятый ушел в аут. Шестой – слабый и медленный – Клонович «укоротил» так, что бежать за ним не имело смысла.

Лишь седьмая подача давала шанс на несколько ударов – но Лещук, деморализованный и издерганный, сумел показать лишь совершенно посредственную игру, и Клонович легко его добил.

«Черт возьми!» – в отчаянии думал юноша.

Лещук и сам не понял, как подал следующий мяч. Просто сжался, подпрыгнул – и ударил не так, как обычно. В результате подача получилась оглушительной. Клонович даже не успел сделать никакого движения – только увидел внезапно упавший мяч. Как гром среди ясного неба. Это было нечто из ряда вон выходящее – лишь несколько игроков в мире сумело бы повторить подобный удар.

– Повезло! – решили трибуны.

Один лишь Врубель оценил великолепную гармонию, естественность и завершенность движений Лещука в тот момент.

– Ну-ну… Неплохо!

Но именно этот успех окончательно погубил дебютанта. Он попытался повторить удар. Вышла карикатура. Второй гейм выиграл Клонович. Третий и четвертый выглядели так, будто Лещук вообще не умеет играть, – мячи разлетались в разные стороны, так что зрители, которым наконец наскучило это зрелище, начали расходиться. Даже Врубель тихо проговорил:

– Ну что ж…

Сам Клонович был убежден, что Лещуку не место на корте. А капитан подошел к юноше и коротко и безапелляционно изрек:

– Даже говорить не о чем!

Лещук, не помня себя, дошел до раздевалки, переоделся, отдал туфли и ракетку, вышел из клуба… по-прежнему ни о чем не думая. Он медленно брел в сторону Хелмской, где снимал комнатушку в семье мелкого служащего.

На Пулавской он зашел в «Рюмочную М. Лопатки», какое-то третьесортное заведение.

Рюмка водки. Немного полегчало. Еще одна. Потом светлый эль, бутерброд с селедкой и еще две рюмки чистой. Отлично. Все это стоя, одно за другим, лишь бы одурманить себя и забыться.

– Сколько с меня?

– Три больших рюмки, эль, бутерброд, всего злотый двадцать пять.

– Как это три, если я выпил четыре, я точно знаю!

Пан Лопатка приподнял брови.

– Уверяю вас, три, я же сам наливал!

– А я знаю, что четыре!

Лопатка обиделся:

– Вы меня что, за дурака держите?

Лещук заметил, что стоящий рядом высокий господин тихонько посмеивается – добродушно и сдержанно. Парень внимательно взглянул на него. Это был благоухающий духами субъект с напомаженными волосами, в брюках в тонкую полоску и светлом пиджаке, с игривыми усиками и орлиным профилем.

– Чего вам?

– Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! Да ведь вы у меня одну рюмку прямо из-под руки стянули. Мою рюмку опрокинули!

– Да ладно! Ну, тем более – плачу за четыре!

– О, тысяча извинений! Раз рюмка моя – я и плачу! Я водкой не торгую! Что вы себе думаете? Угостились моей стопкой – и ладненько, и сидите тихо, а оскорблять порядочного человека не надо.

– Тогда теперь я ставлю!

– Это другое дело! Кстати, позвольте представиться: Эварист Питульский, финансово самостоятельная единица.

Пан Питульский сердечно пожал руку Лещуку и заказал еще по одной – в порядке взаимности, после чего оба уселись за столик и попросили себе по коктейлю.

Вскоре они уже были лучшими друзьями. Пан Питульский мурлыкал себе под нос, а Лещук пьяно улыбался.

– Прогуляемся, – предложил Питульский. – Сейчас самое приятное время. Ноты угасающего вечера, лиловые и салатовые, милашек пруд пруди, да и в целом – поистине городская симфония. Идемте! Я ведь, знаете ли, по натуре поэт! Был дамским парикмахером, но это так, жалкий промысел! Есть на свете занятия и получше. А вы чем пробавляетесь, если не секрет?

