Приемы, которые устраивала маркиза, были двух видов: большие приемы и малые. Но независимо от масштаба приема все гости, которых просили рассказать историю, были людьми важными и известными. Однако, как мы знаем, известность известности рознь. Два человека могут быть одинаково важными персонами, но при этом один из них считается более интересной личностью, чем другой. Маркиза никогда не рассылала приглашений, но когда на роль рассказчика приглашали особо интересную личность, информация об этом мгновенно расходилась по всему Парижу. Именно поэтому на вечера Шатобриана и сэра Вальтера Скотта в гостиную маркизы набилось так много народу, что многие завсегдатаи даже высказывали неудовольствие. Подобным ворчунам маркиза всегда поддакивала и очень красноречиво сожалела о свалившемся на нее успехе.
Однако в душе она была страшно этому рада.
И вот наступил великий день. Можно сказать, величайший! В рассказчики записались господин де Мартиньяк[74], господин де Талейран-Перигор (!)[75] и одна юная дева, чей ранний успех взволновал в те дни весь парижский свет. Уже тогда ее звали Музой. Мы говорим о прекрасной и благородной Дельфине Ге[76].
Маркиза приказала, не привлекая внимания гостей, расставить между креслами табуреты.
Но, как все мы знаем, требуется совсем немного, чтобы самые прекрасные планы с треском провалились. На этот раз их осуществлению помешала погода. Тот день, как назло, выдался сырым и хмурым. К шести часам вечера задул сильный северо-восточный ветер, и тротуары начали покрываться тонкой коркой льда. Что бы ни утверждали истинные аристократы, лично я придерживаюсь того мнения, что в наше время пешеходы стали редкими птицами. Это наблюдение можно в первую очередь отнести к отечественным промышленникам-миллионерам, чей образ жизни регулируется полезной формулой Time is money[77]. И вообще ходить пешком нынче стало роскошью. Профессиональные ходоки жаловались мне, что на свое ремесло они тратят столько денег, что их хватило бы на содержание двух экипажей. Вот и в тот вечер пешком пришло совсем мало народу, правда, главным образом из-за того, что для зазевавшихся пешеходов гололед расставил на улицах столько ловушек, сколько их не ставил хитроумный король Людовик XI на лужайках королевской резиденции Плесси-ле-Тур. Что же касается большинства завсегдатаев, для которых привычно передвигаться в каретах, то их гололед также застал врасплох, как и их кучеров, не подготовивших колеса для поездок по скользким дорогам. В результате гостиная маркизы заполнилась только наполовину, и табуреты не понадобились вовсе.
Зато тех, кто явился, презрев все напасти – и колючий, как кинжал, восточный ветер, и туман, наполненный ядовитыми парами, и смертельно опасные тротуары, – можно с полным основанием считать первоклассными слушателями. Любой рассказчик почел бы за честь выступить перед столь благодарной аудиторией. Однако господин де Мартиньяк так и не явился. У него, надо полагать, обострилось воспаление седалищного нерва. Зато господин Талейран, который несмотря на свой болезненный вид в свои семьдесят два года чувствовал себя таким же могучим, как Пон-Нёф, явился строго к девяти часам и, прихрамывая на поврежденную ногу, вошел в гостиную, сопровождаемый всеобщим шушуканьем, которое зачастую дороже самой бурной овации. Всем известно, каким он был обаятельным, когда находился в добром расположении духа. Талейран поцеловал ручку маркизы и погрозил пальчиком прекрасной герцогине де ***, приходившейся ему племянницей и пассией. Затем он уселся в кресло, страшно довольный теплом щедро натопленного помещения, в котором быстро согревалась промерзшая одежда гостей. Нетерпеливые взгляды присутствующих так и впились в его морщинистое лицо. Знаменитая улыбка Талейрана в сочетании с огромными полузакрытыми глазами казалась очень странной и производила совершенно фантастическое впечатление. Внимательный наблюдатель уподобил бы ее смеси улыбок породистого кота и лукавой молодой женщины с очевидной примесью улыбки Вольтера, хорошо знакомой нам по его скульптурным портретам.
– Ну что, дорогой князь, мы готовы? – спросила маркиза.
– Я весь обратился в слух, – ответил Талейран, удобно устроившись в кресле и закинув здоровую ногу на больную.
Было непонятно, действительно ли он забыл о своем выступлении или только делал вид. Да и что можно понять, когда имеешь дело с таким прожженным дипломатом, тем более, что он одновременно исповедовал религию нормандского, английского, гасконского и карфагенского толка, но, как утверждала его прекрасная племянница герцогиня ***, не придерживался только истинной веры, которую ему заменяли все прочие религии. По аудитории пронесся вздох сожаления, на который господин Талейран не обратил никакого внимания.
– Сегодня ваша очередь, князь, – суховато заметила маркиза. – Послушаете в другой раз. Сегодня мы будем слушать вас.
Здоровая нога проворно описала круг в обратную сторону и коснулась пола. С лица Талейрана исчезла улыбка, и он сказал:
– Ах ты, Господи!..
– Вы собираетесь импровизировать, дядюшка, и хотите, чтобы мы в это поверили? – ввернула герцогиня, глядя в пол. Она всегда отводила глаза, когда пускала в собеседника парфянскую стрелу.
Господин Талейран
Господин Талейран нахмурил седые брови. Они были слегка присыпаны черной пудрой, поскольку их владелец был кокетливее любой женщины. Всю жизнь он высмеивал все и вся, но не любил, когда посмеивались над ним.
