Так уж повелось, что смех был редким гостем в салоне маркизы, однако участники вечеров на улице Варен не теряли надежды рано или поздно услышать что-нибудь веселое. Однажды на встречу с гостями салона пригласили автора водевилей Роде и романиста Дефоржа. Это были бодрые весельчаки, завсегдатаи многочисленных погребков, в которых бурлило, пенилось и лилось через край истинно французское веселье. Романист и автор водевилей были, конечно, людьми остроумными, но оказалось, что их остроумие совсем не подходит для гостей улицы Варен. Дело в том, что остроумие подобно деревьям благородных пород: если их пересаживать с места на место, то они погибают. Невозможно описать словами то презрение, с которым англичане относятся к нашему французскому остроумию. Англичанин либо дает волю своей буйной (а то и зловещей) фантазии, либо наслаждается невротическим состоянием собственной души, которое он называет юмором. Такое состояние обожают наши запредельно интеллигентные критики, делающие вид, что они понимают английскую душу. Англичанин смеется только двумя доступными ему способами: гримасничая или икая. Немец смеется, либо выпив пиво, либо созерцая какую-нибудь игривую картинку, нарисованную на его фарфоровой трубке. Бельгийцы смеются, когда слышат, как смеются французы. Испанцы вообще никогда не смеются. Китайцы всегда смеются на зонтиках, на каминных экранах и на фарфоровых вазах.

Мы вовсе не утверждаем, что остроумие обязательно должно веселить, однако нет никаких сомнений, что веселье является самой лучшей и симпатичной реакцией на остроумие. Кроме того, мы уверены, что остроумие нации нагляднее всего проявляется в том, как именно нация предпочитает развлекаться. Остроумие Соединенных Штатов находит свое проявление в мордобое на боксерском ринге и двенадцатизарядном пистолете, который носят в кармане редингота, чтобы при случае размозжить головы своим друзьям во время прогулки или на заседании конгресса. В настоящее время я проживаю в Бретани, которую Бризе однажды назвал «гранитной почвой, поросшей дубами». Здесь я постоянно встречаю молодых парней и молодых девушек, которые со всей силы лупят друг друга кулаками по спине, чтобы засвидетельствовать переполняющие их нежные чувства друг к другу. Именно так проявляется их остроумие.

Из всего этого следует, что остроумие проявляется в разговорной речи или языке жестов и требует взаимопонимания.

Что только не рассказывали гостям маркизы автор водевилей Роде и романист Дефорж, на каких только языках не щебетали эти рассказчики. О пассаже Фейдо[85] они говорили на иврите, о гогетах[86] на санскрите, о подземелье Пале-Рояль – на языке древних рун. Для подобных рассказов у них имеются и приличествующие манеры, и необходимые навыки, и к тому же дамы, обладающие хорошим вкусом, испытывают слабость к такого рода шалостям. Недаром одна совсем молодая, но уже прославленная театральная школа снискала колоссальный успех, взявшись приобщать светских людей, их жен и дочерей к культуре истинных дикарей, занимающихся опасными делами и тянущихся к удовольствиям, о которых лучше ничего не знать. В таких делах эта молодая школа уже накопила большой опыт. Ее представители знают, как сводить неплохих и весьма благородных людей с разного рода темными личностями, помогающими все что надо увидеть и все что надо узнать. Эта школа предпочитает не исправлять, а эксплуатировать порочные нравы, причем делает это, весело смеясь. За ее вдохновением скрывается точный расчет, а за остроумием – обычная спекуляция. В сущности, она ведет себя, как очаровательная и безжалостная ростовщица, истинная дочь Меркурия, которой вынужденное почтение к уголовному кодексу заменило божественную мораль.

Поняв, что первая попытка развеселить публику не увенчалась успехом, маркиза, тем не менее, не отказалась от идеи пригласить на один из своих вечеров мастера комического жанра. Я думаю, что эту очаровательную женщину следовало бы признать образцовым импресарио. Во всяком случае, никому из устроителей концертов не приходилось так же мучительно ломать себе голову, как это делала маркиза. Со стороны даже могло показаться, что она пытается заработать себе на пропитание. Однажды утром маркиза по примеру Архимеда принимала ванну и, как Архимед, ломала себе голову, пытаясь разрешить мучавшую ее проблему. Внезапно она, как все тот же Архимед, выскочила из ванны, поняв, что небеса подарили ей потрясающую идею. На этом сравнение маркизы с великим греком заканчивается, потому что благородная дама не стала бегать в чем мать родила и кричать «Эврика!». Она дала себе труд одеться и велела подавать карету. Конечной целью ее путешествия стала улица Сен-Жермен, где карета остановилась у дверей конторы господина Берье-отца.

–Знакомы ли вы с господином Дезожье?– спросила маркиза ex abrupto[87] у хозяина конторы.

– Весьма близко, – ответил ей знаменитый адвокат.

– Можете мне его представить?

– В качестве коллеги? – спросил с улыбкой господин Берье.

В то время Дезожье руководил театром Водевиль[88].

– Если вы позволяете себе посмеиваться надо мной, то знайте, что с собой я захватила материалы своего судебного процесса против господина Ледюка. Этот процесс давно уже мирно почивает, словно Спящая красавица. Мне известно, что вас ждут во Дворце правосудия. Так вот, считайте, что я прямо сейчас купила у вас четырехчасовую консультацию.

Господину Берье ничего не оставалось, как сдаться на милость победителя. Он не только поклялся привести к ней в салон автора «Маленьких данаид» и «Господина Вотура», но и торжественно пообещал подготовить его к этому визиту. В знак благодарности маркиза не стала доставать из сумки материалы судебного процесса.

Через некоторое время завсегдатаям вечеров сообщили, что готовится нечто совершенно необыкновенное. Сам Гомер благородных семейств, воспевший месье и мадам Дени[89], расскажет публике историю из собственной жизни.

Дезожье в ту пору было пятьдесят шесть лет. Он принадлежал к обществу Каво[90], хотя, глядя на него, такое едва ли могло прийти в голову. Драматург происходил из весьма богатой семьи, и в молодости едва не погиб от рук жителей Санто-Доминго[91]. На званый вечер Дезожье явился одетым с иголочки, как подобает светскому человеку, пожал руки кое-кому из господ присутствующих и сразу почувствовал себя как рыба в воде. Было видно, что для него обстановка гостиной является привычной, и, глядя на него, маркиза ощутила прилив гордости оттого, что сумела отыскать вполне респектабельного автора водевилей.

… – К двадцати пяти годам, – начал свой рассказ Дезожье, – я успел пережить так много страданий и потерь, что даже думать не осмеливался о том, как сложится моя будущая жизнь. В то время мое положение было весьма печальным, и мир отнюдь не виделся мне в розовом свете. Дело происходило в январе 1800 года. Зима в тот год выдалась страшно холодной, и я в полном одиночестве сидел в своей холостяцкой квартирке на площади Дофин, греясь у жалкого огня, такого же печального, как и я сам.

Сразу поясню вам, дамы, в чем заключалась причина моей печали. Я был безнадежно влюблен в мадемуазель Лауру Г…, ставшую впоследствии госпожой Дезожье, и пытался разобраться с бесчисленными препонами, возникшими на нашем пути к семейному счастью. Мой отец, чьи произведения по-прежнему исполнялись в театрах, был известным композитором. Ему удалось сколотить неплохое состояние, а благодаря удачным спекуляциям он стал сказочно богат. Но все его богатство осталось в Санто-Доминго, где произошло восстание чернокожих, из-за которого мы полностью разорились. После смерти отца я остался без средств существования с младшей сестрой на руках. Таков был, если можно так выразиться, мой актив. Пассив же состоял из множества срочных мелких долгов, висевших на мне в дополнение к некоему огромному долгу, одна мысль о котором приводила меня в ужас. Источником этого долга, страшного, как голова Медузы, служил просроченный и опротестованный вексель, который довольно часто являлся мне во сне.

Отец моей Лауры, господин Г…, проживал в Руане, где весьма успешно занимался коммерцией. Это был очень мягкий, обходительный, участливый и во всех отношениях прекрасный человек. С ним легко было иметь дело, если только оно не касалось денег. Я понимал, что не являюсь зятем его мечты, да и оставшиеся в Санто-Доминго кредиторы никак не способствовали укреплению его доверия ко мне. Однако Лаура была его единственной любовью на всем белом свете, а она, как могла, старалась сберечь тлеющий в моей душе огонек надежды. Если я буду правильно себя вести и приобрету более или менее приличное положение в обществе… Но что прикажете делать с этим проклятым векселем? Господин Г… не выдал бы свою дочь даже за принца, если бы над ним дамокловым мечом висел такой же вексель!

Незадолго до событий, о которых пойдет речь, я сочинил и опубликовал песенку, которую назвал «Месье и мадам Дени». Ее сюжет был до того благостным, что она мгновенно стала невероятно популярной. За свою жизнь я создал немало вещей, которые считаю несравненно более значительными и более тщательно проработанными, чем эта безделица, но беда в том, что во Франции завистники от литературы придумали такие приемчики, благодаря которым эти мерзавцы всегда оказываются в выигрыше. Они выхватывают какое-нибудь удачное произведение автора, и этой удачей опутывают его, беднягу, как саваном. Для критики я был и остаюсь автором шансонетки «Месье и мадам Дени». Если бы я даже каким-то чудом написал «Мизантропа» или «Гофолию»[92], то они все равно продолжали бы распевать реплики из этих произведений на мотив «Месье и мадам Дени». Я уже давно подумываю о том, чтобы отказаться от авторства «Месье и мадам Дени», но они никогда мне этого не позволят, название песенки так и будет высечено у меня на лбу, а я буду жить с этим, как нерадивый школьник, которого заставляют носить колпак с ослиными ушами. Лично я предпочел бы носить кандалы, лишь бы мне дали возможность отказаться от этой жалкой славы.

Шансонетка «Месье и мадам Дени». Слова М.-А. Дезожье

На моей песенке издатели заработали кучу денег, но несмотря на ее оглушительный успех, в моем кармане по-прежнему было пусто. У меня уже были готовы рукописи «Чудесной кошечки» и «Господина Вотура», но ведь то были пьесы, а не шансонетки, и директора театров категорически запретили мне читать их актерам. Они с доброжелательными минами твердили лишь одно: «Напишите нам что-нибудь легонькое в духе „Месье и мадам Дени“».

В итоге я понял, что эта дурацкая шансонетка когда-нибудь меня убьет. День проходил за днем, последние деньги таяли на глазах, а агент кредиторов уже вовсю кивал мне на Святую Пелагию[93].

Кстати, по мнению отца Лауры, условия в долговой тюрьме были ничем не лучше, чем на каторге.