– Безработный, – коротко ответил Лещук. И тут же вспомнил все, что с ним произошло.

– А на что живете?

– Как придется. А вы?

Питульский подмигнул понимающе.

– Не проявляйте излишнего любопытства, милейший! Живется – и ладно! О, что я вижу? Скамейка, а на скамейке – дамочка. Кухарочка, полагаю, или горничная. В самый раз для нас история! Сейчас увидите, как я ее обработаю!

И пан Питульский, усевшись на скамейку, пустил в ход все свои таланты, да с такой энергией, что через четверть часа пухлая кухарка, очарованная и покоренная его романтическим носом, согласилась пойти с ним в воскресенье в кино, а заодно поведала множество подробностей своей жизни: где живут ее господа, на какие средства, сколько у них комнат, – всю эту информацию Питульский добыл, сокрушаясь о тяжкой доле прислуги в целом и о ее, кухарки, в частности.

Наконец девица удалилась, обменявшись с Питульским многозначительными взглядами и пригласив заглядывать к ней на кухню – лучше всего между шестью и восемью, когда господа в городе и можно немного передохнуть.

– Готово! – гордо заявил бывший дамский парикмахер, когда она скрылась из виду. – Но что я вижу? Магазин, а перед магазином – дамочка. Кухарочка или горничная. Сейчас увидите, как я ее!

Спустя пару часов подобных романтических эпизодов, обильно сдобренных алкоголем, Лещук и Питульский уже перешли на «ты» и поклялись в дружбе до гробовой доски. Возвращаться домой Лещуку не хотелось. Уж лучше Питульский, чем мысли в собственной голове. Время от времени перед ним словно живая возникала Майя, он слышал ее голос – как тогда на лестнице в Полыке, когда она сказала ему зло и беспощадно: «Всякий тренер воображает, что он бесподобный игрок!»

Лещук очнулся.

– Зачем тебе эти знакомства? – спросил он Питульского, который как раз прощался с десятой или одиннадцатой жертвой своего орлиного носа.

– Лопух ты! – воскликнул Питульский, сильно пошатываясь. – Как есть лопух!

– Почему это?

– Голубчик, мы же друзья! Вот тебе моя рука! Каждая такая бабенка – это злотый в моем кармане. Одиннадцать кухарок – одиннадцать злотых! Хочешь, и ты можешь подзаработать, почему бы и нет? Ради друга я на все готов! Не каждый, видишь ли, обладает моими талантами – так, чтоб ни одна не устояла. Дамочки на мой нос клюют, нос-то выдающийся – орлиный, романтический.

И пан Питульский вкратце объяснил Лещуку суть своих любовных похождений. Он выведывает у кухарок, торговок, горничных, модисток и прочих трудящихся женщин разные любопытные подробности, за что некий «господин» (чье имя он Лещуку не открыл) платит ему по злотому за штуку.

Питульский клялся, что не знает, зачем тому господину нужны эти сведения и как он их использует, – с него довольно того, что его труд, талант, а также врожденные внешние данные, особенно нос, идеально подходящий для прогулок при луне, справедливо вознаграждаются. Нет-нет! Он, Питульский, ни в каких темных делах не замешан!

– Но что я вижу! – воскликнул он, уже с трудом ворочая языком. – Скамейка, а на скамейке – дамочка! Горничная или кухарочка! Гм… а это что такое? Рядом с дамочкой – ее сумочка… Ты с ней заговори, а я подсяду с другой стороны и сумочку проинспектирую.

Был уже двенадцатый час. Они находились в Уяздовских аллеях неподалеку от Бельведера. В этот час на улице было еще довольно оживленно – все скамейки оказались заняты припозднившимися парочками.

Лещук вдруг понял, что именно предлагает ему Питульский.