– Послушайте, дамы, – сказал он добродушным тоном. – Я собираюсь дать вам мудрый совет. Пользуясь выражением госпожи герцогини, хочу попросить вас не требовать от меня импровизации, поскольку импровизатор я весьма посредственный. Давайте перенесем мое выступление на будущую среду, и тогда я расскажу вам…
Эти слова вызвали громкий протест присутствующих.
– Просим вас! – умоляющим голосом воскликнула маркиза. – Расскажите хотя бы про одну крохотную дипломатическую авантюру, только про одну!
– Дипломатия в пересказе выглядит страшно нелепо, дорогие дамы!
–Хорошо сказано!– воскликнула Наиветта (миниатюрная графиня де Оре-д’Анжорран).– Вы так мастерски выдумываете бонмо![78]
– Поскольку мне стали приписывать то, чего я не говорил, милая дама, я умолкаю.
– Князь! Князь! Вам не удастся увильнуть!
– Дядюшка, расскажите нам поучительную историю, – предложила герцогиня.
– Почему бы нет, сударыня? – живо отозвался дипломат, бросив на нее недобрый взгляд. – Я знаю одну такую историю, которая научит вас с уважением относится к людям почтенного возраста, обладающим непростым характером… Но эту историю я расскажу только лично вам, моя прекрасная племянница, – договорил он, изобразив на лице приторную улыбку. – Мне известно, что нехорошо заставлять себя ждать, тем более утомленных ожиданием слушателей. Готовы ли дамы стерпеть историю, действие которой происходит в ином мире?
– В этом нет сомнения! – воскликнула маркиза.
Все лица прояснились, и присутствующие приготовились услышать нечто такое, отчего они обязательно должны содрогнутся. Считалось, что вечер удался, если темой рассказа было что-то подобное. Тем временем сквозь плотно заделанные окна в помещение проник туман, и его клубы прозрачной вуалью накрыли пламя свечей. В камине погас огонь, и дрова теперь медленно тлели. За окном завывал ледяной зимний ветер.
Талейран не спешил начинать свой рассказ. Он всегда любил сначала произвести впечатление, а затем, играючи, воспользоваться им, обратив замешательство аудитории в свою пользу.
– Прошу прощения, – сказал он. – Я оговорился. История, которую я расскажу, произошла не в ином мире, а в Новом свете.
В ответ раздались голоса, в которых чувствовалось скрытое разочарование:
– Князь, рассказывайте все, что хотите!
–Тем не менее,– начал Талейран, напустив на себя мечтательный вид,– в моем рассказе речь пойдет о вещах, которые я назвал бы сверхъестественными… Вам известно, дамы, что я некоторое время жил в Америке, где, как утверждают мои биографы, занимался коммерцией, а заодно и еще кое-какими делами. Мой несчастный друг господин де Лафайет выполнял там странную работу: он способствовал укреплению этой нации, которая во имя свободы поедает себе подобных. Я люблю свободу, и мне это часто ставят в упрек. Но я сдержанно отношусь к республиканской свободе. Не знаю по какой причине, но в республиканской свободе заложено кошмарное противоречие. Мне не хотелось бы распространяться на эту тему, и поэтому я умолчу о французской республике, глаза которой налиты кровью, как у быка на арене. Не буду говорить и о Риме, где рабов скармливали рыбам, и ни слова не произнесу о гнусной и прелестной Венеции, потому что после всего, что натворили разнузданные литературные варвары, любое упоминание о ее кровавых тайнах воспринимается, как прописная истина. Говорить я буду только о Соединенных Штатах, и этого будет довольно. Скоро вы сами в этом убедитесь.
Наши доморощенные республиканцы потратили немало сил на возвеличивание американского народа, который в действительности нисколько не велик. Достаточно упомянуть простейшую конституцию Соединенных Штатов, которая лишь на четверть сложнее нашей, поскольку в ней к упомянутым у нас трем основополагающим ветвям власти добавлен четвертый механизм, а именно верховный суд, который отрицает и даже извращает законы и непрерывно привносит в законодательную систему такую сумятицу, с которой не справится ни один адвокат, будь он хоть самим дьяволом. На самом деле это не верховный суд, а верховный путаник, простите мне такое слово, и только английское законодательство, взятое в целом, можно считать еще более запутанным, чем законодательство Соединенных Штатов.
А еще в Соединенных Штатах, как и в Англии, доминирует одна навязчивая идея или, если хотите, особое ощущение, которого напрочь нет у нас. Там оно именуется национальным духом. Мы, французы, являемся нацией благородных людей. Мы благородны и хорошо воспитаны и, возможно, по этой причине так низко себя ценим. В отличие от нас, американская нация – это толпа торговцев. Их национальное самоощущение основано на эгоизме, и они чванятся им, как истинные холопы. К сказанному стоит добавить, что характер человеческих пороков заметно меняется, когда мы переходим от индивидуального уровня к массовому. Чванство целой нации, взращенной на почве эгоизма, я называю патриотической спесью.
Я придумал исключительно для личного пользования огромное количество словесных клише, своего рода этикеток. То, что на них написано, понятно только мне. Я называю английским лоском нашу очень забавную готовность восхвалять все, что приходит к нам извне, а французским барахлом – некий противоположный предрассудок, который глубоко укоренился в англо-саксонской расе. Еще одним, более сложным, словосочетанием я обозначаю главный принцип англо-американской политики. Звучит оно так: Продвигайте ваши товары. И знаете, к какому выводу я пришел? Английский лоск, как противоположность французскому барахлу, служит главным украшением принципа «Продвигайте ваши товары». При этом заметьте, что в наши дни я остаюсь последним сторонником английского альянса!
