На станции Майя велела конюху провести здесь пару часов, а потом не торопясь возвращаться в Полыку. Как раз подошел львовский поезд. Это даже лучше, чем отправляться прямиком в Варшаву.

Во Львове Майя позавтракала; потом долго дожидалась варшавского экспресса.

Она была уверена, что Лещук в Варшаве. Совершенная кража не позволяла ему вернуться в Люблин, в свой клуб. Наверняка он, как и собирался, поехал в столицу – осуществлять свои теннисные планы.

Сама же Майя, спроси ее сейчас кто-нибудь, почему она сбежала из дома и почему, словно в беспамятстве, следует за Лещуком, не сумела бы дать точный ответ. Она только знала, что в Полыке оставаться больше не может.

Все уже, наверное, догадались, что между ней и Лещуком что-то произошло.

Майе было стыдно – перед матерью, перед Крысей, перед Жаловским, перед Холявицким, перед прислугой, перед всеми-всеми! Она просто с ума сходила от стыда.

Нет, Полыка исключается! Полыка – это прошлое!

К тому же невозможно допустить, чтобы между ней и Лещуком все оставалось так, как есть! Чтобы все завершилось вот так!

Увидеть его еще раз! Увидеть другим, чем прежде. Еще раз убедиться, возможно ли это: чтобы он был таким, а она – такой. Но главное – следовать за ним. Толкавшей ее силе девушка противостоять не могла.

К счастью, в купе никого не было. Беглянка упала на скамью и уснула, измученная переживаниями.

Однако вскоре она очнулась и, словно в тумане, увидала сидевшего напротив господина, который за ней наблюдал.

Майя закрыла глаза и попыталась снова уснуть, но спустя мгновение все же взглянула на мужчину из-под полуприкрытых век. Тот по-прежнему спокойно и строго смотрел на нее. Это было невыносимо.

– Простите, – вежливо обратился к Майе попутчик, видя, что она открыла глаза, – если я вам мешаю, то могу перейти в другое купе. Носильщик внес мои вещи сюда, прежде чем я успел выбрать место.

Голос у него был низкий и очень приятный, а внешность выдавала человека из приличного общества. Судя по его поведению, ни о чем дурном он не помышлял. Майя сразу почувствовала себя великосветской дамой, что доставило ей невыразимое удовольствие.

– Не утруждайтесь, – ответила она. – Я все равно больше не буду спать.

Незнакомец явно хотел что-то добавить, но – промолчал. Майя это заметила и снова ощутила глубокое удовлетворение, к которому примешивалось нечто вроде благодарности. В последнее время она пережила столько унижений, что даже толика заботы о ее душевном покое чрезвычайно обрадовала девушку. Она глядела на мелькавшие за окном пейзажи.

– Простите, – сказал мужчина немного смущенно, – но вы поранились. Кровь…

Майя поспешно коснулась губ. Открылась маленькая ранка – из тех, вчерашних, полученных в лесу, и девушка вдруг осознала, что сидит перед незнакомым мужчиной вся в синяках и царапинах. И губы в крови. Майя начала искать носовой платок.

– Ах да, я упала с лошади.

– Позвольте предложить вам одеколон. Ничего серьезного, но в дороге лучше не рисковать.

Он старался не показать, насколько заинтересовала его эта молодая, красивая девушка.

Кто же это? Такая удивительная смесь полудетского девичества, женской утонченности и какой-то специфической ожесточенности, о которой свидетельствовали и синяки с царапинами, и все ее поведение…

Почему-то мужчине стало ее бесконечно жаль, и, чтобы не смущать спутницу, он поспешно добавил:

– Вы, должно быть, сильно ушиблись. Я тоже как-то упал с лошади на камни и разбил лицо.

Майя снова уставилась в окно. Как быстро мелькают деревья! День стоял пасмурный, дождливый… Мимо, в такт мерному покачиванию вагона, проплывала бесконечная шахматная доска мокрых полей. Что ждет ее в Варшаве? И что скажет мама?

Майя достала карандаш и начала писать на вырванных из блокнота листочках:

Мама!

Не сердись на меня. Я взяла деньги и вернусь нескоро. Не ищи меня. Я решилась.

Я сбежала одна, а не с кем-то, – даю тебе в этом честное слово.

Я намерена быть самостоятельной. Мне нужно начать другую жизнь. Не хочу, чтобы кто-то – особенно ты – наблюдал сейчас за мной и беспокоился. Мне нужно какое-то время пожить среди совершенно чужих людей.