Но в тот же миг нахлынула волна воспоминаний. Перед глазами снова возникла Майя – будто наяву.

Недолго думая, он подсел к незнакомке, которая оказалась молодой блондинкой в скромном темно-синем жакете.

Питульский удалился вглубь аллеи.

– Вы в одиночестве… – начал Лещук и умолк.

Девушка плакала. По ее щеке медленно катилась слеза.

– Простите, – пробормотал он, – я пойду.

– Нет, не уходите. Это пустяки, – прошептала девушка, словно оправдываясь.

– Вам станет легче, если я посижу рядом?

– Да, легче, потому что при постороннем человеке я не буду плакать, а одна никак не могу перестать.

Она судорожно всхлипнула. Лещука поразили ее простодушие и прямота.

«То ли она правда такая наивная, то ли хочет меня провести», – подумал он.

– Почему вы плачете? – спросил он, придвигаясь ближе.

– Поссорилась.

– С кем?

– С женихом.

– Сильно поссорились?

– На… навсегда.

– А где вы работаете?

– Я официантка в кондитерской. А он – монтер.

– Из-за чего же вы поссорились?

– Он… с другой теперь ходит… А меня бросил. Теперь я одна, одна как перст! Опять у меня никого нет!

В это мгновение на аллее показался пан Питульский, который медленно приближался, грациозно покачиваясь. Подойдя, он потер нос, словно готовился к какому-то действию, и уселся – на некотором расстоянии – с другой стороны от заплаканной барышни.

– Вот вы со мной разговариваете, – сказал Лещук, – а откуда вам знать, кто я такой?

Он был сильно пьян.

В этот момент пан Питульский начал делать осторожные движения рукой и слегка наклонился. Лещук мгновенно протрезвел.

– Прекратите! – крикнул он.

Девушка вздрогнула и схватилась за сумочку. Питульский остолбенел и, поспешно отодвигаясь, пробормотал:

– Вы что, белены объелись?

– Пошел вон отсюда!

– Ах, извиняюсь!

Пан Питульский оскорбленно встал:

– Вижу, порядочному человеку следует быть более разборчивым в знакомствах. Ну надо же! Нахал и щенок!

Последние слова донеслись уже издалека, поскольку Питульский поспешил раствориться в толпе гуляющих, не переставая, впрочем, грациозно покачиваться.

– Он хотел украсть вашу сумочку.

– Но вы меня защитили!

– Ну да… – неуверенно ответил Лещук.

Он был смущен. Не мог понять, что в нем вдруг «щелкнуло». Теперь он готов был защищать эту официантку от всех – даже от себя самого.

Лещук проводил девушку до дома. Она жила на улице Подхорунжих. Звали ее Юлия Новак, она недавно приехала из-под Плоцка, где у ее родителей был клочок земли. Совершенно доверившись Лещуку, барышня рассказала, какой несчастной чувствовала себя в городе в первые месяцы. Она никого не знала, поделиться было не с кем, так что после работы все только тосковала и плакала.

– Я уж было совсем зачахла, – говорила девушка, – и тетка в конце концов написала маме, чтобы забрала меня обратно.

Но как раз тогда она познакомилась с тем монтером, и тоска прошла. Он даже влюбился в нее, а она – в него, и они обручились. До этого он уже любил какую-то девушку, но та его бросила и стала встречаться с другим.

– А когда тот, другой, ее бросил, она вернулась к Владеку – и теперь Владек перестал со мной встречаться, а с ней опять начал. Я терпела, терпела, да и поссорилась с ним и порвала навсегда, – закончила девушка. – Вот как мне не везет! А вы где работаете? – поинтересовалась она.

Лещук смутился и на мгновение замялся.

– У меня пока нет работы, – ответил он.

– Это нехорошо. А какая у вас профессия?

– Официант.

Он не хотел говорить ей про теннис. Решил назвать вторую свою должность у Мечковского – в ресторане.