Вам это, как я вижу, не интересно. А не надо было заставлять меня импровизировать! Если я еще хоть раз замечу, что госпожа герцогиня зевает, то умолкну навсегда. Мы здесь не на Венском конгрессе!
Таким образом, американцы, как и англичане, себя восхваляют, а нас принижают, потому что они плохо воспитаны и очень амбициозны, тогда как мы хорошо воспитаны, но до идиотизма наивны и не требовательны. Прославляя их, мы тем самым принижаем себя. Франция может гордиться только своими солдатами и французским остроумием. Правда, за то и за другое приходится дорого платить.
В Соединенных Штатах хорошо лишь то, что этих штатов не так уж и много. Люди за океаном истово верят в прогресс промышленности, и большинство американцев больше ни во что не верит. Вера в прогресс – это своего рода рычаг развития. Во второй половине нашего века Союз американских штатов преодолеет последствия многочисленных банкротств и достигнет высокого уровня материального процветания.
Никакие другие виды процветания этой стране не доступны, пока она будет оставаться Союзом штатов. На этой земле никогда не расцветут ни искусство, ни поэзия. Когда-то давно я видел сон, который может стать явью лишь через много лет после моей смерти. Во сне я увидел проблески света во мраке их грубых нравов, которых в наше время следует стыдиться. Мне снилось, что американский народ устал от скандального поведения его судей, от безнравственности законодателей, устал от того, что граждане устраивают перестрелки на улицах, от всевозможных абсурдных жестокостей, на которые закон закрывает глаза и которые угрожают чести женщин и жизни любого прохожего. Во сне американский народ горячо приветствовал эти проблески света, а мне казалось, что это были блики, отбрасываемые чьей-то саблей. Из всего увиденного я сделал вывод, что к 1900 году в Соединенных Штатах сформируется великолепная нация, процветающая под властью короля или императора.
Как я уже говорил, они отринули большинство верований нашей старой Европы. Вместо них они придумали собственные верования, которые вскоре пересекут Атлантику и окажутся у нас. Семь лет тому назад, живя в Англии, я оказался в гостях у маркиза Уотерфорда, и там я впервые услышал об одном американском медиуме. Звали его Какстон, проживал он в Балтиморе и запросто беседовал с духом Эскулапа, который в прежние времена был богом медицины. С помощью этого духа он довольно успешно лечил людей…
–Князь,– перебила его маркиза,– я впервые слышу это слово. Вы сказали медиум?
–Похоже, уважаемая дама, вы не знаете, что оно означает. Это латинское слово, которое буквально означает средний. Американцы неважные знатоки латыни и, как я понимаю, они вкладывают в это слово такой смысл: медиум – это посредник между живым человеком и мертвой душой, блуждающей в пространстве…
– Разве в Америке души умирают? – спросила герцогиня.
– Я неправильно выразился, – уточнил рассказчик, – я хотел сказать души усопших. Этот самый Какстон демонстрировал настоящие чудеса. Например, он позволил мне коснуться руки Франклина…
– Франклина! – зашушукались гости.
– И такое случилось семь лет тому назад? – воскликнула маркиза.
– В какую эпоху жил Франклин? – спросила Наиветта.
–Национальное собрание Франции объявило траур по поводу его смерти, который продолжался до девяносто первого года[79], – ответил Талейран.
– И вы дотронулись до его руки?
– Постарайтесь меня понять. Я был близко знаком с этим знаменитым американским деятелем. На указательном пальце его правой руки был очень глубокий и заметный шрам, оставшийся после сильного ожога, который он получил во время испытаний первого громоотвода. Я был один посреди гостиной маркиза Уотерфорда, когда Какстон, державший меня за правую руку, вызвал дух Франклина. И тут я своей левой рукой ощутил очень холодную руку, на указательном пальце которой был шрам Франклина…
– Возможно ли такое? – прошептала маркиза.
– Князь, – спросил граф де Корбьер, коллега и друг министра де Виллеля, – вы настаиваете на этом?
– Зачем настаивать? Я просто это сказал, – несколько высокомерно отозвался Талейран.
– Признайтесь, что иногда вы посмеиваетесь над нами, – рискнула вставить маркиза.
– Я бы сказал, частенько… – уточнил господин де Ришелье.
– Всегда! – заявила прекрасная герцогиня.
– Никогда! – веско произнес князь. – Я всю жизнь говорю только правду. Не моя вина, что все воспринимают ее, как сарказм.
– Но позвольте, дорогой дядя, – сказала герцогиня ***, – вы правда верите, что это чрезвычайное событие имело место?
– Я всему верю, племянница.