У меня имелись два друга, точнее говоря, один товарищ и один близкий друг. Оба они, как и я, когда-то были владельцами поместий в Санто-Доминго, но, в отличие от меня, сумели спасти остатки семейного достояния. Моего товарища звали Годино. Человек он был легкомысленный, и я вспомнил о нем лишь потому, что это пришлось к слову. Мы давно с ним расстались оттого, что я не мог выносить его чудные пристрастия. Он был квартероном и мотался по провинции с одним из отпрысков династии Франкони[94], у которого работал конным жонглером. Что же касается моего близкого друга, то в крайнем случае я мог бы обратиться к нему за помощью, и я уверен, что мой бедный Луи Герард отдал бы мне последний кусок хлеба, но у меня имелись две причины не просить у него последние крохи, и обе они были неприятные и не подлежащие обсуждению. Во-первых, мой бедный Луи Герард, человек по натуре очень слабый, так быстро проел в Париже остатки своего колониального состояния, что стал таким же бедняком, как и я. А, во-вторых, мы с ним серьезно рассорились из-за того, что он стал ухаживать за моей сестрой, а я слишком любил их, чтобы позволить заключить гибельный для обоих брак.

Оба они были бедны, как церковные крысы. Вы ведь понимаете, что невозможно жить одной любовью. К тому же, у Луи возникла сомнительная идея посвятить себя театру, и под его влиянием моя сестра вбила себе в голову, что она непременно станет актрисой. Но я уже был знаком с жизнью за кулисами, и мысль о том, что прелестная чистая шестнадцатилетняя девушка, дочь воистину святой матери, окажется в аду, именуемом театром, была мне глубоко отвратительна.

В то время Эмилия Дезожье, которую вы, возможно, знаете, как актрису театра Нувоте, выступающую под псевдонимом мадам Дрегар (это анаграмма фамилии Герард), проживала в пансионе моего родного города Фрежюса. Те, кому довелось ее видеть, не нуждаются в описании ее изысканных манер и потрясающей красоты. Она была столь же умна, сколь и красива, а душевные достоинства Эмилии превышали и ее ум, и ее красоту. Любила она только Герарда и театр. Незадолго до описываемых событий она прислала мне письмо, в котором умоляла позволить ей выйти замуж за Герарда и поступить в театр. В ответ я, как мудрый опекун, отправил ей очень строгое письмо, полное разумных доводов. Ознакомившись с этими доводами, вы бы никогда не поверили, что они исходят от человека, когда-то подписавшего кабальный вексель.

В тот вечер, греясь у жалкого огня, я перечитывал и правил рукопись «Господина Вотура». Неожиданно мой взгляд упал (возможно, в десятый раз) на клочок бумаги, на котором я набросал черновик письма Эмилии. Сначала я его раздраженно отбросил, а потом смял, собираясь бросить в огонь.

Кстати, прошу заметить, что ласковые и сердечные письма пишутся без черновиков. Письмо, после которого остается черновик, всегда пишется умом, а не сердцем.

В тот момент, когда смятый листок бумаги был уже готов выскользнуть из моих пальцев, я удержал его и стал медленно разворачивать. Затем я положил его на колено и стал еще медленнее разглаживать. Потом невидящим взглядом я уткнулся в текст. Мне незачем было читать этот черновик, я знал его наизусть. Написано в нем было следующее:

«Нет, мое дорогое дитя, тысячу раз нет, я никогда не соглашусь, чтобы вы стали актрисой. Вы слишком молоды, чтобы понимать, есть ли у вас призвание, и слишком молоды, чтобы знать, есть ли у вас талант. Сами видите, что я не собираюсь рассматривать этот вопрос по существу и не излагаю свое мнение о том, что собой представляет жизнь профессиональной актрисы. Нет, тысячу раз нет, я не дам своего согласия на ваше замужество с начинающим актером. Вы слишком молоды, чтобы знать, что собой представляют актеры. Луи просто сошел с ума. В его положении невозможно просить руки подопечной своего лучшего друга. Рискуя навсегда его потерять, я все же решительно помешаю вам встать на путь к еще большему несчастью. Таков мой долг, и я исполню его до конца».

Вслед за этим текстом шло описание того, каким я вижу их будущее. Я уверял, что они будут метаться по провинции – голодные, замызганные, освистанные – словно несчастный Годино, который, в отличие от них, был, как-никак, гимнастом.

Помню, что я вытянул ноги, пытаясь согреть их у почти затухшего очага, и подумал: «Это письмо можно было бы считать образцовым, если бы я сам с утра до вечера не обивал пороги театров… Я недалеко от них ушел… И к тому же,– тут я горько улыбнулся,– имеется ведь еще кое-что… еще есть вексель… пребывание у Святой Пелагеи сильно подорвет авторитет опекуна».

– Господин Марк-Антуан! – послышался во дворе надтреснутый голос моей старой привратницы.

Она была слишком слаба, чтобы подняться ко мне на пятый этаж, а поскольку я целыми днями ждал вестей от Лауры, между нами было договорено, что при появлении почтальона она будет кричать мне в окно. Понятно, что если бы у меня был слуга, привратнице не пришлось бы выкрикивать во дворе мое имя.

В тот вечер я, как обычно, а, возможно, с еще большим нетерпением, ждал известий от Лауры, но было до того холодно, что мне, перед тем как открыть окно, пришлось долго натягивать на себя халат.

– Письмо из Руана? – спросил я.

Я решительно не хотел спускаться вниз, ведь могло оказаться, что письмо пришло из какого-то другого места. Однако беда была в том, что добрейшая мадам Юро была глухая, как пень.

– Такой молодой, – ворчала она во дворе, – а уже ничего не слышит! А я ведь громко кричу!.. Господин Марк-Антуан!

– Я спрашиваю вас, письмо из Руана?

– Вот ведь какой, экономит на дровах и ложится спать засветло! – продолжала бурчать мадам Юро. – Отдам ему завтра, когда он отправится завтракать.

Я услышал, как хлопнула дверь ее конурки. На этом наши переговоры закончились. Я бегом спустился по лестнице, и мадам Юро вручила мне какой-то блестящий предмет, назначение которого я понял не сразу, а она тем временем проворчала:

– Если бы у меня были ноги, как у двадцатилетнего, мне, как и положено приличному молодому человеку, было бы нетрудно спускаться вниз за своими письмами.

Приглядевшись к странному предмету, я понял, что это была визитная карточка небывалого размера, во всех четырех углах которой были золотом изображены какие-то завитушки. Мне показалось, что такую карточку мог отправить только китаец. Я знаком с нравами Поднебесной, и мне кажется, что подобными знаками внимания мандарины обмениваются лишь в первый день нового года. Я сразу подумал, что стал жертвой мистификации, потому что в центре огромной карточки большими буквами с золотой каймой было написано: «Месье и мадам Дени». А все остальное пространство было разрисовано синими драконами и оранжевыми пагодами, связанными между собой запутанными серебряными нитями.

– Кто вам это передал? – громко спросил я у мадам Юро.

– Незачем кричать, как оглашенному. Господин Марк-Антуан, я еще, слава Богу, не оглохла! Это был огромный негр, страшный, как семь грехов.

– Негр! – повторил я.

– Но шикарно одетый! – не унималась моя консьержка. – Ах, как он был одет!..

И она с чмоканьем поцеловала край ладони, чтобы еще красноречивее выразить свое восхищение костюмом огромного негра.

– А больше, дорогая, он ничего не передал?

– Этот мулат был весь в галунах и позументах, которые весили чуть не шестьсот фунтов!

Из Руана так ничего и не пришло! Я вернулся в свою берлогу и уже собрался разорвать эту чудную карточку, как вдруг среди красного, желтого и зеленого цветов заметил надпись, сделанную карандашом. Я подошел к масляной лампе. Под «Месье и мадам Дени» было написано: «Лиз Дезожье из Мадраса и ее муж, отель „Мерис“, улица Риволи, Париж».

У моего отца была двоюродная сестра… Я плохо ее помнил, зато моя сестра Эмилия гораздо лучше меня знала связанную с ней историю, потому что в детстве ей часто обещали фантастические подарки, которые рано или поздно ей привезет тетя из Индии. Мне до этого никогда не было дела. Однако на карте было написано «Лиз Дезожье», и это наверняка была кузина моего отца, ну а после слов «из Мадраса» у меня исчезли последние сомнения. Все было просто: она вышла замуж за месье Дени. Получалось, что куда ни плюнь, везде найдешь месье Дени.

Но почему у этой карты такой карнавальный вид? Возвращаясь из Индии, люди привозят с собой чудные привычки, которые кажутся нам экстравагантными. В конечном счете, эта карта выглядит не более странно, чем коробка турецкого мыла или японский зонтик.

Все это неважно. Имена месье и мадам Дени были, конечно же, обычным совпадением.

Я подошел к мадам Юро поближе и, сложив руки рупором, спросил:

– Негр ничего не просил передать?

– Ничего! Этот негр болтлив, как сорока! У дантиста, который живет на углу у набережной, тоже был негр, который трещал, как мельница, да так что от него воробьи шарахались, и все показывал свои волчьи зубы… Стойте! Как же это он ничего не сказал? Еще как сказал на своем тарабарском наречии… «Пусть, – говорит, – масса прямо чичас и идет, хозяйка сказала чичас, а не то бедного негра за уши драть… у хозяин бамбуковый палка бить бедный негр, если масса не приходить чичас, чичас!.. Массе дадут подарки, и бусы, и варенье… Массу любят, массу ждать этот вечер… никто не ложиться, пока масса не приходить…»

Добрая мадам Юро смеялась от всей души, коверкая язык негров.

Я, как бывший колонист Санто-Доминго, лучше, чем кто-либо другой, знал язык, на котором говорят чернокожие, а еще, как автор драматических произведений, я прекрасно знал условный язык, на котором в театре говорят негры. То, что я услышал от консьержки, показалось мне чем-то средним между этими двумя языками, а принимая во внимания искажения, которыми щеголяла мадам Юро, услышанная мной креольская тирада не вызвала у меня особого доверия. Тогда мне казалось, что в Мадрасе негры должны говорить так же, как и в Порт-о-Пренсе.

– Давайте, давайте, господин Марк-Антуан, – ехидно добавила консьержка, – надевайте ваш черный наряд и отправляйтесь за бусами и конфитюром!

Признаюсь, что, когда я поднимался по лестнице, мне в голову пришла ослепительная идея: а что, если на меня свалилось наследство какого-нибудь набоба, и я каким-то чудом стану мил господину Г… Возможно даже, он разрешит мне жениться на Лауре. Я, конечно, отверг эту идею, как абсурдную и слишком романтическую, однако она все же застряла на периферии моего сознания. Бывает же, что романтические планы сбываются. К тому же встречающиеся в романах и пьесах странные романтические перипетии, в сущности, складываются из вполне правдоподобных событий. Следовало также иметь в виду, что мы с сестрой остались последними в роду Дезожье и при определенных обстоятельствах могли бы стать единственными наследниками. Теперь я сильно сожалел о том, что отправил Эмилии такое строгое письмо, хотя и не хотел себе в этом признаться. Я очень любил это дорогое мне дитя, словно она была моей дочерью. Как же я буду счастлив, когда отправлю ей другое письмо, совсем не похожее на первое, в котором, Бог даст, напишу: «Теперь мы богаты! Больше нет препятствий для твоего замужества с добрейшим Луи Герардом. Вам нет нужды становиться актерами и ради хлеба насущного продавать неблагодарной публике лучшую часть ваших душ. Счастье свалилось прямо с неба. Любите друг друга и будьте счастливы…»

Ну и все прочее в том же духе… Битых пятнадцать минут я стоял, засунув руки в карманы халата, и сочинял это воображаемое письмо.