Холявицкому скажи, что я с ним порвала.

Для остальных сочини какую-нибудь историю про мой внезапный отъезд.

Мамочка, я знаю, что все это для тебя значит, но я была должна. Ты не знаешь, что со мной случилось. Если все сложится благополучно, я вернусь и все тебе расскажу, и мы заживем иначе, чем прежде. Это не только моя вина.

Перечитав свое не слишком внятное письмо, она задумалась и дописала еще:

Мне нужно понять, какая я на самом деле. Узнать, какая у меня натура.

И внизу, неразборчиво:

Боюсь, я гораздо хуже, чем думала. Но в любом случае целую тебя тысячу раз, и знай, что во мне больше любви к тебе, чем ты думаешь. Просто я не умела это показать.

Девушка вложила письмо в конверт.

Получалось, что она теперь взяла на себя кражу, которую совершил Лещук. Но разве они крали не вдвоем? Разве не она уговаривала его украсть?

Поезд подъезжал к Варшаве. Молодой человек еще долго провожал Майю своим спокойным и строгим взглядом – окруженная толпой, девушка спустилась по вокзальным ступеням и скрылась из виду. Он присвистнул сквозь зубы. Сердце его сжалось от безмерной печали.

* * *

Майя решила пока поселиться у своей подруги Розы Влоцкой. В гостинице она остановиться не могла, так как у нее было при себе всего сто с небольшим злотых – включая сотню, оброненную Лещуком. Еще она надеялась, что Роза найдет ей какой-нибудь заработок.

С Розой они были довольно близки в пансионе, хотя та была почти на три года старше. В последний год они не виделись, но переписывались – впрочем, от случая к случаю.

Из этих писем Майя знала, что Роза учится в Варшавском университете и снимает маленькую комнатку на Кручей. Поначалу Роза жаловалась на одиночество и скуку и даже подумывала, не вернуться ли к родителям, которые держали под Тарнувом водяную мельницу и лесопилку, но потом ее письма стали веселее.

Она писала, что переехала на Черняковскую и завела весьма приятные знакомства. Что до этих знакомств, то в письмах имелось множество загадочных намеков, сопровождаемых столь же туманными комментариями вроде: «В жизни надо уметь устраиваться», «Не стоит переживать» и так далее и тому подобное.

Зная финансовые возможности Розы, Майя была уверена, что комнатка на Черняковской – жилище весьма скромное, а потому опасалась сильно стеснить подругу.

Однако Роза приняла ее с распростертыми объятиями. Комната оказалась великолепной. По сути, это была отдельная квартирка, с маленькой прихожей и ванной, в одном из новых домов, какие строились в этом районе. Много солнца и воздуха, да еще и огромный балкон с чудесным видом.

– Нам вполне хватит места! – воскликнула Роза. – И давай без церемоний! Можешь жить у меня сколько угодно. Но что привело тебя в Варшаву?

– Я сбежала.

– Сбежала из дома? Вот так история!

– Я поссорилась с матерью и порвала с Генриком.

– Ты с ума сошла! Почему? Майя! Это он сделал? Ты вся в синяках!

– Сцена ревности.

– Ага! Ну, тогда не удивляюсь, что ты с ним порвала. Ты увлечена кем-то другим?

– Да, но он женат, – соврала Майя, – и ему предстоит развод. На это нужно время. А пока я должна сама себя содержать, понимаешь? Я не могу брать деньги ни у матери, ни у него.

– Да ладно, все будет хорошо!

Обе девушки внимательно оглядели друг друга.

– Ты изменилась, – сказала Роза.

– Ты изменилась, – эхом отозвалась Майя.

Влоцкая и в самом деле показалась ей совершенно другой, чем прежде. Майя помнила ее застенчивой, миловидной, но не слишком эффектной девушкой, а теперь перед ней стояла очаровательная молодая дама, прекрасно одетая, благоухающая духами, раскованная и уверенная в себе.

Она смеялась, говорила много и быстро, блестя глазами. Но странное дело: в этой веселости ощущалась некая печаль. Казалось, радость в любой момент может обернуться горькими слезами.

Вероятно, и Влоцкая, приглядевшись к Майе, тоже сделала для себя какие-то выводы, потому что обе девушки вдруг погрустнели и в воздухе повисло ощущение недоговоренности. Они еще долго болтали, но старались не касаться вещей, которые не могли обсуждать без обиняков. Целью разговора было скорее разведать, можно ли быть друг с дружкой откровенными и насколько.