– Вы хотите сказать…
–Что я ни во что не верю, не так ли? Столь банальное утверждение не достойно вас, герцогиня, во-первых, потому что это нонсенс, а во-вторых, оно звучит слишком банально…– Нет,– продолжил Талейран,– верить всему не значит ни во что не верить! Я говорю, что верю всему, потому что в течение своей жизни я видел слишком много чудес, чтобы позволить какому-то пошлому сомнению затмить мой разум. Я верю всему, что не является невозможным – я понятно изъясняюсь?– потому что на моих глазах происходили даже невозможные вещи. Уж не считаете ли вы, что мой жизненный опыт напрасен?.. Если какой-нибудь поэт воспоет для вас, перевирая все возможные имена, величественную эпопею Империи, чудеса, творившиеся Наполеоном, и еще большее чудо его падения, то вы, любительница толковать об истинной вере, не поверите ему. Уж я-то вас знаю. Вот я сейчас упомянул Франклина. А разве не вы, или вам подобные, во все горло смеялись над ним, когда он с помощью железной клетки пытался приручить молнию? Разве не вы были автором той карикатуры, на которой Франклин был изображен в виде Страшилища, грозящего тучам своей жалкой шпажонкой? Вы отрицаете это? Вы действительно были тогда слишком молоды и не несете ответственность за слова и дела ваших предков. Но остается еще пар! Я был свидетелем того, как вы насмехались над этим монстром, который непременно уничтожит вашу касту и обеспечит всеобщее равенство людей. Я утверждаю, что пар будет действовать решительнее самого кошмарного якобинца, и еще до конца века он снесет все ваши замки до последней башенки, собьет эмаль с ваших гербов и не оставит ни единой жемчужины на ваших геральдических коронах! Я верю, что пар станет могущественным министром короля, имя которому Деньги, и распространителем самого опасного, по утверждению Наполеона, взрывчатого вещества, имя которому Идеи. Я верю тому, что вижу, а также тому, чего не вижу, потому что я близорук. Я верю тому, что знаю, а также тому, чего не знаю, потому что жизнь заставляет меня познавать неведомое. Я верю, потому что слишком часто сомневался, а также потому, что однажды понял, что сомнение – это признак слепоты. Я верю, потому что видел, как разверзались глубокие бездны, и как они поглощали гигантов, а происходило это оттого, что гиганты сомневались и своим сомнением рыли эти бездны…
Я понимаю, что вам совсем не интересно меня слушать. Я это чувствую, и мне это неприятно. Но вы сами заставили меня импровизировать. И все же я доведу свой рассказ до конца. Вторым медиумом, которого я видел, тоже был американец. Это был высокий молодой человек с розовым лицом и длинной светлой бородой. Чтобы оживить ваше угасающее внимание, хочу сразу предупредить, что на этот раз вы услышите весьма занятный анекдот. Какстон позволял коснуться руки умершего, а Дэвид Хаммер обычно демонстрировал усопших в зеркале, а когда требовалось, то и без помощи зеркала.
Это история ушедших дней. Она печальная и трогательная. Я хотел бы, что бы вы почувствовали ее очарование подобное тому, какое чувствуется в произведениях моего дорогого недруга виконта де Шатобриана. Я встретился с Дэвидом Хаммером в Эпсли-Хаузе в доме его милости герцога Веллингтона[80], где он за деньги проводил спиритический сеанс. В данном случае я бы не хотел, чтобы меня спрашивали, верю я или не верю. Это не имеет значения. Я это видел. Я утверждаю, что видел это.
В тот момент, когда я вошел в гостиную его милости, Хаммер стоял перед зеркалом, которое он почти полностью загородил своими вытянутыми руками таким образом, что пальцы касались его краев. Прежде я ничего не знал об этом человеке и почти не был знаком с тем, чем занимаются ему подобные. Однако я сразу догадался, в чем состоят его действия. Можно сказать, что в гостиной я видел только его. Я не мог различить лиц собравшихся, хотя там присутствовало немало знаменитых людей. Даже сам герцог Веллингтон исчез из поля моего зрения, хотя он стоял прямо передо мной, и именно сквозь него я устремил свой взгляд на зеркало. Зеркало притягивало меня к себе, словно оно было зачаровано, и сейчас я понимаю, что в тот момент я испытал страстное желание проникнуть в суть этой тайны.
Мое физическое состояние было очень странным. С одной стороны, я ощущал невероятную слабость, но одновременно чувствовал, что стал таким легким, что мог, как перышко, взлететь от дуновения ветра.
Дэвид Хаммер стоял ко мне в профиль и не мог меня видеть. Однако он меня чувствовал, позвольте употребить такое выражение. Возможно также, что он видел меня не глазами, а каким-то другим органом. Я в этом уверен, потому что он вытер пот со лба и сказал:
– Вошедший в гостиную был с ним знаком.
О ком он говорил? Я этого не знал. Сердце мое сжалось, и в груди возникло неприятное ощущение.
– Так и есть, – тихим голосом произнес герцог. – Князь действительно был с ним знаком. Его присутствие вам мешает?
– Нет… но оно оказывает воздействие… Шарль-Морис де Талейран-Перигор является медиумом!
Услышав это слово, я содрогнулся и словно очнулся от сна. Я очень точно описываю свое состояние, потому что до этого момента я находился как бы в полусне. Я увидел его милость и поприветствовал его, а также понял, что на меня устремлены взгляды всех присутствующих. Знаете, я хоть и старый человек, но и поныне боюсь показаться смешным. Почувствовав, что мое лицо заливает краска, я пробормотал:
–Я действительно могу быть медиумом. Ведь мог же господин Журден[81] говорить прозой!
Услышав эти слова, Хаммер резко повернулся и бросил на меня разгневанный взгляд. Поначалу я даже не понял, что он разгневан, но затем возникло такое ощущение, словно меня ударили. Я сразу почувствовал непреодолимое желание объясниться с Хаммером и подошел к нему, имея намерение заговорить с ним. Но тут мой взгляд упал на зеркало, и сквозь пальцы медиума я разглядел светлые кудри, обрамлявшие бледный лоб.
Я отшатнулся и воскликнул:
– Вот она! Она там! Я узнаю ее… она по-прежнему прекрасна!
Герцог резко оттолкнул меня в попытке увидеть то же, что видел я, но так ничего и не увидел.