Тем временем северо-западный ветер донес до меня бой часов на фасаде Лувра, прозвонивших девять вечера.

Надо было на что-то решаться. Стоило ли этим вечером наносить визит каким-то богатым заморским родственникам? Не буду скрывать, что я находился в полнейшем замешательстве. Когда катишься вниз по наклонной плоскости, любой блуждающий огонек может показаться путеводной звездой, вроде той, что в свое время вела волхвов. В конце концов, что я потеряю, если нанесу им визит именно сегодня?

Я открыл створку шкафа, в котором висел мой черный костюм, и разложил на кровати фрак, жилет, брюки и рубашку с кружевным жабо.

Неожиданно в глазах у меня потемнело. А что, если все это лишь злая шутка!

Впрочем, нет! Злые шутники проявили бы большую осторожность. Какого черта, ведь я не мальчишка! Приглашение, переданное посредством обычной визитной карточки, да еще принесенной негром, может показаться подозрительным, и опытные мистификаторы наверняка действовали бы иным образом.

И все же мои руки, уже завязывавшие белый галстук, застыли в воздухе. Не слишком ли развязно выглядит приглашение месье и мадам Дени из Мадраса? Мужчина в моем возрасте должен в первую очередь заботиться о том, чтобы не уронить достоинство. Уместно ли идти к незнакомым людям на основании простого уведомления, переданного консьержкой?

В итоге я так и не решил, уместно это или нет, потому что перед глазами у меня возникла нежная улыбка моей Лауры. В конце концов, разве является самоубийцей тот, кто, барахтаясь в открытом море, хватается за спасительную дощечку, пусть даже тонкую и гнилую? Жребий брошен. Парадный костюм был уже на мне. Я надел перчатки и зашагал по скользкой дороге в сторону улицы Риволи.

Когда я проходил мимо закутка мадам Юро, она пожелала мне удачи.

– Я хотел бы видеть месье и мадам Дени, – сообщил я консьержу отеля «Мерис».

Меня поприветствовали самым почтительным образом.

– Джон! – распорядилась дама, сидевшая за офисным столом, – проводите джентльмена к лорду, приехавшему из Мадраса… Только не звоните, у миледи расстроены нервы… Захватите с собой свисток из рыбьей кости и не забудьте закрыть лицо платком.

Я слушал эти указания, открыв рот. Однако дама, явно полагавшая, что она не сказала ничего необычного, мило улыбнулась и углубилась в изучение книги счетов.

Когда вы заходите в отель «Мерис», у вас возникает ощущение, что вы попали в Англию. Можете вести себя, как вам заблагорассудится, на вас не обратят ни малейшего внимания, если, конечно, ваши выходки будут сдобрены весомой золотой монетой.

Джон, краснолицый англичанин с приоткрытым ртом, в котором были хорошо видны большие корявые зубы, двинулся впереди меня по главной лестнице и на втором этаже остановился рядом с монументальной дверью. Затем он негромко постучал девять раз: сначала один раз, потом три раза подряд и наконец еще пять раз. Затем он поднес к губам упомянутый свисток из рыбьей кости, который издал ни на что не похожий звук. Дверь открылась. На пороге возник высоченный негр, о котором говорила мадам Юро. Чернокожий действительно был «страшный, как семь грехов». В руке он держал железный треугольник, на котором были закреплены три свечи. Негр поднял над головой этот странный канделябр и преклонил передо мной колено.

– Масса приходить! – воскликнул он, демонстрируя два ряда зубов, белых, как слоновая кость. – Хозяин довольна, хозяйка довольна. Тутуи!.. Масса Джон, скрыться с глаз!

Он выбросил ногу на уровень носа массы Джона, который мгновенно выполнил пируэт и скрылся так поспешно, как будто за ним гнался дьявол.

Я, разумеется, оторопел, оказавшись на пороге неведомого мира, похожего, как мне показалось, на сон.

– Иди, масса, – повторял негр, шествуя впереди меня и хромая на обе ноги. – Иди за бедным Тубуру, давай, давай, давай!

В конце коридора находился дверной проем, занавешенный индийской тканью. Негр три раза издал пронзительный крик. Ткань поползла вверх, и в комнате, освещенной множеством треугольников, в каждый из которых были вставлены три длинные тонкие свечи, я увидел старика и старушку. Они лежали на плетеной циновке и с помощью маленьких прямых трубок с микроскопическими чашами курили неизвестное мне благовоние. Их костюмы были до того необычными, что просто невозможно описать. Облачение моих родственников представляло собой причудливую смесь парижской и индийской одежды. Кузина Лиз Дезожье, обладавшая явными фамильными чертами и немного похожая на моего покойного отца, была одета в широкий кашемировый пеньюар и чепчик, из-под которого выбивались тронутые сединой волосы. На кузене был домашний халат, разрисованный звездами, между которыми шныряли черные ящерицы, а на голове у него, прошу прощения у присутствующих дам, был хлопчатобумажный чепчик с шелковыми завязками небесно-голубого цвета.

Заранее прошу извинить меня, дамы, за мой вопрос, но я хотел бы знать, видела ли хотя бы одна из вас гравюру, которую издатели поместили перед текстом моей песни?

– Все видели! – хором ответили присутствующие.

Дезожье печально улыбнулся.

– Вот-вот, – пробормотал он, – именно что все! Не могу себе представить что-нибудь более абсурдное и оскорбительное, чем громкий успех этой глупой шутки. Поскольку вы сами все видели, я не буду долго описывать то, что довелось увидеть мне. По странному совпадению, из-за которого мое приключение стало еще больше походить на какую-то насмешку, лежавшая на циновке почтенная пара была практически неотличима от того, что было изображено на цветной гравюре с портретами месье и мадам Дени.

Сразу было видно, что улеглись они именно для того, чтобы встретить меня. Оба старичка улыбались мне, и их чудные улыбки казались до такой степени китайскими, что мне стоило большого труда оставаться серьезным. Не смеялся я лишь потому, что ясно осознавал всю смехотворность моего собственного положения. В самом деле, я был одет во все черное, при галстуке и перчатках, словно собрался на крестины, и вот в таком виде я предстал перед этими старыми макаками.

Первым дружески кивнул мне месье Дени. При этом что-то звякнуло. Я заметил, что в верхней части его шлема прикреплен симпатичный серебряный колокольчик. Мадам Дени потрясла вслед за мужем седой головой, в результате чего раздалось гармоничное звяканье. Оказалось, что весь ее чепчик увешан бубенцами. Поверьте, уважаемые дамы, в своем рассказе я абсолютно ничего не приукрашиваю и не преувеличиваю. Все происходило именно так, как я имею честь вам рассказывать. Я намеренно опускаю некоторые слишком яркие и смелые детали, но точно ничего не добавляю.

Что я меньше всего ожидал увидеть, так это колокольчик и бубенцы. Изумление, которое помимо моей воли проступило у меня на лице, страшно обрадовало кузена и кузину, которые обменялись торжествующими взглядами. В нашем недостойном мире каждый человек обязательно ломает какую-нибудь комедию. Переглянувшись, месье и мадам Дени ясно дали понять, что они заранее хотели поразить меня колокольчиком и бубенцами.

Я подумал, что настало время обозначить мое присутствие. Поклонившись, я открыл рот, чтобы произнести какой-нибудь комплимент, но в этот момент месье Дени ударил в стоявший рядом с ним маленький тамтам. Удар оказался сигналом. Улыбки исчезли с лиц хозяев, и почтенная пара, преобразившись, как по мановению волшебной палочки, посерьезнела и застыла.

– Не надо говорить первым, – с сильным английским акцентом, который как нельзя лучше гармонировал с этой феерической сценой, произнесла моя кузина Лиз. – Это определенно нарушает ритуал.

– Левая нога! – скомандовал кузен.

Оба рывком вскочили на ноги, повернулись ко мне спиной, и каждый встал на левую ногу. По прошествии минуты кузен вновь ударил в тамтам. Оба резко развернулись и встали на правые ноги.

Я понял, что таким способом они приветствуют меня.

– Тутуи! – скомандовал кузен Дени.

Одновременно он ухватил большой баскский барабан, на котором изобразил что-то напоминающее похоронный звон. Каждое его движение подчинялось определенному ритму. Кузина голосом, от которого у меня сжалось сердце, произнесла:

– Тутуи!

И под похоронный звон барабана она принялась танцевать, переступая с ноги на ногу и двигаясь, как баядерка, причем сам танец показался мне не более сложным, чем танец ярмарочного медведя. Время от времени она восклицала «тутуи!» и бросала на меня печальный взгляд, а кузен в ответ воздевал глаза к небу и тоже выкрикивал «тутуи!»

Все это выглядело, как гротеск, причем гротеск серьезный, законченный и неподражаемый. Я старался все запомнить, чтобы повторить увиденное в какой-нибудь театральной постановке. Это было так же величественно, как и церемонии в «Мнимом больном». Пока моя кузина исполняла танец тутуи, я несколько раз делал попытку понять, не вижу ли я все это во сне.

С последним ударом тамтама танец завершился, после чего месье и мадам Дени присели на корточки.

– Теперь, после того как мы воздали почести, полагающиеся человеку шестой степени родства, – сказала Лиз, – божество благоволит нам. Вы можете сказать, что рады нас видеть.

–How do you do?– проворковал месье Дени.– I’m glad, my dear cousin. I’m very glad to meet with you. Will you drink anything for the sake of me? [95]

Месье Дени оказался англичанином. Для фарса нет ничего лучше фигуры англичанина.

Поприветствовав меня по-английски, он с готовностью повторил сказанное по-французски:

– Я спросить, как вы поживать… Я поговорил, что был довольный встреча с вами. Я предлагать бренди, чтобы выпить.

Я постарался как можно вежливее и сердечнее ответить на слова приветствия. Кузина Лиз протянула мне руку. Вместо того чтобы подняться и обнять меня, она, к моему неописуемому изумлению, заставила меня опуститься на циновку и встать на колени, после чего толкнула в объятия месье Дени, который поцеловал меня в кончик носа и в оба глаза.

Они продолжали сидеть на корточках, а я, потрясенный и страшно испуганный, стоял между ними на коленях и не мог понять, то ли меня напоили помимо моей воли, то ли я сошел с ума.