На следующий день около полудня Майя вышла на улицу и долго бродила по Варшаве, почти бездумно. Синяки за ночь побледнели, и выглядела она уже сносно.

Наконец девушка отправилась в теннисный клуб. Ее встретили восторженно. Майю, талантливую теннисистку, отлично знали в спортивном мире.

– Кого я вижу! – воскликнул чемпион Врубель, выбежав ей навстречу с корта. – Боже мой, Майечка приехала! На турнир, да?

– Какой турнир?

– Ты не знаешь?! Мы готовимся играть с голландцами. Кубок Дэвиса. Держу пари, влепим им три – два, вот увидишь! Ты на луне, что ли, живешь, что ничего не знаешь?! Эх ты, девчонка!

Ему пора было идти, с корта уже кричали:

– Щегол, не отвлекайся! Играем!

Майя поздоровалась с управляющим, паном Пупсом, который присматривал за мальчиками, поливавшими корты. Он сказал, что Лещук действительно заходил вчера вечером в клуб – хотел поговорить с хозяином, паном Ратфинским. Но поскольку того не было на месте, ему велели прийти через два дня. А адреса он не оставил? Нет, не оставил.

– Не говорите ему, что я о нем спрашивала, – сказала Майя небрежно. – Он хочет записаться. Просил меня поспособствовать, но я не уверена, что могу его рекомендовать! А Клонович здесь?

– Да, вон он выходит из раздевалки.

Клонович был кандидатом на четвертую ракетку в игре с голландцами, но окончательно вопрос о его участии пока не был решен.

– Представьте себе, я до сих пор ничего не знаю! Между нами говоря, здесь такой змеюшник, ужас. Все друг друга подсиживают! Поверите ли, мне сказали, будто Дымчик настраивает Врубеля против моего участия в игре. А ведь известно, что с мнением Врубеля все считаются.

– Пустяки, так везде, не стоит переживать! Зато появляются свежие силы.

– Свежие? – кисло отозвался Клонович. – Не слыхал. Врубель, Гавлик, я и Липский – вот и все. Водзинского, прямо скажем, переоценивают.

– В четверг должен записаться новый игрок. Фамилия Лещук, весьма целеустремленный юноша. Говорят, первоклассный талант, хоть его еще шлифовать и шлифовать. Так мне только что сказал Пупс. Кто знает, может, он пригодится против голландцев.

– Что вы говорите? Не может быть! Откуда?! В четверг? В котором часу?

– В шесть.

Клонович распрощался; вид у него был крайне недовольный. Майя была уверена, что он «позаботится» о Лещуке и сделает все, чтобы не допустить его в клуб. Этого она и добивалась!

Попади он в клуб, сделай спортивную карьеру – приобрел бы совсем другой статус, превратился бы, возможно, в одного из тех культурных, хорошо одетых молодых людей, с которыми Майя встречалась. И тогда, быть может, она не сумела бы устоять перед «сходством», которое толкало ее к нему.

«Нет-нет, лучше не надо».

В квартире Влоцкой она застала молодую блондинку, которая возлежала на кушетке, забросив ноги на стол. Роза представила ее как панну Изабеллу Кшискую, свою соученицу. Майя сразу отметила поразительную красоту гостьи. Огромные голубые глаза и сияющее личико; зубы, уши, руки и ноги также безупречны.

– Давайте на «ты», – сразу предложила панна Кшиская, – терпеть не могу всякие церемонии.

Тем временем Роза достала из шкафа бутылку ликера и принялась угощать подруг. Майя, уже успевшая познакомиться с двумя другими Розиными приятельницами, поразилась тому, до чего они все красивые – как на подбор, – но промолчала. В какой-то момент она поняла, что следует быть осторожной. Ей казалось, что Роза все время ходит вокруг какой-то темы, которую не решается затронуть. Из-за этого они обе стали крайне сдержанны, ведь и у Майи имелись свои секреты.

А раньше они ничего не скрывали друг от друга. Девушки понимали, что за это время сильно изменились, но ни одна из них не была уверена, изменилась ли другая настолько, чтобы можно было открыться ей полностью. Выстроить отношения по-новому пока не получалось.

Майя видела, что Роза слегка смущена излишней раскованностью блондинки, которая рассказывала о вчерашней вылазке в Вилянов в компании каких-то промышленников из Катовице. Впрочем, панна Кшиская тоже внимательнейшим образом разглядывала Майю, удивляясь и синякам, и неожиданным интонациям (например, ее протяжному «не-е-ет»), и взглядам, непроизвольно выдававшим нечто темное и загадочное.