– Так я вам найду место! У меня есть знакомая, которая работает в одном баре, она мне говорила, что им нужен помощник официанта. Она ко мне очень хорошо относится. Если место еще свободно, вас возьмут.

Девушка обрадовалась так искренне, что Лещук не решился огорчить ее отказом.

– Отлично!

– Вот видите, как хорошо, что мы познакомились! У вас будет работа!

Они договорились встретиться завтра днем, потому что Юлия работала один день с полудня до вечера, а на следующий – с утра до полудня, и распрощались возле ее дома, причем Лещук испытывал к девушке такую благодарность, словно она оказала ему невероятную услугу.

Но едва они расстались, он понял, что не должен с ней встречаться. Зачем? Ведь она не была Майей! Вдобавок Лещук чувствовал, что с ним что-то не так – все больше не так, – и что знакомство с ним небезопасно для этой наивной девушки.

Тут Лещук кое-что вспомнил. Остановился перед зеркальной витриной и осмотрел свои губы. Они были обычными. В конце концов, тогда, в лесу, они могли посинеть случайно – может, съел что-то не то или просто губы обветрились. Возможно, они и не были такими чудовищно сизыми, как ему тогда показалось. И все же Лещуку не удавалось полностью забыть об этом, так что ко всем тревогам и заботам прибавились еще опасения за собственное здоровье.

До сих пор юноша не вполне отдавал себе отчет в том, насколько велика его любовь к Майе. Поэтому неистовство, с которым он реагировал на все, что было связано с этой девушкой, ужасало его и изумляло одновременно. Он не понимал, почему она так ведет себя с ним, – да и вообще все то, что происходило между ними, было настолько не похоже на обычные отношения, что Лещук совершенно в этом потерялся.

Сходство, сизые губы, странность и непредсказуемость их связи, игра подавленных инстинктов и страстей, затевавшаяся между ними, – все сплеталось в непонятную и грозную цепь.

Ночью ему снились тяжелые сны, и он, должно быть, метался в постели, которая наутро оказалась в беспорядке. А на следующий день Лещук все же пошел на встречу с Юлей. Мысль, что она огорчится, не найдя его в условленном месте, перевесила. Он ни за что не хотел ее расстраивать. Было в этой девушке нечто такое, что не позволяло причинить ей боль.

Да и вообще – хватит с него! Да! Он порвет с теннисом, с воспоминаниями о Майе, вернет деньги, когда получит эту работу в баре, – и это его исцелит. Юношу уже попросту страшило происходящее, и он хотел забыть о прошлом, изменить свою жизнь, начать все заново.

Через час Лещук, принятый на работу в бар, шел с Юлей под руку по Краковскому предместью. В благодарность он пригласил ее пообедать, и они уселись на террасе небольшого ресторана.

Им было хорошо вместе. Лещук находился в хорошем настроении и, как умел, развлекал девушку, радуясь ее легкому, естественному веселью. Жизнь казалась простой, обыкновенной, а сам он был теперь так далек от того Лещука, что дрался в лесу…

Другим стал его смех. Другой – речь. Другими – движения, а главное, другим – самочувствие. С Юлей он не ощущал себя униженным, не боялся, что девушка его высмеет. Он понимал ее и был к ней добр, зная, что и она добра к нему и что так будет всегда.

Лещук оказывал Юле все более явные знаки внимания. Порой он пугался, видя, что девушка привязывается к нему и все принимает за чистую монету. Лещук не раз думал, что надо ее предостеречь, сказать, что не стоит с ним связываться.

Но – не мог. Ему так хотелось, чтобы Юля не чувствовала себя одинокой и несчастной. Видя, как она расцветает от малейшего проявления доброты, он не мог отказать ей в этом. А девушка радовалась, что с ней рядом кто-то есть, что кто-то о ней заботится и что тяжелые дни одиночества, которого она так страшилась, остались позади.