Как только я попытался заговорить, они одновременно велели мне замолчать, пояснив, что время, оставшееся до одиннадцати часов, неблагоприятно для произнесения слов. Тем не менее они предложили мне трубку и на выбор опий, табак, бетель или тафию. Часы пробили одиннадцать. Вновь ударили в барабан. Я решил, что сейчас возобновятся танцы тутуи и приготовился прощаться, но тут в комнату вошел бедный негр Тубуру. Он обошел комнату, держа барабаны на уровне ушей, а месье и мадам Дени тут же принялись издавать жалобные звуки. Потом они встали друг напротив друга и начали с непередаваемым хладнокровием скрипеть зубами. Закончив скрипеть, кузен позвонил колокольчиком, а кузина позвенела бубенцами, после чего кузен Дени хлопнул меня по животу и добродушно сказал:

–Let us go and sup!

И тут же добавил по-французски:

– Идем ужинать!

Напрасно я уверял, что вечером ничего не ем. Меня силой повели за стол. Кузен и кузина тянули меня за руки, а негр подталкивал в спину. Стол был накрыт на английский манер и ломился от прекрасной еды. Если не принимать во внимание, что перед тем, как что-то съесть, кузен Дени три раза плевал в свою тарелку, то можно сказать, что ужин прошел исключительно достойно.

Меня тоже кузина Лиз попросила три раза плюнуть в тарелку, чтобы умилостивить божество. Когда я отказался, она уверенно заявила, что этот ритуал можно заменить стаканом медока, который следует выпить сразу после супа.

Проглотив первую ложку, кузен и кузина подскочили, как на пружинах, и стали выкрикивать какое-то невероятно длинное индийское слово, а затем кузен погладил меня по подбородку и сказал:

– Теперь, дорогой, можно поговорить. Сейчас для этого благоприятный момент. А раджепут будет петь.

Мы стали беседовать. Скоро вы узнаете, как это происходило. Пока мы беседовали, месье Дени, который и был раджепутом, невообразимым голосом запел арию Иосифа. Почему-то он исполнял ее по-английски.

– Мальчик мой, – сказала мне кузина Лиз, – мы богаты, как неисчерпаемый колодец… Нарежьте еду на моей тарелке, а я нарежу на вашей, и каждый будет кормить другого. Так принято в высшем обществе Танкебура и Калькутты.

Она немедленно разодрала пальцами птичье крылышко, лежавшее на моей тарелке и с величественным видом и церемониями принялась запихивать кусочки в мой рот.

– Если вы нам понравитесь, – добавила она, – мы одарим вас несметным количеством гвоздики, рубинов, китайской ткани и монет. Дело в том, что когда-то Брама искоса взглянул на раджепута, и по этой причине у нас нет своих детей.

– Вот как, кузина, – перебил я ее, – значит, вы отреклись от христианства?

– Вовсе нет! – живо воскликнула она. – Что вы такое говорите! Как можно отречься от веры своих отцов? Мы на такое не способны, ведь правда, раджепут?

Месье Дени прервал свою арию и сказал:

–Indeed!..[96] Прошу пить за мой процветаний!

– Но вы понимаете, – добавила кузина Лиз, пока я поднимал свой стакан за здоровье кузена, – в каждой религии есть много хорошего, это бесспорно, и каждое божество необходимо ублажать. Никому от этого не будет хуже. В нашей стране людям нравится заводить друзей, и мы всегда готовы ублажить Магомета или Браму. Для этого требуется совсем немного. Однако, черт побери, мы остаемся христианами! Мы христиане с головы до ног.

–Всегда, goddam! [97] – поддержал ее месье Дени. – Мы стали совсем большой христианин. Прошу пить.

Я с ужасом отметил про себя, что он в четвертый раз выпивает полный стакан чистого бренди. Поскольку крепкие напитки не годятся для дам, кузина Лиз ограничилась мадерой, которую пила стаканами. Я же по обыкновению пил вино, разбавленное водой.

Между волованами в грибном соусе и жарким бедный негр принес кузену Дени флейту-флажолет и баскский барабан. Кузен взял в одну руку флажолет, в другую барабан и три раза обошел вокруг стола, исполняя мелодию, состоявшую всего из двух весьма выразительных звуков. Затем он со счастливым и гордым видом уселся на место и допел арию Иосифа, причем с того самого места, на котором его прервали.

Кузина отпила глоток из моего стакана и приложила к моим губам свой стакан. Затем, обратившись к мужу, она спросила:

– Раджепут, благоприятен ли этот момент, чтобы поговорить о крупном деле?

– Сначала спросите его, по какому адресу он проживает, – тихо ответил месье Дени, – и постарайтесь узнать, ел ли он в последние три дня мясо теленка.

Врожденная честность заставила меня признать, что сегодня утром я съел на завтрак телячью котлету на косточке. Не успел я выговорить эти слова, как два диких крика заставили меня вскочить на ноги. Месье и мадам Дени закрыли лица руками и в голос зарыдали. Бедный негр принялся ходить на руках, задрав кверху ноги, при этом он выл, как шакал. Продолжалось это целую минуту, но потом все успокоились.

– Требуется целая ночь, чтобы произвести полное очищение, – удивительно спокойно сказала кузина Лиз. – О крупном деле мы сможем поговорить только завтра утром.

– Как скажете! – воскликнул я. – Я в полном вашем распоряжении. Завтра я появлюсь у вас в ранний час…

– Где мои пистолеты? – холодно перебил меня месье Дени.

Впервые за этот вечер я почувствовал, что у меня тяжелеет голова. Пока бедный негр ходил за пистолетами, кузен Дени выпил ужасающую порцию бренди.

– Я просить пить за мой просперити, – сообщил он и добавил: – Я застрелюсь, если вы захотеть уходить.

В каждой руке он держал по громадному двуствольному пистолету, принесенному бедным негром. Меня это нисколько не испугало. Происходившее вокруг все больше и больше становилось похожим на странный сон. Тем временем в комнату откуда-то проникли клубы тумана, глядя сквозь которые отяжелевшими глазами, я еще сильнее ощущал нереальность происходящего. При этом я могу поклясться, что пил только воду и вино, но явственно ощущал как физические, так и моральные симптомы опьянения.

– Раджепут, – вмешалась Лиз, – не причиняйте ему зла. Он наш кузен шестой степени близости, и мы нуждаемся в нем, чтобы осуществить крупное дело.

Последнее, что я помню очень точно, выглядело так: кузина подошла ко мне и сказала:

– Мы добрые христиане, но мы не едим мясо теленка, потому что Бавани, жена бога Шивы, превратилась в теленка, чтобы спастись от гнева супруга, обрушившегося на нее за ее легкое поведение. Вы уже поняли, что вам придется пройти через очищение, и тогда все будет в порядке.

Бедный негр расстелил на полу большую циновку и уложил меня на нее. Покажется странным, но я и не думал сопротивляться. Железные треугольники со свечами исполняли перед моими глазами какую-то дикую пляску. Циновка подо мной равномерно покачивалась, словно я находился на палубе корабля. Я увидел, как негр зажигает вокруг меня несколько горелок, из которых вскоре повалил ароматный пар. Мне показалось, что на старческих лицах кузена и кузины появилось насмешливое выражение. Эти дикари явно радовались, мистифицируя цивилизованного человека. Меня охватил гнев, сменившийся страхом. Я не понимал, откуда взялось это чувство опьянения. Мне казалось, что опьянение перешло в какое-то другое состояние. Я утратил способность двигаться и говорить, мои руки и ноги налились тяжестью, а язык прилип к нёбу. Полагаю, что такие чувства возникают при летаргии, когда человек кажется мертвым, но все видит и слышит. Без всякого сомнения, эти индийские старички подмешали мне в напитки какое-то опасное зелье, некий наркотик, который применяют на берегах Ганга. Но была ли безопасной его доза для европейца?

Тем временем негр принялся дуть на меня, причем делал это с какой-то дьявольской силой. Набирая в легкие воздух, он так старательно раскрывал рот, что при желании я мог бы пересчитать все его зубы. Затем он снял с меня перчатки и омыл мне руки, потом снял туфли и омыл мне ноги, протер благовонием мой лоб, виски и затылок. Кузен и кузина вновь уселись за стол. Бедный негр, подчиняясь их знакам, неожиданно замер и стал дожидаться сигнала к продолжению, а месье и мадам Дени смотрели, не отрываясь, на настенные часы, ловя благоприятные моменты. Оба они с невероятной ловкостью делили время на счастливые и несчастливые минуты. Перед тем, как возобновить процедуры, каждый раз произносилось заклинание:

– Продолжить очищение, момент благоприятный!

Я был страшно недоволен своим унизительным положением. Мои руки и ноги сковало параличом, а сам я фактически был отдан на милость этим сумасшедшим. Что они собирались со мной сделать? Неужели они решили меня убить? Но ведь я за свою жизнь никому не причинил зла, да и карманы мои были пусты.

Время шло, и мое забытье становилось все более расслабленным и менее тягостным. Вскоре укачивающее движение пола начало доставлять мне определенное удовольствие. На сердце нахлынули волны сентиментальных чувств, прошу меня простить за такое претенциозное выражение, и одновременно с этим я стал гораздо лучше понимать, в какую абсурдную ситуацию меня занесло. Неожиданно мне захотелось плакать и смеяться. Перед глазами сгустилось какое-то розовое облако, и сквозь него смутно проступил образ моей любимой Лауры. Я отдавал себе отчет в том, что принимаю эти муки только ради Лауры, а она подбадривала меня очаровательной улыбкой. В этом я усмотрел намек на то, что развязка озолотит меня. Затем передо мной возникли образы сестренки Эмилии и моего бедного друга Герарда. К счастью, им сторицей воздастся за страдания, причиненные моим суровым письмом, ведь хоть я и ворчун, но поступлю, как благодетель, отдав им половину свалившегося на меня состояния. А уж как они будут меня благодарить! Эмилия и милый Герард со слезами на глазах станут повторять: «Мы знали, что у него благородное сердце!»

Однако все эти трогательные иллюзии не мешали мне в полной мере воспринимать реальность, а реальность состояла в том, что два старых человека сидели за столом и, глядя на часы, управляли ходом нескончаемой пытки. Я прикинул, что с начала процесса очищения уже прошло не менее часа. Теперь кузен и кузина мирно попивали кофе. Стулья, на которых они сидели, заметно сблизились, и месье Дени, продолжая отслеживать благоприятные минуты, демонстрировал все большую галантность. Мадам Дени жеманилась. Колокольчик и бубенцы звенели в унисон.

Наконец старички допили кофе и обменялись нежными улыбками. Глаза у меня слипались, но я мужественно боролся со сном. К тому же было очень забавно наблюдать за их экзотическими любовными играми. Я даже непроизвольно стал мурлыкать про себя припев моей песенки:

Вы помните, вы помните об этом…

Мне еще больше захотелось спать. Кузена и кузину окутал светящийся туман. Месье Дени степенно сказал: «Момент благоприятный». Эти слова прозвучали сразу после того, как они поднялись и церемониальным шагом направились в спальню. Бедный негр, приплясывая, шел за ними. Тут я заснул.