В общем, три грации исподволь наблюдали друг за другом, пытаясь понять, насколько можно быть откровенной с собеседницами, – и каждая при этом была обременена собственной тайной, собственным пороком.

– Пойдем сегодня с нами на танцы? – предложила Майе Роза. – Мы собираемся пойти со знакомыми Изы – директорами одной фабрики из Катовице, они приехали ненадолго и хотят развлечься. Еще с нами будет председательша Алимская, – добавила она, – собственно, это ее знакомые.

– А что это за пани Алимская? – поинтересовалась Майя.

– Очень приятная особа и моя большая подруга. Тебе она точно понравится. Ну что, договорились? Тебе будет полезно с ней познакомиться, она может помочь. У нее есть связи.

В половине одиннадцатого они втроем, в сопровождении двух весьма элегантных пожилых господ и величественной пани Алимской, входили в модный столичный дансинг.

Майя ожидала увидеть добродушных и простоватых силезских парней, но оба промышленника были облачены в смокинги и выглядели безупречно; один, впрочем, оказался то ли шведом, то ли датчанином и едва говорил по-польски. Пани Алимская, как выяснилось, была по происхождению русской и сочетала в себе восточное радушие и западноевропейскую утонченность.

Появилось вино, завязалась легкая светская беседа. Майю пьянили игра света и звуков, водоворот танцующих пар.

Вскоре к ним подсели еще двое мужчин. Один был секретарем посольства, а второй – лысоватый блондин с изможденным лицом – представился Шульком и, похоже, был близким знакомым Алимской.

После полуночи появились еще две дамы в сопровождении какого-то графа, и Майя снова удивилась, отметив их исключительную красоту и изысканные, хоть и скромные наряды.

За двумя столиками, которые они заняли, не было – кроме пани Алимской – ни одной женщины, не обладавшей поистине выдающимися внешними данными, и эта череда великосветских прелестниц парадоксальным образом произвела на Майю впечатление чего-то неприятного и подозрительного, хотя манеры у дам были безупречны.

Они обращали на себя внимание, и вскоре к ним присоединился еще один господин – дородный краснолицый мужчина, которого встретили весьма уважительно, именуя «господином министром».

К Майе был особенно внимателен секретарь посольства, которого пленил ее прекрасный французский. Девушка много танцевала и немало выпила, так что в конце концов пани Алимская наклонилась к ней:

– Смотри не переборщи, дитя мое.

– Не-е-ет, – протянула Майя, чувствуя головокружение.

Появился еще один иностранец – высокий, строгий и худощавый англичанин. Тем временем пани Алимская завела с Майей долгий разговор на общие темы – она была мила и доброжелательна. Лишь однажды, когда Кшиская под действием алкоголя засмеялась слишком громко, председательница сказала ей со значением:

– Поправь локон, дитя мое.

Иза моментально протрезвела.

И снова танцы в толпе, словно сливавшейся в одно тяжелое и судорожно кружащееся тело. А вокруг – огоньки, звуки, алкогольное марево, атмосфера нервного возбуждения… Майя потерялась во всем этом – и уже не понимала, как здесь очутилась.

Вдруг, словно очнувшись, она увидела у колонны, у входа в бар, того незнакомца из поезда. Его взгляд мгновенно отрезвил девушку. Майя заметила, что во время танца дипломат слишком откровенно прижимается к ней, и отстранилась. Тот возмущенно посмотрел на нее и прервал танец.

– Я провожу вас к столику, – сухо сказал он.

Майя обиделась. Что он себе позволяет?

– Лучше проводите себя, причем подальше от меня. Я предпочитаю сохранять… дистанцию, – заговорила в ней прежняя панна Охоловская.

Чтобы избавиться от его общества, она подошла к незнакомцу:

– Добрый вечер. Вот мы и снова встретились.

– Вы с той компанией – за теми двумя столиками?

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что эта компания мне не нравится.

– Почему же?

– Слишком много иностранцев. Слишком много сановников. И слишком много красивых женщин, таких, как вы.

– Таких, как я, – это каких?

– Не столько развращенных, сколько развращаемых.

– Что за вздор вы говорите?!

Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Не потеряйтесь.

– Не-е-ет, я не теряюсь, я просто танцую.

– А знаете, что я сейчас делаю?

– Стоите и разговариваете со мной.