Тут я должен заметить, что магическое зеркало Дэвида Хаммера вступало в контакт только с теми, по чьей просьбе вызывались духи. Именно поэтому увидеть изображение должен был герцог, а не я. Однако я видел, а его милость нет.
– Что вы видите? – отрывисто спросил меня герцог.
– Я вижу Анну-Марию Уэлсли, вашу племянницу, вторую дочь вашего брата.
По гостиной пронесся ропот. Все то время, что я находился в доме герцога, при мне никто не произносил этого имени.
– Вы знали, что она умерла? – тихим голосом спросил герцог.
– Да, милорд. Прошлой осенью маркиз Уэлсли сообщил мне эту печальную новость.
– Да, очень печальную!.. – повторил он и быстро заморгал, пытаясь сдержать слезы. – Очень печальную… Мария была моей крестницей… Вместе с ней из этого дома исчезла радость…
Он повернулся к зеркалу и испустил громкий крик. Роберт Пиль[82] едва успел добежать до него и подхватить, чтобы он не упал. Герцог тоже увидел! Однако, придя в чувство, он отказался что-либо говорить. Более того, он распорядился, чтобы об этом случае ему никогда не напоминали.
Должен сказать, что в Лондон я явился вовсе не для того, чтобы встречаться с медиумами и усопшими. Это был тяжелый период, когда приходилось решать вопросы исключительной сложности. Вскоре я забыл о Дэвиде Хаммере, и могу вас уверить, что, если бы мне после возвращения в Париж и завершения одной из самых непростых дипломатических миссий напомнили о происшествии в гостиной Эпсли-Хауза, я был бы крайне удивлен. В Париже, как вам известно, я вновь встал в оппозицию к правительству, задания которого в тайне от всех исполнял, и все пошло своим чередом.
После известной истории с документами, переданными моими друзьями, за мной закрепилась репутация человека, не имеющего постоянных политических взглядов. Меня могли бы обвинить в предательстве за то, что я отвернулся от человека, на которого указала рука Господня. Однако в ответ я могу сказать, что всю жизнь служил только одному хозяину – своей родине!
Однажды, вернувшись домой, я обнаружил карточку с именем Фрэнсиса Нотомба. Внизу карандашом было написано: «Мне поручено передать письмо от Вашингтона». Тут возможны были два варианта: либо письмо пришло из города Вашингтона, где у меня много знакомых в правительственных кругах, либо речь шла о письме самого Джорджа Вашингтона, знаменитого основателя Соединенных Штатов, которое кто-то решил предложить для моей коллекции автографов. Я положил карточку на полку камина и за неимением других дел улегся спать. Уснул я, как обычно, очень быстро и сразу увидел невероятно странный сон, о котором не могу не рассказать. Во сне я увидел балтиморского Какстона, нашего первого медиума.
Не знаю, по каким признакам я догадался, что он мертв, но он действительно был мертв. Он шел прямо на меня и держал за руку свою сестру Элен, которая тоже была мертва. Хочу заметить, что мне ничего не было известно о жизни и смерти его сестры, о которой я даже никогда не слышал. Однако я узнал ее, словно мы были близко знакомы, и почувствовал к ней искренний и давний интерес. Это была довольно красивая особа, высокая и на вид очень хрупкая. Посередине ее бледного лба виднелось круглое черное отверстие с тонкой фиолетовой каймой по краям. Это было типичное пулевое отверстие. Во сне меня это нисколько не удивило. Она была убита своей соперницей на пороге дома сэра Френсиса Нотамба, за которого собиралась выйти замуж. Этот сон длился всю ночь, и странность его состояла в том, что все это время брат и сестра шли по направлению ко мне, но так и не смогли приблизиться.
Разбудил меня мой слуга. Было уже начало дня, и слуга доложил, что ко мне явился сэр Нотамб, тот самый, что доставил письмо из Вашингтона. Услышав это имя, я страшно разволновался и вспомнил, что оно упоминалось во сне. И тут я понял, что никогда не был знаком с Элен Какстон, сестрой медиума, с которым встречался только один раз, и не имею ни малейшего представления об убийстве, обстоятельства которого были обозначены в моем сне во всех деталях. Я выскочил из кровати и попытался избавиться от наваждения. В этот момент ко мне в спальню вошел сэр Френсис Нотамб. Это был высокий молодой человек с мягкими и словно размытыми чертами лица, на котором застыло мечтательное выражение. Его светло-голубые глаза были полуприкрыты веками. Казалось, они боятся света. Был он печален и как-то болезненно смущен. Бормоча какие-то английские слова, он протянул мне большой конверт из плотной бумаги, на котором мое имя и мой тогдашний адрес были написаны рукой Джорджа Вашингтона.
Ошибки быть не могло. В свое время мы много раз беседовали с ним на разные не связанные с политикой темы, а после его отставки вели активную переписку до самой смерти Вашингтона, из-за которой мое последнее письмо осталось без ответа.
Признаюсь, что, когда я распечатывал конверт, моя рука немного дрожала. Письмо было датировано 19 августа 1826 года[83]. Это был ответ на мое последнее письмо…
Я был удивлен не меньше вас, уважаемые дамы. Мне сразу пришло в голову, что, скорее всего, тут имеет место, наглое мошенничество. Но чтобы заниматься мошенничеством, требуется мотив. А какой может быть мотив у молодого Нотамба? Он и без того был очень богат, и это письмо никак не могло быть связано ни с его, ни с моими интересами.
Я спросил, где он взял это письмо, и нисколько не удивился, когда услышал ответ:
– Мне передала его Элен.