Проснувшись, я обнаружил, что лежу в кровати. Голова была слегка тяжелой, и немного ныли руки и ноги. При этом я не испытывал никакого радостного чувства. В моей тяжелой голове теснились тяжелые мысли, а окружавшие предметы имели удивительно траурный вид. Кровать, на которой я лежал, стояла не, как положено, у стены, а посреди комнаты, стены которой были обтянуты темным камчатным полотном. Вокруг кровати установили полдюжины все тех же железных треугольников на высоких подставках, которые напоминали священнослужителей, участвующих в бдении у смертного одра. Часы показывали двенадцать. Что это было, полдень или полночь? Восемнадцать зажженных свечей заставляли думать, что сейчас полночь, но в голове у меня не укладывалось, что под действием индийского наркотика я проспал целые сутки. Вдобавок ко всему в комнату не проникал даже крохотный лучик дневного света, а окна, как мне показалось, были заделаны абсолютно герметично.

Я совершенно ясно понимал, где нахожусь, и прекрасно помнил, что произошло накануне. Случившееся могло показаться неправдоподобным, но лица кузена и кузины слишком четко отпечатались в моей памяти, чтобы я мог позволить себе хотя бы малейшее сомнение. Кузина выглядела, как увядшая красотка с сильно загорелым лицом, мощными формами и странными манерами, наполовину восточными, наполовину провинциально французскими, а кузен напоминал маленького толстого англичанина апоплексической наружности, на полотняный чепчик которого невозможно было смотреть без смеха. Бубенцы, колокольчик, тамтам, бедный негр, благоприятные моменты, очищение и тому подобное сейчас воспринимались, как отзвук театрального фарса, абсурдного, но очень веселого. Как прекрасно смотрелась бы в этой роли Одри! В голове у меня тут же начал складываться сюжет водевиля «Месье и мадам Дени из Мадраса». Вместо того чтобы побыстрее встать с кровати, я поддался непреодолимому искушению и стал придумывать сцены будущей постановки. Мое воображение рождало все новые комические эффекты, а в ушах стоял гром аплодисментов, которыми почему-то награждала меня добрейшая мадам Юро. Такой сон был гораздо приятнее, чем тот, что я видел накануне. Индийские гости могли оставить при себе свое золото, рубины, китайский шелк и гвоздику. Благодаря своему таланту я получил от них нечто лучшее, ведь глядя на них, я расширил рамки идеи, которая уже стала популярной, и сделал первый шаг к славе автора драматического произведения, слаще которой, как мне казалось, нет ничего на свете.

Разве сможет отец Лауры запретить брак своей дочери с триумфатором?

Неожиданно за дверью моей комнаты послышался страшный шум. Какие-то люди бегали, кричали и пихали друг друга. Я сразу узнал писклявый голос кузины и британский бас месье Дени, причем оба эти голоса перекрывал пронзительный вопль бедного негра, напоминавший птичий крик. Удар ноги едва не снес дверь моей комнаты. Бедный негр галопом промчался мимо моей кровати и распахнул окно, отчего я чуть не ослеп, потому что в комнату ворвался яркий солнечный свет. Месье Дени подбежал к треугольникам, стоявшим по правую сторону кровати, а мадам Дени к тем, что были слева. Я, смотрел, часто моргая, на эту троицу, застывшую у моего изголовья. Мне показалось, что они были сильно возбуждены. Каждый держал в руке лист бумаги одинакового формата.

– Должен ли бедный негр задушить массу и сделать это немедленно, немедленно, немедленно? – спросил людоедского вида негр и весело заскрипел зубами.

– Погодите, – сказала Лиз Дезожье. – Вы слишком усердствуете, а этого никогда не надо делать.

Месье Дени добавил:

– Момент неблагоприятный.

Я сел на кровати и воскликнул:

– Неужели вчерашняя глупая шутка будет продолжаться и сегодня?

Месье Дени вытащил из-под халата длинную турецкую саблю, от лезвия которой немедленно отразились тысячи солнечных лучей. От изумления я невольно раскрыл рот. Сабля выглядела недвусмысленно, да и на физиономию этого человека было страшно смотреть. Не знаю, сошел ли он с ума или нет, но на его лице ясно читались жажда крови и зверская жестокость.

– Я вас просить молчать! – произнес он дрожащим от гнева голосом.

– Не осложняйте ваше и без того непростое положение, господин Дезожье, – сухо добавила кузина. – Вы сильно виноваты перед нами…

Она резко замолчала, потому что часы прозвонили половину часа.

– Левая нога, раджепут, левая нога! – растерянно прошептала она.

В ту же секунду они застыли и стали похожи на трех ибисов с древнеегипетских иероглифических табличек. Пока они так стояли, месье Дени случайно чихнул. Бедный негр тут же повалил его на пол, а Лиз устроилась на его животе на коленях и стала тихо кудахтать, словно курица-несушка.

– Правая нога! – сказала она.

Негр сменил ногу и, как заправский жонглер, выполнил на правой ноге пируэт. Затем все встали на две ноги и стали махать руками, при этом выглядели они очень важно, как летящие по небу вороны.

Сначала, глядя на эту идиотическую демонстрацию, я страшно рассердился, но затем натура взяла свое, и меня вновь обуял интерес к их уморительному чудачеству. При виде двух старых птиц, забавно машущих крыльями, на меня напал безудержный смех, и я без сил свалился на подушку.

– Закройте окна и двери! – приказал месье Дени, не прерывая свой полет.

– Зажгите порох! – тяжело дыша, приказала мадам Дени.

Бедный негр сначала выполнил первое приказание, а затем зажег длинную шутиху ценой два су, которая горела зигзагом и взорвалась между ног раджепута. Супруги обменялись благородными реверансами во французском стиле, какими когда-то завершались старинные менуэты, а затем негр придвинул к кровати три стула, два из которых расположил впереди, а один сзади. На задний стул он уселся сам, а индийская пара заняла два передних стула, и несмотря на то, что в комнате было довольно холодно, негр принялся обмахивать их огромным пальмовым листом.

Месье и мадам Дени взяли листы бумаги, которые были у них в руках, когда они ворвались в мою комнату. Бедный негр держал свой листок над головой. Тут я заметил, что это были листы с гравюрой из массового издания моей песенки, на которой была изображена проснувшаяся поутру супружеская пара. Не успел я прийти в себя, как месье Дени сказал по-французски:

–Момент благоприятный, несносный вы человек! Вы делать карикатуры на мне и мой супруга. Я иметь большой желаний драться на дуэль при помощи пилюль белладонна или маленький флакон синильный кислота. Выбирайте сами, немедленно, сейчас же, to be sure[98]!

– А вот и оружие, – ласково произнесла кузина Лиз, вынимая из кармана коробочку с пилюлями и симпатичный хрустальный флакончик. – Поторопитесь, пока не пробили часы. Сейчас самый что ни на есть благоприятный момент.

Бедный негр встал на стул, чтобы лучше видеть, и принялся своим длинным языком облизывать губы. Думаю, мы имеем неправильное представление о неграх. Это очень кровожадная раса. Я понял, как сильно разыгралось его воображение, и у меня кровь застыла в жилах.

Меня всегда охватывает ужас, когда я оказываюсь на кладбище, но при виде коробки с пилюлями и флакона я испытал особо сильный, ранее не ведомый мне страх. А ведь я находился не где-нибудь, а в отеле «Мерис», в двух шагах от Тюильри, и через окна проникал шум улицы Риволи! Тем не менее, дамы, хотите верьте, хотите нет, но я испытал неописуемый страх, словно находился не в Париже, а в Индии, среди знаменитых тугов-душителей, сообщениями о которых газеты прожужжали нам все уши. Что только ни случается у нас в Париже! Кстати, в тот момент мне было безразлично, буду ли я отомщен, когда моих убийц поймают и предадут суду. В безумии этих трех чокнутых чувствовалась такая холодная решимость, что я даже подумал о применении к ним физического насилия. Но сначала надо было попытаться их уговорить.

– Дорогие родственники, – сказал я, сопроводив свои слова красноречивым взглядом, – я действительно являюсь автором этой вещицы, которая вызвала ваш гнев, но прошу вас вспомнить, что, когда два года тому назад я сочинял ее, мне еще не довелось познакомиться с вами.

– Раджепут, – прервала мой монолог мадам Дени, – об этом мы и не подумали.

– Не желаю слушать отговорки! – воскликнул месье Дени. – Я хотел дуэль сейчас, прямо сейчас!

Чертов негр поддержал его:

– Сейчас, сейчас, сейчас!

– Вы должны понять, – сказала мне Лиз, – что мой Жан был пожалован в достоинство раджепута за совершенные им подвиги. Мы привезли с собой сто семь слоновьих хоботов, и всех этих слонов он убил холодным оружием. Молодой человек, я уверена, что вы отправили в Мадрас шпионов, чтобы выведать маленькие тайны нашей жизни и темы наших интимных бесед. Случается, что мы спорим или ссоримся, но делаем это крайне сдержанно, как положено хорошо воспитанным людям. Однако бывало, что у раджепута вырывались те самые горькие слова, которые вы вложили в уста вашего месье Дени. Сама песенка, несомненно, ущемляет наше достоинство, в ней есть все, вплоть до имени Жан Дени, а то, что изображено на гравюре, включая обстановку нашего дома и домашнюю одежду, еще больше оскорбляет наши чувства.

– Я гореть желанием! – подытожил месье Дени, открывая флакон с синильной кислотой.

Развеселившийся бедный негр поставил на мой ночной столик два стакана, наполовину наполненные водой. Это было похоже на жребий, когда тянут соломинки. Я понял, что в одном из стаканов будет яд, а в другом чистая вода. Выбор был за мной. Месье Дени взялся готовить отраву. Для этого он повернулся ко мне спиной, а негр тем временем следил за мной, держа наготове турецкую саблю.

Ну а кузина Лиз продолжала вещать, сохраняя полнейшее спокойствие, необычное в столь драматических обстоятельствах.

– Мы не боимся насмешек, господин Дезожье, и нашей замечательной семье нечего стыдиться. Мой супруг любит меня…

–Passionely, indeed![99] – перебил ее раджепут, который даже оторвался от своих занятий, чтобы украдкой бросить на жену любящий взгляд.

– Я тоже обожаю своего мужа. Мы нежно заботимся друг о друге. Мы вместе уже тридцать лет. Священные узы связали нас в мае тысяча семьсот семидесятого года…

– Святая дата! – воскликнул раджепут.

– Любимая и благословенная дата! Свадебное торжество мы устроили в Пондишери, и на свадьбе месье Дени был королем бальных танцев.

– А вы, Лиз, – добавил кузен, перейдя на пафосный стиль Мильтона, – вы были божеством, чье присутствие осчастливило наш праздник.

– Ах, какие воспоминания! – воскликнула кузина. – Подавали мороженое, сорбеты, миндальные пирожные, меренги, фуа-гра!

– Шампанское, мадеру, кларет, пунш ромовый, пунш вишневый!..

Последние слова переполнили чашу любви. Они бросились в объятия друг другу и зарыдали. Бедный негр залился слезами. Мне показалось, что теперь я спасен.

– Вспоминайте! – промурлыкал негр, утирая слезы. – Хозяин, хозяюшка, вспоминайте, вспоминайте!