– О нет, не только это.

– А что же еще?

– Я вас уважаю, – твердо сказал он. – Знайте, что я искренне и по-настоящему вас уважаю. Вы этого достойны, да и вообще – это мой долг.

Кровь прилила к щекам Майи.

– Мне не требуется ваше уважение!

– Неправда, уважение вам очень нужно. Впрочем, это не важно. Я вас уважаю и буду уважать всегда, хотите вы того или нет.

Она взглянула на него. Неужели он думает поймать ее на этот крючок? Нет, вряд ли. И его осанка, и твердый, решительный взгляд, и даже форма головы – все внушало глубокое доверие. Это был человек утонченный – внутренне. Он имел право внезапно одарить кого-то своим уважением, и этот дар следовало принять, поскольку он был действительно ценным.

– Вы уже уходите? – с сожалением спросила Майя, когда он молча поклонился.

– Мне нечего здесь делать.

– Подождите, – прошептала девушка, тревожно оглядываясь. – Я хочу с вами поговорить. Приходите послезавтра в кафе здесь, наверху. В пять.

– Хорошо.

Когда она вернулась к столику, председательница спросила ее:

– Вы встретили знакомого?

– Да.

– О, надо было представить его мне. Не сердитесь, моя дорогая, но я единственная немолодая дама в нашей компании, и вы все в какой-то степени находитесь под моей опекой. Я ничего не имею против веселья, но формальности следует соблюдать. А что до этого заграничного господина… – Она улыбнулась. – Вы отлично поставили его на место! Я видела. Таких нужно держать в узде. В вас сразу ощущаются порода, традиции и воспитание.

Около четырех утра один из промышленников оплатил счет, и компания покинула заведение. Майя с наслаждением вдохнула свежий утренний воздух. Люди труда – дворники, рабочие, склонившиеся над трамвайными рельсами, редкие прохожие, спешащие по делам в столь ранний час, – совершенно не замечали измявшиеся за ночь наряды и лица тех, кто усаживался в авто. Они давно привыкли к подобному.

– Ну и как тебе? – спросила Роза. Перед сном они еще немного посидели на просторной террасе, откуда было видно Вислу и виллы на Саске Кемпе.

– Честно?

– Конечно!

– Все это выглядит подозрительно.

Роза рассмеялась:

– Ты права! Так оно и есть! Майя, дай мне честное слово, что никому не проболтаешься, и я расскажу тебе, в чем тут дело. Ну? Даешь слово?

– Даю.

– Держи!

Роза бросила ей апельсин, а сама принялась чистить другой. После паузы она заговорила с набитым ртом:

– Видишь ли, это Общество взаимопомощи, которое основала председательша. Ха-ха-ха! Майя, ты, наверное, вообразила себе черт знает что, а на самом деле тут нет ничего плохого! Это просто превосходная идея пани Алимской.

Идея председательши была и в самом деле одновременно невинной и гениальной. Речь шла, как она сама выражалась, о взаимовыгодном обмене услугами, основанном на принципах рациональности и цивилизованности.

Богатые промышленники, коммерсанты и прочие путешественники-космополиты, посещающие Варшаву, мечтают развлечься, однако, как правило, не обладают нужными знакомствами.

В лучшем случае им приходится довольствоваться танцовщицами или другими дамами с сомнительной репутацией, что, как объясняла Майе Роза, и невыгодно, и малоприятно. Куда лучше отправиться в заведение с дамой из общества – это создает совсем другую атмосферу.

– Ну так вот, мы предоставляем им свое общество, а они обеспечивают нам развлечения. Без пани Алимской ничего бы не получилось. Председательша обладает прекрасной репутацией и оберегает нас от злых языков. Поверь, она исключительно тактична и умеет во всем соблюдать меру. Ты сама видела, что Алимская в этом смысле бесподобна. У нее обширные связи, она отлично разбирается в людях и не подпустит к нам тех, кто не умеет себя вести.

Кроме того, ей удалось собрать команду из весьма симпатичных девушек и молодых разведенных дам из хороших семей. А большое количество красивых женщин – мощнейший магнит. Лучшее доказательство – то, что к нам вчера присоединился даже министр, пускай бывший, но все же… Это позволяет пани Алимской завязывать все новые знакомства во влиятельных кругах, сводить людей, которые полезны друг другу, – и извлекать из этого немалую выгоду; конечно же, в разумных пределах, поскольку она женщина во всех отношениях порядочная. Ну а мы – своего рода приманка. Говорю тебе, – с энтузиазмом объясняла Роза, – шесть-семь очень красивых и хорошо воспитанных девушек – это сила, которой ничто не может противостоять. В наш круг жаждут попасть и стар и млад. Создала его председательша, и он ей очень полезен, а нас в благодарность за наши усилия она опекает. И расходы оплачивает, ведь чтобы посещать модные заведения, нужно выглядеть элегантно.