– Элен Какстон?
– Конечно.
– Она передала вам его до вашего отъезда из Лондона?
– О, да, – сказал он. – В Париже мы не часто видимся.
Мне было крайне неловко спрашивать у него, умерла ли именно эта Элен, поэтому я сформулировал свой вопрос так:
– Намереваетесь ли вы в скором времени вступить в брак с Элен Какстон?
Он с крайним удивлением взглянул на меня, а затем его глаза наполнились слезами.
Он явно не был сумасшедшим. Просто он жил в мире, отличном от нашего и соображал крайне медленно. Его присутствие стесняло меня, но его личность была мне интересна. В его присутствии я смущался, как смущаются в разговоре с маленьким ребенком, когда не знаешь, как надо говорить, чтобы ему было понятно.
– Вы впервые в Париже? – спросил я.
– О, да! – ответил он.
– А с какой целью вы приехали?
– Чтобы умереть в этом городе.
Не успел я отреагировать, как он вздрогнул и принялся что-то искать в своих карманах.
– Я совсем забыл передать вам письмо от Роберта Пиля! – сказал он.
Я быстро пробежал глазами письмо. В нем Роберт Пиль рекомендовал мне господина Нотамба, своего молодого кузена и наследника огромного состояния, страдающего от странного заболевания, причиной которого стала глубокая печаль. В письме подробно излагалась история, случившаяся с госпожой Какстон, которую убила женщина выстрелом из пистолета. Пиль сообщил также, что после ее смерти Френсиса Нотамба постоянно мучают галлюцинации. Ему все время кажется, что он видится со своей невестой, и она даже передает ему некие материальные предметы. Мой английский друг умолял меня, чтобы я любым путем познакомил Френсиса с какими-нибудь молодыми людьми, способными развлечь его и избавить от навязчивой идеи, которая неизбежно доведет беднягу до сумасшествия.
Я пригласил господина Нотамба на ужин. Тем же вечером я свел его с полудюжиной специально отобранных мною молодых атташе, способных развеять тоску даже у королевы Артемисии[84]. Таким образом я выполнил свой долг, но мне хотелось сделать что-то сверх того. Известно, что я не склонен чрезмерно усердствовать. Но в данном случае я старался, как мог. Я следил за своими атташе, подталкивал их к активным действиям и буквально лез из кожи вон, чтобы добиться выздоровления молодого англичанина. Делал ли я это ради моего друга Роберта Пиля? В какой-то степени. Или под впечатлением от недавнего сна? И такое может быть. Но главным образом я действовал ради самого Френсиса Нотамба! Я начал испытывать к этому молодому англичанину поистине теплые чувства. Правда, эти чувства были весьма странные, как и все остальное, что имело касательство к моему сегодняшнему повествованию. Доходило до того, что я начинал думать о нем в разгар очень важных занятий. Иногда его образ столь неожиданно вторгался в мое сознание, что я вздрагивал, словно он рукой коснулся моего плеча или пожал мне руку. Если дозволяется судить о себе самом, то я могу с уверенностью утверждать, что меня вряд ли можно заподозрить в склонности к сверхъестественным проявлениям. И тем не менее в те дни мне начинало казаться, что я становлюсь ясновидящим.
Однажды вечером меня посетил другой медиум, Дэвид Хаммер, тот, что накладывал руки на зеркало. Он был очень беден. Чтобы прокормится, Хаммер занимался магнетизмом балаганного толка и возил с собой одну несчастную женщину, которая считалась ясновидящей и умела впадать в транс. Не подумайте, что я отзываюсь о нем с пренебрежением. На самом деле я верю в магнетизм, как, впрочем, и во все остальное. Вместе с маркизом де Пюисегюром я даже изучил все, что можно изучить по этому вопросу, и пришел к выводу, что магнетизм живых существ – это неоспоримый факт, аналогичный таким природным явлениям, как электричество или свет. Тем не менее я не верю разного рода шарлатанам, которые спекулируют на этом явлении исключительно ради того, чтоб прийти к совершенно идиотским выводам. Никто не станет отрицать, что с помощью ружейного кремня и куска железа можно зажечь огонь, но даже страдающему от холода я не пожелал бы разжигать костер таким ненадежным способом. Магнетизм может со временем стать наукой, в чем, правда, я не совсем уверен, но для этого ему следует руками и ногами отгонять от себя разных бродячих мошенников и невежественных академиков.
Я спросил у Дэвида Хаммера, может ли он вызвать дух мисс Какстон. Он потребовал от меня весьма кругленькую сумму и пообещал, что мы сделаем это в ночь с субботы на воскресенье на следующей неделе. На тот вечер я назначил в своем доме на улице Сен-Флорантен дипломатический прием. Мой друг Френсис Нотамб явился на него и беседовал с русским послом, который был поражен эрудицией столь молодого человека и его глубоким знанием философии. Совсем забыл сказать вам, дамы, что сэр Френсис – это истинный кладезь познаний, и что Дугалд Стюарт, знаменитый ученик Рейда и наставник наших Жоффруа и Кузена, считал его выдающимся психологом. Я упустил это из виду, потому что сейчас меня занимает совсем другая мысль, которую собираюсь озвучить, и услышав которую вы непременно сочтете меня невыносимым скептиком. Я намерен признаться вам, что верю в философию гораздо меньше, чем в магнетизм. То, что называют философией, представлено большим количеством более или менее крупных авторитетов и множеством концепций, как остроумных, так и откровенно смешных, однако в самой философии я не нахожу никакой основополагающей идеи, вокруг которой стоило бы концентрировать столько бесполезных усилий. Локк мне интересен, Декарт меня захватывает, а Лейбниц удивляет. Правда есть еще Ларомигьер, который нагоняет на меня скуку. Однако сейчас я и слышать не хочу ни о Лейбнице, ни о Декарте, ни о Локке. Все они ищут человека с помощью фонаря, в котором не горит фитиль, а наша нынешняя философия, представленная молодой и симпатичной школой эклектики, собрала все старые фонари, в которых даже не вставлены свечи, взгромоздилась на натянутую веревку, с невероятным самомнением пляшет на ней и кричит во все горло: «Наконец-то найден источник света!» Я, разумеется, не настолько добродетелен, чтобы требовать честности от какого-то жонглера, однако я желаю, чтобы он развлекал не только себя, но и меня. Слишком уж низко упал уровень людей, захвативших профессорские кафедры и предающихся на них интеллектуальному и моральному жонглированию.