– Как вздымалась ваша грудь!.. – вновь процитировал кузен.

– А ваши неутомимые ноги!.. – вздохнула кузина.

Я уже решил, что они собираются разыграть всю сцену из моей песенки, но тут кузен Дени внезапно нахмурил чело.

– Мадам Дени, – с непередаваемой горечью произнес он, – вовсе не мои ноги утомили вас в тот вечер, поскольку вы недопустимо часто танцевали с этим хлыщом французским полковником… извольте вспомнить!

– Все-то вы замечаете, месье, – желчно огрызнулась кузина. – Пока вы скакали с этой бесстыдницей адвокатшей… сами извольте вспомнить!

– Вы бесстыдница, мадам!

– Вы хлыщ, месье!

– Предупреждаю вас, вы ступили на скользкую дорожку!

– Не перегните палку, месье Дени… Вы ведете себя недостойно!..

–А ваше поведение шокирует, goddam![100] Постыдились бы, падшая женщина! Хоть и прошло тридцать лет, но случившееся до сих пор не укладывается в моей голова, мадам Дени!

– Черт побери! Да что там укладывать! Да и куда вам!..

– Не выводите меня из себя!

– Вы просто мокрая курица, месье Дени!..

Таких слов не было в моей песне и тем более не было того, что произошло потом. Прежде цветущее лицо раджепута стало чернее тучи. Губы его затряслись и посинели. Что же касается мадам Дени, то она, сохраняя полное самообладание, продемонстрировала ему жест, который я считал чисто парижским и какой редко увидишь в приличном обществе. Впрочем, есть многое на свете, чье происхождение мы не знаем и что на самом деле явилось к нам из Индии или из более далеких мест. В ответ на этот дерзкий жест месье Дени глухо зарычал. Затем он закатал рукава своего халата и встал в боксерскую стойку. Должен признать, что моя кузина Лиз сделала то же самое, но сначала она очень высоко задрала юбку и закрепила ее полы на поясе.

– Тубуру, – сказала она, – приготовь целебную воду для ран и корпию.

В этот момент месье Дени нанес ей страшный удар, целясь прямо в глаз. Она легко отбила удар ногой и ответила ударом в грудь. В желудке раджепута что-то лопнуло.

– Браво, хозяюшка! – воскликнул негр. – Моя довольна!

Месье Дени сменил стойку, нанес удар левой по подбородку, отразил двойной удар в лицо и с силой, достаточной, чтобы свалить быка, направил прямой удар в лоб. Я выскочил из кровати, в которой лежал полностью одетый. Чувство гуманности заставило меня вмешаться, чтобы предотвратить убийство.

– Браво, хозяин! – вопил подлый негр. – Моя довольна, довольна, довольна!

Мадам Дени поставила блок, но ее сил хватило лишь на то, чтобы удар сменил направление и сбил с нее чепчик, вызвав жалобный звон бубенцов. Увидев, что раджепут схватил ее за волосы, я бросился их разнимать, но бедный негр взмахнул саблей и встал на моем пути, вопя во все горло:

– Моя довольна, довольна, довольна! Моя отрезать голову массе, если масса дернется!

Я мог бы, конечно, сказать вам, дамы, что мне было наплевать на саблю, но правда прежде всего. В действительности я стал умолять чернокожего позволить мне положить конец этому отвратительному безумию. Подлый негр продемонстрировал зубы, которые я уже успел хорошо изучить, и ответил, хохоча во все горло:

– Массу это не касаться. Хозяин и хозяйка часто так ласкать друг друга. Часто, часто, часто!

Я попытался продолжить переговоры, но тут послышался чей-то жалобный хрип, перекрывший треньканье отчаянно звонившего колокольчика. Я бросился в сторону, потому что негр загораживал мне соперников, и увидел нечто страшное: глаза месье Дени вылезли из орбит, а его язык полностью вывалился изо рта. Кузине Лиз удалось схватить его за горло и практически задушить.

Прозвонили часы. Каждый раз, когда раздавался бой часов, немедленно начинался очередной спектакль. Бедный негр далеко отбросил саблю и молниеносно присел на корточки. Месье и мадам Дени уже сидели, скрестив ноги. Язык раджепута возвратился на свое место. Кузина Лиз вращала пальцами, что-то бормоча по-китайски. Все было тихо и мирно. Теперь я видел лишь трех макак, выполняющих религиозный обряд.

– Левая нога!

В течение нескольких минут все трое изображали ибисов. Стоя в этой позиции, кузен и кузина в знак примирения пожали друг другу руки. Затем они сблизились, вытянули руки, словно собирались произносить клятву, и семь раз мяукнули, весьма похоже изображая котов.

– Правая нога!

Месье Дени доскакал до меня на одной ноге, по дороге делая знаки, которые явно свидетельствовали о его добрых намерениях. И действительно он сердечно поцеловал меня в оба уха и объявил, что сегодня наша дуэль невозможна, потому что мы упустили благоприятный момент. Теперь все было наоборот: момент был благоприятный для обсуждения крупного дела, о котором он сообщил вчера вечером за ужином.

– Молодой джентльмен, – сказал раджепут на своем англо-французском наречии, на котором он изъяснялся с таким акцентом и оборотами, которые я не берусь воспроизводить, – перед тем, как предложить вам одну важную сделку, мы должны в течение одной шестой части часа исполнять вокруг вас разные специальные танцы, а вы должны пропеть несколько строф в сопровождении тамтама, гитары и флажолета, но поскольку во время моего поединка с мадам Дени я сильно устал, эту часть церемониала нам придется отменить.

– А вот я, – перебила его Лиз, – совсем не устала и готова все повторить.

Месье Дени бросил на нее взгляд, исполненный нежного восхищения.

– Молодой джентльмен, – сказал он, – мы испытываем серьезные затруднения.

Лиз тут же перестала хорохориться и, изобразив отчаяние, повторила:

– У нас, дорогой кузен Дезожье, неприятностей по горло.

– Тубуру, – приказал месье Дени, – принеси три коробки с гвоздикой номер два, четыре коробки цейлонской корицы, первые два пакета непальского красного перца, пять кусков нанкинского крепона, одиннадцать слоновьих зубов, бочонок ванили и всю карминовую кошениль.

– Добавь к этому, – сказала кузина (они, как аркадийцы Вергилия, постоянно дополняли друг друга), – флаконы с росным ладаном, мою коробку с бетелем, чайный сервиз, шесть японских зонтиков, большую ширму, бисквитную пагоду, полдюжины страусиных перьев и черную статую Парама-Брамы…

– Дорогие родственники… – попытался сказать я.

– Ни слова! – одновременно выкрикнули они и поднесли к моему носу сжатые кулаки.

Я всего лишь пытался сказать, что предоставлю им любые услуги совершенно бесплатно, но, судя по всему, момент для этого был неблагоприятный.

Пока они выдавали подробные указания, бедный негр пытался приделать колокольчик к верхушке полотняного чепчика раджепута. Кузина сочла необходимым врезать ему ногой по тому самому месту, куда принято бить ногой. Бедный негр немедленно отправился туда, куда ему было велено, причем ушел он, как всегда, на руках, выстукивая ногами какое-то телеграфное послание.

– Этими разнообразными припасами, – продолжал вещать месье Дени, – к которым мы прибавим большое количество рупий, несколько драгоценных камней, золотой песок и подобающее количество продукции нашей фабрики по производству платков, расположенной на берегу Брахмапутры, мы хотели бы вознаградить ваше участие в решении нашей проблемы.

– Потому что мы испытываем огромное затруднение, дорогой кузен Дезожье!

– Ах, мой молодой уважаемый джентльмен, знали бы вы, какое мы испытываем затруднение!

– Кроме того, мы до конца нашей жизни будем выплачивать вам пенсию, – добавила Лиз.

– А после моей смерти, – подвел итог кузен Дени, – вы унаследуете наши несметные богатства.

Мой рот наполнился слюной. Я вовсе не стяжатель, но любовь делает человека честолюбивым. Неожиданно я захотел стать владельцем всех сокровищ мира, чтобы сложить их к ногам моей прекрасной Лауры. У моего будущего тестя были коммерческие интересы в Индии. Интересно, что он скажет о моей фабрике платков на берегу Брахмапутры?

Я хранил молчание, опасаясь произнести что-нибудь неподобающее, да еще и в неблагоприятный момент. Месье и мадам Дени так же молча смотрели на меня, причем, как мне показалось, умоляющим взглядом.

–Goddam!– неожиданно воскликнул раджепут.– Very silly booby, stupid boy, to be sure.

– Кузен, – перевела мне на этот раз Лиз Дезожье, – вы глупы не по годам! Не желаете ли, в конце концов спросить, о чем идет речь?

–Yes! Спросить почему такой страшный наш затруднений, где мы есть!

– Я подумал… – рискнул я промямлить.

– Я же попросил вас замолчать!.. Жена, я просить вас объяснить затруднений, который сошел нас с ума!

Кузина Лиз приняла позу, в которой слились достоинство и простота. Немного подумав, она сказала:

– Мы вовсе не забыли веру наших отцов. Мы с раджепутом оба являемся добрыми христианами, при этом я, как и все Дезожье, принадлежу к римско-католической церкви, а муж к протестантской церкви англиканского направления.

–Indeed! – с гордостью поддержал ее месье Дени. – Я есть наилучший протестант во всем отеле «Мерис», абсолютно лучший!

– Мы вступили в брак так, как это положено, – продолжила объяснять мне Лиз. – Сначала процедура бракосочетания состоялась в муниципалитете, а затем перед алтарем всемогущего Бога. Все наши документы находятся в полном порядке. С тех пор мы много путешествовали, бывали и в деловых, и в развлекательных поездках, а во время путешествий, как вам известно, часто меняются взгляды, вкусы, и даже обычаи и привычки. Я могу в качестве примера назвать обычаи в Серингапатаме, где мы провели целый сезон в тысяча семьсот семьдесят четвертом году. Один из этих обычаев очень трогательный. Там каждые три месяца супруги отправляются в пагоду Ангоры, где содержится обожаемый крокодил Зеб, на котором бог Шива пересек океан, чтобы набраться мудрости в дальних странах. Там с помощью святого дервиша Типпуу-Тууппи они вновь вступают в брак. Это самое настоящее бракосочетание. На него приглашают друзей, там пьют, танцуют, и еще на него приглашают дервишей, которые бритвами вырезают на своих руках куски плоти в виде длинных полосок. На таких церемониях всегда очень весело. Начиная с тысяча семьсот семьдесят четвертого года мы с раджепутом постоянно следуем этому трогательному обычаю и за это время успели с огромным удовольствием пожениться девяносто шесть раз. Как вы сами понимаете, этот обычай глубоко укоренился в нашей жизни. Лично я скорее обойдусь без своей курительной трубки, чем без четырех бракосочетаний в год. А вы что скажете, месье Дени?

–By god!– ответил раджепут,– я безумный любить свадьба, регулярно, certainly! [101]

– Вы осуждаете такой обычай, кузен Дезожье? – спросила кузина Лиз, бросив на меня беспокойный взгляд.