– Так вы берете у нее деньги?

– Вообще-то, нет. Ну, иногда. Если она и дает нам деньги, то лишь потому, что ей это выгодно. В этом нет ничего дурного. Услуга за услугу. Не бери я ее денег – полностью зависела бы от родителей.

– Знаешь, что я тебе посоветую? Плюнь ты на это Общество.

– Дурочка! Во-первых, это никакое не Общество – мы просто между собой в шутку так его называем. А во-вторых, тут нет ничего предосудительного. Ну не желаю я сидеть в кондитерской с каким-нибудь студентом и хлебать дешевый кофе! Да, и еще… Майя, ты ей очень понравилась. Она может подыскать тебе работу и вообще… поспособствовать. Если ты порвала с Полыкой, то это отличный шанс.

И Роза бросила на подругу пристальный взгляд, в котором читалось некоторое беспокойство.

– Хорошо, – согласилась вдруг Майя.

Роза про себя поразилась. Эта Майя – настоящий омут. Только что морщилась, а теперь соглашается. Что за бес в ней сидит?

Лицо Майи было почти безжизненным, бесстрастным, только губы болезненно подрагивали – и вдруг она зевнула:

– Пойдем спать.

На следующий день девушки навестили председательшу в ее небольшой, но изысканно обставленной квартирке на Кредитовой. Официальной целью визита была просьба подыскать для Майи какую-нибудь работу, поскольку та неожиданно оказалась в трудном положении.

– С удовольствием, дитя мое, с удовольствием. Приходи завтра вечером в отель «Европейский», я познакомлю тебя с одним очень влиятельным финансистом, моим добрым знакомым. Он может кое в чем помочь. Это же само собой разумеется, что люди должны поддерживать друг друга.

Распростились они очень сердечно.

Вечером Роза вернулась домой в отличном настроении.

– Ты на коне, – сказала она. – Она тобой очень заинтересовалась. Представь, тот финансист, с которым ты завтра познакомишься, – это Малиняк. Ну, знаешь – тот самый, из Америки, богач, который приехал в Польшу, чтобы вложить капитал в производство автомобилей. Я была у Алимской час назад и все разузнала. Она говорит, что ты лучшая из всех нас, потому что у тебя исключительное обаяние и – как это она выразилась? – в тебе есть сразу все: и ребенок, и дама, и женщина-вамп, и барышня из хорошей семьи, и даже девушка из народа – что делает тебя безумно интересной. Знаешь, услышать подобный комплимент от такого знатока – это дорогого стоит, – закончила она, обнимая Майю, чтобы скрыть тень зависти, которую не сумела сдержать. – Ах да, еще одно! Оденься как можно скромнее. Твое платье ей тоже очень понравилось.

– Я тебе очень благодарна, – сказала Майя. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

Они расцеловались. Но обе осознавали, что прежней искренней дружбе конец. В их отношения вкрался расчет, более того: они уже не доверяли друг другу. Роза удивлялась, что Майя так легко согласилась принять помощь председательши, а Майя, в свою очередь, подозревала, что Роза прошла по этому скользкому пути дальше, чем готова признать. Обе втайне удивлялись друг дружке и даже слегка презирали, но каждую устраивало, что другая именно такова.

Майя колебалась, стоит ли идти на встречу с Моловичем – так звали ее нового знакомого из поезда. Зачем? Чтобы сообщить ему, что она всерьез связалась с компанией, которая ему так не по душе? Ах, даже этого она не может ему сказать, поскольку дала Розе слово.

С другой стороны, меньше всего ей хотелось вводить его в заблуждение и притворяться. Его прямота и ее обязывала быть честной.

К тому же она боялась, что он ее полюбит. Майя осознавала силу своего обаяния, и ей даже казалось, что с тех пор, как она покатилась по наклонной, эта сила только возросла. Но она ни за что не хотела, чтобы он по-настоящему ею заинтересовался, поскольку сама не могла ни ответить ему взаимностью, ни дать то, чего он заслуживает.