Русский посол хотел увезти Нотамба в Санкт-Петербург и представить его при дворе, но Френсис отказался, не сообщив причин отказа. Я спросил его, почему он не желает ехать в Санкт-Петербург, и он ответил, что Элен, похороненная на кладбище Ричмонда, не сможет последовать за ним в такую даль… Он явно был еще крайне далек от выздоровления.
Последней надеждой оставался Дэвид Хаммер. Как только гости покинули мой дом, я вскочил в карету и отправился к нему. Хаммер жил на шестом этаже старого дома, находящегося в квартале Марэ на улице Сен-Поль. Там он занимал одну комнату, в которой, помимо него, проживала его подруга ясновидящая. Понятно, что условия жизни Хаммера в Париже были гораздо хуже, чем в Лондоне. Его подругой оказалась очень молодая женщина. Когда я вошел, она спала на отвратительной софе, повернувшись лицом к стене. Дэвид королевским жестом указал на жалкую обстановку своего жилища и сказал: «Вот в каких условиях ютится наука!»
Помню, я еще подумал, что в этом мире есть только одно слово, более заезженное, чем слово наука. Это слово свобода.
Дэвид Хаммер наложил руки на зеркало. Полагаю, что за те деньги, что я ему заплатил, он действовал очень добросовестно, но никто так и не явился. Зеркало отражало лишь десять пальцев ясновидца и мое собственное лицо. По несчастному градом тек пот, что свидетельствовало о его старании. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, но все было напрасно: в ту ночь мисс Какстон не пожелала покидать кладбище в Ричмонде.
– Надо действовать по-другому, – сказал Хаммер и повелительным тоном позвал: «Элен!»
От неожиданности я вздрогнул и сразу услышал, как кто-то зашевелился у меня за спиной. Я почему-то подумал, что сейчас увижу Элен Какстон, и обернулся. Оказалось, что подруга Хаммера резко вскочила с софы. Но при этом оказалось, что подруга и есть Элен Какстон!
Во всяком случае ее было не отличить от той молодой особы, которую я увидел во сне, после того как в первый раз получил визитную карточку Френсиса Нотамба. Подруга направилась ко мне, а я от неожиданности вскрикнул и отступил назад. Подруга подошла ближе к свету, чтобы лучше меня рассмотреть. Она оказалась весьма красивой, но выглядела изнуренной и бледной. На лбу у нее четко выделялся шрам, круглый, как пулевое отверстие.
Мне бы не хотелось, милые дамы, чтобы вы пытались найти нечто сверхъестественное там, где его нет. В данном случае имело место не воскрешение, а очень странное совпадение. Перед тем как покинуть жалкую комнату Дэвида Хаммера, я узнал, что подругу зовут Элен Орденер. Она была дочерью ирландского нищего, который зарабатывал на жизнь тем, что в сильный дождь укладывал перекидные мостики через ручьи, бегущие по лондонским улицам. Она работала гладильщицей, и рану ей нанесла напарница, запустившая в нее горячим утюгом для кружев.
В то время в Париже проживала одна почтенная особа, баронесса Лоутон-Перси Кроскейм, которая, как и я, интересовалась судьбой Френсиса Нотамба. Я решил посоветоваться с баронессой и на следующий день отправился к ней домой. Она выслушала рассказ о моем странном визите и сказала:
– Осталось узнать, действительно ли они так похожи, ведь настоящую Элен вы видели только во сне.
Я был поражен очевидной справедливостью ее вывода. Сам я до такой степени проникся доверием к первому впечатлению (хотя доверие совсем мне не свойственно), что и не подумал усомниться в своих догадках. Теперь же меня раздирало любопытство, и мне очень хотелось докопаться до истины. Я пригласил Элен Орденер в свой сад и объяснил, что именно от нее требовалось. Она всего лишь должна была пройти по аллее сада, после чего сразу скрыться за деревьями. Сам я встал у окна вместе с сэром Френсисом Нотамбом и завел с ним разговор на волнующую его научную тему. И вот, пока он развивал один из своих любимых тезисов, мимо окна прошла некая молодая женщина. При виде ее Френсис резко побледнел, что-то пробормотал и умолк. Я был вынужден схватить его за руку, чтобы помешать ему выпрыгнуть в окно.
Все происшедшее меня нисколько не удивило. Я заранее был уверен в том, что между ними есть сходство. Тем не менее я спросил, что он видел в окне, и его ответ меня ошарашил. Сказал он следующее:
– Дорогой князь, мне кажется, что я схожу с ума!
Но почему только сейчас его посетила мысль о безумии, ведь его давно мучали видения? Разгадка этой тайны оказалась крайне прискорбной.