Не успел я ответить, как она взволнованно воскликнула:

– Только закоренелый злодей или полный придурок может осуждать такой милый обычай! Хочу надеяться, господин Дезожье, что вы не станете нас осуждать. Я собственной рукой пристрелю каждого, кто посмеет осудить этот обычай. Черт побери! Я и слушать никого не стану! Мы с раджепутом покинули Мадрас шесть месяцев тому назад, и за это время ни разу не смогли пожениться. Нам этого ужасно не хватает. Теперь мы чувствуем себя печальными, склочными и несчастными. Дня не проходит без того, чтобы мы не занимались рукоприкладством. У меня все тело в синяках, а у раджепута отбито все тело, и он уже потерял кучу зубов и половину волос. Признаюсь, что болезнь (а это, конечно же, болезнь) доводит меня до того, что мне иной раз приходит в голову мысль подсыпать опий в кофе месье Дени.

После такого признания кузен отпрыгнул на несколько футов назад, склонил голову и полным меланхолии голосом сказал:

–Я хорошо понимать. Я очень хорошо понимать! О, exactly[102], я тоже иногда хотеть резать голова миледи… ночью…

– Наверное, когда я сплю! – с ужасом в голосе воскликнула Лиз.

–О, exactly! – холодно подтвердил кузен. – Я хорошо понимать.

– Вы видите, господин Дезожье, вы видите, в каком положении мы находимся! – с отчаянием в голосе пробормотала Лиз. – Я думала, что только мне приходят в голову такие мысли. Каково это – не жениться шесть месяцев подряд! Это месть крокодила Зеба. Нас ждет страшное несчастье!

Она сжала голову руками. В противоположность ей месье Дени высоко поднял голову, и его глаза зажглись, как раскаленные угли. Он злобно кивнул мне, взглянул на жену и ребром ладони красноречивым жестом стукнул себя ниже затылка, повторяя:

– Вы видите, господин Дезожье! Вы сами видите!

– Кузен, – заговорила Лиз, поглядывая сквозь пальцы на мужа, – такова ситуация, в которой мы оказались. Мы с месье Дени объявили друг другу войну. Если этим вечером мы не поженимся, то ночью один из нас погибнет.

– А вы расстаньтесь! – посоветовал я.

– Никогда! – воскликнули оба в один голос.

– Я люблю этого монстра! – сказала мадам Дени, а месье Дени, вздохнув, произнес:

– Я боготворю эту гадину!

– Какого черта, тогда живите мирно!

– Я люблю этого монстра!

Раджепут пожал плечами, а Лиз презрительно проговорила:

– Господин Дезожье, нам вовсе не требуется знать ваше мнение!

– Что же вы от меня хотите?

– Нам нужна ваша помощь… пожените нас.

–Goddam, хорошо сказано!– воскликнул раджепут.– Пожените нас right and tight! [103]

Попробуйте догадаться, дамы, кто из нас троих был больше всех смущен? Я не считал себя вправе сочетать людей браком, пусть даже на три месяца, и, хотя я имел, как выражаются молодые люди двадцати и шестидесяти лет, широкий взгляд на кое-какие существенные стороны человеческого бытия, мысль о том, чтобы участвовать в пародии на священную церемонию, была мне глубоко отвратительна.

– Речь не идет о брачной церемонии на ваш европейский манер, с крестами и объявлениями в газетах, – все больше распаляясь, заявила кузина Лиз. – Тут все не так. Вступающий в брак мужчина становится материальным воплощением бога Зеба. К великому счастью, мы привезли его с собой. В нашем багаже имеется очень симпатичное чучело крокодила. Что же касается руководителя брачной церемонии…

– Черт побери! – воскликнул я, – но я не брамин и не дервиш…

– Нет ничего постыдного в том, чтобы быть ими, – сухо отрезала Лиз Дезожье. – Я бы дорого заплатила, если бы здесь оказались брамин или дервиш. Благодарю небо за то, что мы можем обойтись без них. В целях облегчения столь важных ежеквартальных брачных церемоний закон пагоды Агора позволяет заменять брамина или дервиша кузеном шестой степени родства… Вы, господин Дезожье, полностью соответствуете этому условию, и именно поэтому мы просили вас нанести нам визит.

–There is the focus! [104] – заключил раджепут. – Вы для нас равнозначны святому дервишу Ангоры.

– И у нас в Европе больше нет никого, кто отвечал бы этому важному условию.

Я стал придумывать предлог, под которым мог бы тихо ретироваться, а Лиз, помолчав, сказала:

– Господин Дезожье, очень прошу вас подумать об этом. Мы с месье Дени приняли решение, что именно вы пожените нас…

–О, perfectly! [105] Мы решил!

– Подумайте не спеша. Если вы решитесь стать нашим благодетелем, тогда вы будете нас женить каждые три месяца и получать за это министерское вознаграждение. При этом вы будете счастливы, потому что сейчас, не вступая каждые три месяца в брак, мы постоянно живем в аду, а благодаря вам мы переселимся в рай. Если у вас имеются мечты, то мы сделаем все, чтобы они исполнились. Если вы, как положено человеку вашего возраста, связаны неким обещанием, то мы поможем его выполнить, ведь золото и есть бог… Если же вы откажетесь, то берегитесь: золото мгновенно превратится в демона, и наша месть будет непрерывно преследовать вас. Вы хмуритесь, господин Дезожье. Я напрасно угрожала такому галантному мужчине и прошу меня простить. Беру свои слова назад и хочу лишь сказать, что возможное несчастье, например, ужасная смерть двух родственников, которые надеялись на вас и могли бы любить вас, как своего сына, тяжким камнем навсегда ляжет на ваше сердце.

За дверью загремел баскский барабан.

– Левая нога! – скомандовал раджепуп. – Правая нога!

Когда ритуал по уже описанной формуле был выполнен, он, хихикая, хлопнул меня по животу, схватил под руку и крикнул:

–Go and sup, gentleman! [106]

В целом обед напоминал вчерашний ужин, однако на этот раз месье и мадам Дени были одеты совсем по-другому. Чувствовалось, что от тяжелых мыслей их души пришли в смятение, что, впрочем, совсем не отразилось на аппетите супругов. Ко мне они обращались с взволнованной почтительностью, и время от времени я ловил обращенные ко мне умоляющие взгляды. Я же чувствовал себя неловко оттого, что со мной были связаны столь драматические ожидания.

В дальних странах, уважаемые дамы, творится много странных вещей, но некоторые из наших обычаев людям, приехавшим из дальних стран, тоже кажутся совершенно безумными! Я постепенно привыкал к их странному внешнему виду, и эта пожилая супружеская пара несмотря на некоторые причуды все больше очаровывала меня и внушала невольное почтение. Моя кузина Лиз, говорившая с легким английским акцентом, была весьма интеллигентна и остроумна. Мой кузен раджепут говорил на жутком англо-французском наречии, но делал это вполне осмысленно и серьезно. Когда прекращались разговоры о свадьбе с крокодилом, я сразу понимал, что беседую с порядочными хорошо воспитанными людьми. Кузина живо интересовалась моей семьей и делилась воспоминаниями о моей матери, к которой испытывала очень теплые чувства. Ее очень интересовали мое нынешнее положение и планы на будущее.

Ну а кузен показал себя добрым малым и замечательным комиком. Он с невероятной торжественностью поглощал пищу и совсем не обижался на то, что его тарабарский язык в самые неподходящие моменты вызывал у меня непроизвольный смех. Этот важный краснолицый коротышка смотрел на меня с меланхоличной покорностью, словно собака, не уверенная в том, что хозяин даст ей косточку, и при этом его колокольчик очень славно звенел!.. Он то и дело хватался за стоявший рядом с ним тамтам, по сигналам которого совершались прыжки, коленопреклонения и прочие ужимки, сопровождавшие наш обед. Когда наступал благоприятный момент, они даже выкрикивали «тутуи», но я уверен, что делалось это в честь почетного божества, роль которого отныне исполнял я. Все взгляды были прикованы только ко мне, кузина одаривала меня самыми обольстительными улыбками, а кузен подавал каббалистические и благочестивые знаки, словно я был богом Шивой, а возможно и самим Парабрамой. Что же касается бедного негра, то, когда он любовался мной, его глаза становились абсолютно белыми.

И вообще, самая важная информация передавалась за столом исключительно взглядами. В течение всего обеда словами не было сделано даже намека на интересующую всех нас тему.

Часы пробили шесть. Месье и мадам Дени медленно поднялись и тщательно вытерли губы салфетками, после чего салфетки были брошены в огонь. Бедный негр поставил на стол музыкальную шкатулку, которая тихо наигрывала «Река Тежу»[107].

– Правая нога!

Наступил благоприятный момент. Месье Дени стащил с головы чепчик и с почтительным видом держал его в руке.

– Вы говорить, а я стоять довольный на моей ноге, – торжественно произнес он. – Хотеть так!

– Дорогой кузен, – добавила Лиз, – огласите ваш приговор!

– Сейчас! Сейчас! Сейчас! – выкрикнул негр, умоляюще протянув ко мне руки.

– Присаживайтесь, – ответил я, совершенно измученный собственной неуверенностью, – и извольте выслушать меня.

У меня возникло непреодолимое желание объяснить им мотивы моего поведения и заодно произнести речь. Я был сломлен и хотел излить душу. Побежденного всегда тянет поговорить.

– Дорогие друзья, – начал я, – пока вы в Индии сколачивали королевское богатство, мой отец, как вы знаете, в результате восстания чернокожих в Санто-Доминго потерял с трудом нажитое состояние. Так уж устроен мир. Пожалуйста, выключите эту музыкальную шкатулку. Мои нервы истощены борьбой, происходящей внутри моей совести.

Кузен и кузина принялись утирать мокрые глаза.

– Дорогие друзья, – продолжил я, – если бы речь шла только обо мне, то я был бы непреклонен, ведь то, что вы мне предлагаете, оскорбляет мои религиозные чувства. Сама мысль об участии в языческой церемонии кажется мне отвратительной, и к тому же я глубоко презираю крокодила Зеба, как в натуральном виде, так и в виде чучела.

– Месье Дени, ударьте несколько раз в тамтам, – тихим голосом перебила его Лиз, – чтобы божество не слышало эти речи.

Затем, повернувшись ко мне, она сказала:

– Господин Дезожье, даю вам честное слово, что мы бережем веру наших отцов, как зеницу ока. Я скорее дам изрубить себя на мелкие кусочки, чем не прочитаю в положенный срок молитву, обращенную к Богородице. Но почему не жить в согласии со всем миром? Если бы вы посетили Индию, вы не стали бы возражать против того, чтобы населяющие эту страну божества относились к вам благожелательно…

– Бог вездесущ! – воскликнул я. – Я считаю вас превосходными родственниками, но вы оба идолопоклонники, словно какие-то жители Патагонии! В конце концов, каждый имеет право на собственное мнение. Я уже сказал вам, что если бы я был один, то ни ваш фарфор, ни корица, ни китайский шелк, ни гвоздика не соблазнили бы меня настолько, что я согласился бы участвовать в столь непростительном действии. Однако вы должны знать, что я влюблен, и объект моей любви…

Господин Дезожье

– Он влюблен! – воскликнула Лиз. – Какое счастье!