Однако в итоге Майя все же решила пойти. Ах, хоть часок провести с тем, кто не вызывает никаких подозрений, в ком не сомневаешься, кто не компрометирует и не скомпрометирован, – кто не является ни Лещуком, ни Холявицким, ни председательшей, ни Розой, ни, наконец, ею самой, Майей!

– Здравствуйте. Я уж думал, вы не придете.

– Я немного опоздала. Полчаса простояла вон там, на углу.

– Отчего же?

– Раздумывала, идти или не идти.

– Для вас лучше, что вы пришли.

– Для меня, может, и лучше, а для вас хуже.

Майя вдруг рассердилась на него. Его тон показался ей слишком самоуверенным – он словно бы снисходил к ней с высот своей незыблемой морали. Какое право он имеет так говорить с ней? В глубине души, впрочем, Майя за ним это право признавала – и это злило ее еще больше.

– Почему вы думаете, что для меня хуже?

– Потому что я не уверена, что подтянусь рядом с вами, а вот вы рядом со мной безусловно можете опуститься.

– То есть вы не допускаете, что может случиться наоборот?

– Не-е-ет…

Майя рассмеялась своим легкомысленным, голодным, ненасытным смехом. Лещук снова овладевал ею. Она снова становилась «похожей» на него. И это доставляло ей мучительное наслаждение.

Они сидели на веранде. Моросил дождь, день был туманный – деревья, будто съежившись, роняли капли воды. Кое-где ветер разрывал монотонную пелену туч, и белые клочья проступали на фоне печального, свинцового неба.

Прозвучавший под этим унылым небосводом жадный смех Майи глубоко тронул молодого человека.

– Знаете, о чем я думаю? – спросил он.

– О чем?

– Что вы одержимы.

– Как это? Злым духом?

– Не обязательно злым духом. Можно быть одержимым и дурным человеком.

– Да ла-адно… не морочьте мне голову!

Он вспыхнул. Это прозвучало почти вульгарно. Так могла ответить девушка из низов, это не шло Майе. Откуда у нее столь плебейские, грубоватые выражения, где она этого нахваталась? Но Молович увидел, что она сидит хмурая и раздраженная, – и решил не затрагивать эту тему.

Он ловко перевел беседу на другое. Увлеченно заговорил об искусстве, поэзии, политике и социальных проблемах, о тысячах задач, которые наша эпоха ставит перед молодым поколением. В голосе Моловича звучали искренность и серьезность, и Майя несколько раз позволила себе поддаться его энтузиазму, ее реплики свидетельствовали об уме и чуткости. Молович обрадовался. Глаза его загорелись, он ощущал в девушке понимание и говорил со все большим жаром.

Майя реагировала не столько на смысл сказанного, сколько на манеру собеседника вести разговор. На то, как дружески Молович склонялся к ней, на благородный низкий тембр его голоса, на доверие, которым он ее дарил, а больше всего – на неуловимую внутреннюю порядочность истинного джентльмена. Она дышала. Дышала все свободнее, все глубже.

Майя была благодарна за то, что он касается только общих вопросов и не заставляет ее прибегать ко лжи, чего ей совершенно не хотелось.

Молович заговорил о себе. Архитектор, недавно получил диплом и намеревается посвятить себя градостроительству. Он увлеченно рассказывал Майе о том, как стремительно растет столица, о чудесных свидетельствах жизнестойкости и энергии народа, чье сердце – Варшава – крепнет с каждым днем. О проблеме жилья для рабочих. О транспорте. О том, что Варшава наконец обрела того, кто сумеет направить ее неорганизованные силы в нужное русло, и какую пользу это уже принесло всеобщему процветанию…

– Да вы не слушаете, – вдруг заметил Молович.

– Ну что вы?! – живо возразила Майя. Она не хотела показаться невежливой. Больше всего девушке нравилось в Моловиче то, что с ним приходилось следить за собой и держать себя в руках.

– Может, пройдемся? – предложил он. – Дождь закончился.

Они пошли в сторону моста Понятовского, к реке. Майя явно дарила Моловича все большей симпатией. Приходилось соответствовать его безусловно высокому уровню… и ей так хотелось удержать его. А молодой человек догадался об этом – и в его глазах сверкнула едва заметная искра глубокого удовлетворения.

Вдруг девушка забеспокоилась, занервничала.

– Мне пора!

– Куда?

– О, не все ли вам равно? А впрочем… – медленно проговорила Майя, облокотившись о перила моста, – вы так мало меня знаете… В сущности, совсем не знаете… Так откуда вам известно, что я сделаю в следующую минуту?..