С этого дня Френсис Нотамб впал в тоску, и его здоровье еще больше пошатнулось. Славная баронесса была в ужасе. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, она как-то предложила:
– А что, если мы оживим Элен?
Я понял ее с полуслова. Конечно, то, что она предложила, было лишь женской уловкой, романтической и довольно смелой. Правда, надеяться на то, что уловка возымеет реальное действие, было бессмысленно. Если судить по внешности Элен Орденер, она никак не могла рассчитывать на то, чтобы стать леди Нотамб. Даже если бы удалось обойти правовые и религиозные запреты на такого рода мошеннические действия, это все равно ничего бы не дало, и состояние Френсиса могло бы только ухудшиться.
Пока я колебался, сэр Френсис таял на глазах…
Я выдал Дэвиду Хаммеру двести луидоров и забрал Элен Орденер к себе. Это была настоящая лондонская дикарка, не понимавшая разницы между добром и злом, не ведавшая, в чем состоит смысл слова честь, и имевшая самое смутно представление о Боге. В мире есть только одна по-настоящему бездонная пропасть – это варварская лондонская нищета. Тот, кто вздумает зажечь свет в той ужасающей тьме, добьется лишь одного: весь мир содрогнется от ужаса. Элен Орденер была плоть от плоти этого вместилища языческих душ, однако в своем сердце она не хранила зла. Как раз наоборот, ее жалкая душа была пронизана добротой и покорностью. Я поселил ее у леди Лоутон-Перси, которая попыталась придать ей человеческий вид и взялась за ее образование и воспитание. Однако время сильно поджимало, потому что сэр Френсис Нотамб все больше походил на привидение.
Мы представили их друг другу. К тому времени его дух уже настолько ослаб, что он совсем не удивился. Френсис коснулся пальцем шрама на лбу Элен Орденер, сел рядом с ней и надолго замолчал.
– Когда нам лучше пожениться? – прошептал он. – До того, как я умру, или после?..
– Вы ведь вновь ее обрели, – возразила баронесса. – Зачем же думать о смерти?
– Ах, я не знаю!.. – сказал он. – Я столько страдал!.. Я так долго ждал!..
Все мои надежды разом рухнули, но леди Лоутон-Перси эта неудача только подхлестнула. Элен прониклась искренним сочувствием к молодому человеку, который показался ей очень красивым и очень несчастным. Она великолепно играла свою роль. Через три дня состояние Нотамба заметно улучшилось, и мы даже стали свидетелями того, как он улыбнулся…
Роковые события произошли 19 апреля прошлого года. Мы вчетвером собрались в салоне баронессы. Нотамб с детским любопытством разглядывал содержимое недавно доставленной корзинки с подарками жениха невесте. Неожиданно его сморила сильная усталость. Он уселся на софе, а Элен осталась рядом с корзинкой.
– Князь, – спокойным голосом промолвил Френсис, – теперь я вижу их обеих.
Он взглядом указал на корзинку. Элен Орденер одна стояла у стола и беззаботно разглядывала кружева и свадебный убор. Я внимательно посмотрел на Нотамба. Бледное лицо Френсиса было абсолютно безмятежно. Меня насторожило лишь то, что его зрачки потускнели и стали неподвижными.
– Почему корзина только одна, а не две? – без какого-либо волнения спросил он меня.
Леди Лоутон-Перси от изумления раскрыла рот и вопросительно взглянула на меня. Что я мог ответить? Я лишь молча застыл, чувствуя, как моя душа наполняется благостным ожиданием, обычно предшествующим катастрофе.
– Элен! – позвал Нотамб.
Она оторвалась от корзинки и присела рядом с ним на софе. Он протянул ей правую руку.
– Элен! – вновь позвал он. На этот раз немного громче.
Юная невеста с удивлением взглянула на него и сказала:
– Я здесь.
Он нетерпеливо махнул рукой и позвал в третий раз:
– Элен!
Брови Френсиса были нахмурены, и всем своим видом он давал понять, что его приказания исполняются недостаточно быстро. Но вскоре черты его лица смягчились, и лицо обрело спокойное выражение, какое бывает, когда все желания человека удовлетворены. Теперь он сидел не по центру софы, а прижавшись к Элен Орденер и освободив место для другой Элен, севшей рядом с ним…
В гостиной маркизы повисла звенящая тишина. Слушатели от волнения боялись вздохнуть.
– Вы ее увидели? – не сдержавшись, воскликнула маркиза.
–Да, но не глазами,– ответил господин де Талейран-Перигор,– а собственным духом. Я видел ее так же ясно и полностью, как сейчас вижу вас, мадам! Нотамб, ранее протянувший правую руку живой невесте, теперь подал левую руку покойной, невидимый дух которой я, можно сказать, угадывал… Нет, угадывать – это неверное слово, а слово невидимый и вовсе вводит в заблуждение! Я ведь ясно ощущал, что на софе они сидели втроем, причем Нотамб сидел в центре.
Он повернулся к Элен Орденер, живой и невредимой. Затем медленно – очень медленно, почти незаметно – перенес взгляд на Элен Какстон (на пустое место, если хотите). При этом щеки его вдруг стали впалыми. Последним движением он отнял руку у живой и протянул ее мертвой, завладевшей обеими его руками.
Сэр Френсис Нотамб был мертв. Сидевшая в кресле леди Лоутон-Перси потеряла сознание. Я подбежал к ней, и когда она пришла в себя, в комнате оставались только мы и мертвое тело…