Молович пристально посмотрел на нее. Взял за руку.

– Одно я знаю точно – вы не совершите ничего, за что вам пришлось бы краснеть.

– И на чем же, позвольте спросить, основано такое заключение?

– Дело в вашей внешности. Характер человека написан у него на лице.

Но в этот момент Майя увидела на его лице ошеломление. Она не могла понять, что произошло. Молович глядел на нее, раскрыв рот.

Майя запрыгнула в трамвай, который уже трогался с места, и крикнула с подножки:

– Послезавтра в пять!

Она поехала в теннисный клуб. Еще раз напомнила управляющему, чтобы тот непременно узнал адрес Лещука. Она должна его увидеть! Встретиться с ним, проверить себя, убедиться, что ничто их не связывает, что все это было лишь иллюзией! Хотя Лещук намеревался прийти в клуб только завтра, Майя долго ждала на улице в надежде, что он вот-вот появится… случайно… и она с первого взгляда поймет: между ними нет ничего общего.

Но Лещук так и не появился.

Вечером Майя отправилась в кафе отеля «Европейский». Она почти сразу заметила председательшу, сидевшую вместе с Малиняком у одного из тех огромных зеркал, которые бесконечно удлиняли зал. Малиняк оказался седовласым (деталь, которая удивила и смутила ее) – это был мужчина за шестьдесят, белый как лунь, но стройный и прямой, как тополь.

Председательша встретила ее как старую знакомую.

– Майечка! – воскликнула она с русским акцентом. – Позволь представить тебе господина Малиняка. Что привело тебя сюда, дитя мое?

Они заранее договорились, что их встреча должна выглядеть случайной.

Малиняк с трудом поднялся и молча протянул ей руку. Официанты с подчеркнутой угодливостью суетились вокруг миллионера.

Затем, не обращая на Майю никакого внимания, Малиняк заказал редис и два яйца всмятку, причем долго выспрашивал, точно ли яйца свежие. Начав есть, он держал себя крайне неучтиво и даже не удосуживался отвечать председательше, которая весьма искусно пыталась сохранить видимость светской беседы. Минут через десять, поев, он – внезапно и столь же невежливо – обратился к дамам:

– Ну, я пойду… – И сделал глубокий вдох, поскольку страдал одышкой.

– Как же так?! – воскликнула смущенная пани Алимская, которая в этот момент что-то рассказывала. – Вы уже хотите нас покинуть?

– Да, пойду. Меня ждет племянница.

Он указал пальцем на столик у противоположной стены. Там сидела элегантная дама, внимательно разглядывавшая Майю. Малиняк встал. Не глядя, подал дамам руку и, опираясь на плечо официанта, пересек зал.

Он не заплатил за председательшу, а Майя даже не успела ничего заказать. Метрдотель подошел к ним и с почтительной фамильярностью утешил пани Алимскую:

– Господин Малиняк всегда платит только за себя. А прислуга от него за все время ни гроша чаевых не видала. Думает, у всех столько денег, сколько у него.

Председательша с трудом скрывала раздражение и разочарование. На улице она холодно сказала Майе:

– Ну что ж, не вышло. Особого интереса, дитя мое, ты у него не вызвала.

Майе очень хотелось осадить пани Алимскую. Как смеет эта авантюристка так с ней обращаться? Она вспомнила строгий, чистый взгляд Моловича. Что ж, сейчас она выскажет председательше все, что о ней думает, – и уйдет. Хватит с нее этой грязи!

Но внезапно девушка побледнела, лицо скривилось, словно ей влепили пощечину.

В толпе людей, выходивших из располагавшегося неподалеку от отеля кинотеатра, мелькнула чья-то спина… затылок… Майе показалось, что она узнала… Походка, смех… Она бросилась вперед. Но нет! Какой-то рабочий со своей вульгарной девчонкой, что лакомилась леденцами, таская их из кармана его пиджака.

Вблизи парень нисколько не был похож на Лещука. Но Майя дрожала как осиновый лист. Лишь теперь она осознала, насколько стремительно кинулась за незнакомцем, как безотчетно рванулась вслед за движением и смехом, которые напомнили ей…

– Не летите так, ноги у меня уже не те! – обиженно заметила председательша. – И потом, вы меня совсем не слушаете. Дитя мое, если мы хотим жить в согласии, советую быть внимательнее к тому, что вам говорят.

– Простите, – повинилась Майя.