–Eternal Almighty! [108] – поддержал ее месье Дени. – Его влюблен!

А бедный негр заявил:

– Желаю массе хорошей подруги! Хорошей подруги! Хорошей подруги!

– Но объект моей мечты, – сказал я, – находится во власти отца, который занимается коммерцией. Когда человек привыкает к богатству, он перестает понимать других. Я уверен, что отец Лауры согласится выслушать меня только в том случае, если я дам ему понять, что обладаю не только честью, но и денежными средствами…

– Как благородно и легко он изъясняется! – вздохнула Лиз.

–О! I’m delighted… у меня удовольствие совсем!

– Моя довольна, – вставил негр, – довольна, довольна!

– Я готов на все ради Лауры, – продолжил я, – ведь мы оба любим друг друга. Кроме того, у меня есть младшая сестра, мой единственный родной человек. Я являюсь ее опекуном и единственной жизненной опорой. Моя сестра неравнодушна…

– Она влюблена! – пропела Лиз. – Ах, мое сердечко!

– Она влюбился. Там зовет природа! Прелестный!

– Желаю маленькой сестренке массы хорошего дружка, хорошего дружка, хорошего дружка!

– Она мечтает выйти замуж… – продолжил я.

– Как и мы! – одновременно воскликнули месье и мадам Дени.

– Буду благодарен, если вы прекратите меня перебивать… Она хочет выйти замуж за молодого человека, у которого, к сожалению, нет никакого состояния. Если с вашей помощью удастся составить счастье моей сестренки и моего доброго друга Герарда…

Кузен и кузина переглянулись. Мне показалось, что оба они покраснели.

– Ну и, в-третьих, – закончил я, – не хочу скрывать, что вы мне интересны, и я хотел бы понравиться вам. Мне далеко не все нравится в вашем поведении и ваших манерах, но вы повеселили меня и за это я вам благодарен. Вы являетесь моими родственниками, а я считаю, что следует не только любить родственников, но и помогать им. Таковы мои мотивы. Я все сказал.

Месье и мадам Дени на мгновенье застыли и уставились на меня. Со стороны казалось, что они буквально раздавлены радостным чувством и с трудом верят своему счастью. Внезапно они набросились на меня с такой яростной стремительностью, что мне не удалось уклониться. Мне даже показалось, что сейчас они раздерут на куски мой новенький черный костюм. Их неистовые ласки внушили мне страх. Они целовали меня в нос, в глаза, в уши, в затылок, в колени и в ботинки. Наконец они подхватили меня на руки. Оба стонали от переполнявших их чувств.

Что же касается бедного негра, то он зацепился ступнями за дверной косяк и, повиснув вниз головой, распевал креольскую песенку, делая одновременно гимнастические упражнения.

– Благородный молодой человек! – воскликнула Лиз, едва обретя дар речи. – Добродетельный Дезожье, вы наш благодетель и наш отец родной!

–Yes ma’am![109] Это есть подходящий молодой джентльмен! О, благодетель! О, прекрасный кавалье! Я опять вас целовать!

– Вы сами видите, кузен, что ваша доброта заставляет нас рыдать от счастья.

–Exactly! Из меня вытек весь вода… Хочу всегда вас обнимать!

И они вновь принялись безостановочно и безжалостно вырывать меня друг у друга. Чтобы высвободиться из их объятий, мне пришлось вступить в рукопашную схватку. Не успел я освободиться от неистового месье Дени, как он скомандовал негру:

– Три и самых лучших!

Негр удалился, выполнив по дороге каскад опаснейших сальто. Это был воистину талантливый клоун. Месье Дени попросил меня дать руку его жене, а сам пошел впереди, приплясывая под дробь баскского барабана. К подобным сценам я уже привык. Все они сводились к выполнению обязательных ритуалов.

– Дорогой Дезожье, – сказала в коридоре Лиз, – мы, насколько это возможно, сократим церемонию, чтобы не злоупотреблять вашим терпением. Однако проходить она должна как можно более торжественно. Кроме того, необходимо соблюсти ряд формальностей, пренебрежение которыми делает брак недействительным. Сейчас мы пойдем в спальню, чтобы надеть костюмы новобрачных, а вы в это время должны оставаться снаружи, стоять, повернувшись спиной к двери, и произносить специальные слова, обращенные к божеству.

Несмотря на мое сопротивление, она поцеловала мне руку и удалилась вслед за своим суженым, который за эти минуты помолодел на двадцать лет и весь трепетал, словно рыба.

Я повернулся спиной к двери, но, поскольку божеством, скорее всего, в данном случае являлся крокодил Зеб, я просто закурил сигару, решив, что она вполне может заменить фимиам.

Мне было слышно, как по другую сторону двери новобрачные открывают чемоданы и ящики шкафов. Они очень торопились и страшно мешали друг другу. Лиз даже отчитала раджепута, не вовремя проявившего нежные чувства, правда, уже через минуту они рассмеялись старческими блеющими голосами, слившимися в диком неблагозвучном дуэте.

Однако вскоре в их спальне раздался страшный грохот. Казалось, что по лестнице бегут сотни людей, обутых в подбитые железом ботинки, а как только топот умолк, заиграла абсолютно адская музыка, от которой я едва не лишился слуха. Сомнений не было: одновременно играли три совершенно варварских органа, причем каждый исполнял что-то свое.

Только сейчас я понял скрытый смысл последних слов раджепута: «Три и самых лучших!» Их действительно были три, и каждый был лучшим. В общем, было из-за чего выпрыгнуть из окна.

Месье Дени крикнул за дверью громовым голосом:

– Момент благоприятный!

– Опустить руки! – скомандовал негр.

Музыка умолкла. Дверь спальни отворилась, и появились новобрачные, одетые в богатые индийские наряды. Наряд раджепута напоминал одежду турецкого монаха-расстриги, впрочем, я не большой знаток восточной одежды и не могу что-то утверждать наверняка. Но в одном я точно уверен: кузина Лиз была одета в точности, как дама в тюрбане, изображенная на вывеске магазина «Прекрасная персиянка», который находится на бульваре Сен-Дени. Их кровать, как и моя, стояла в центре комнаты и была застлана ярким покрывалом, к которому булавками прикрепили пучки красных и синих перьев, что выглядело весьма красиво. На ночных столиках из красного дерева, сделанных в нарочито парижском стиле, стояли невероятно уродливые черные идолы. Вокруг каждого идола были разложены ракушки, змеиная кожа и осколки фарфоровой посуды. Комнату освещали железные треугольники и полдюжины подвешенных к потолку фонариков из желтой бумаги.

На кровати, которая, как я понял, служила алтарем, возлежал великолепный средних размеров крокодил, явно изготовившийся к броску. Пространство вокруг него было усыпано искусственными цветами, а у крокодила, помимо головы, имелся еще и хвост, задранный вверх трубой и закрепленный в таком положении розовой лентой.

Несколько курильниц распространяли сильный аромат.

Новобрачные стояли перед алтарем и держались за руки. Их лица излучали невыразимое блаженство. Невеста целомудренно потупила взор, глаза жениха гордо сверкали. Он опирался на кривую турецкую саблю, которой мне чуть не отрубили голову. За моей спиной послышался шепот. Я обернулся и увидел, что в коридоре, помимо бедного негра, выстроились три музыканта с виолами, а также старая кухарка и две горничные, которые, по всей видимости, изображали публику.

Месье и мадам Дени почтительно поприветствовали меня и сказали:

– Добро пожаловать, дорогой отец!

Я густо покраснел, поскольку никак не ожидал, что будут еще и свидетели. Присутствие трех овернских музыкантов и трех служащих отеля с очевидностью ставило меня в смешное положение. Стыдно признаться, но от одной мысли, что мадам Юро рано или поздно узнает, что я был жрецом на богослужении в честь бога-крокодила, по моей спине потек холодный пот.

Тем временем кузина Лиз и ее жених хором произнесли:

– О, святой дервиш, извольте приблизиться к нам!

Отступать было невозможно, и я подчинился. Как только я покинул проем двери, взору месье и мадам Дени открылись оркестр и публика. На лицах молодоженов появилось выражение страшного негодования.

– Их костюмы неприличны! – сказала Лиз.

–Quite[110] неподходящий! – подтвердил раджепут.

– Тубуру! Несчастный! Быстро сними в столовой занавески и облачи в них этих людей!

В мгновенье ока занавески были разрезаны, и из них изготовили костюмы, которые, возможно, нельзя было признать в полной мере индийскими, но выглядели они очень мило. Во всяком случае, внешний вид овернцев сильно выиграл, когда их замотали в ткань с разводами.

– Шляпу кузену! – приказала Лиз. – Запрещается проводить церемонию с непокрытой головой!

Негр сзади надел мне на голову мою черную шляпу, и в тот же момент новобрачные, войдя во вкус, намотали на мой костюм провинциального нотариуса покрывало из расшитого белого муслина. Я пытался сопротивляться, возмущаясь, что меня выставляют в смешном свете, но Лиз шепнула мне на ухо:

– Помните о Лауре!..

А кузен добавил:

– Просить не забыть о сестричке Эмилии!

На черную шляпу, скрытую под белым муслином, надели огромную корону из искусственных цветов. Кроме того, невеста выдала мне турецкую саблю и баскский барабан.

– Правая нога!

На этот раз команда относилась и ко мне. Настала моя очередь изображать ибиса.

– Теперь, – тихо сказала Лиз, – мы немного покричим, чтобы отогнать злых духов… Думайте о Лауре!

–Не забывать, просьба вам, сестричка Эмилия… Let us shout! Heart alive! [111] И-хоп!

Бедный негр издал душераздирающий вопль. Месье и мадам Дени ответили на него оглушительным криком. Служащие отеля и овернцы, кто лая, кто крякая, присоединились к этому кошачьему концерту, а что касается меня…

Что мне было делать? Оставалось только исполнить свою партию, и я завыл, как дьявол. Мой гнев находил выход в этом вое, а сам я, когда рычал, ржал и каркал, как ворона, ощущал какое-то дикое утешение. В свой вой я вложил такой порыв, столько ярости и энтузиазма, что месье и мадам Дени пришли в неописуемый восторг.

– Левая нога!

Мы повернулись на пятках и захлопали крыльями, издавая нечеловеческие звуки. Крокодил Зеб, несомненно, был очень доволен.

Этот подлый крокодил с задранным хвостом был подобен кошмарной трубе на картине, изображающей искушение святого Антония[112]. То место, куда демоны вставляют фитиль, было ничем не прикрыто. Пока все продолжали орать, новобрачные подбежали к кровати, и каждый схватил крокодила за переднюю лапу.

Кузина голосом, каким зовут на помощь, проорала:

– Благословите нас, отец, благословите!

– Прошу совершать таинство! Момент благоприятный! – завыл раджепуп.

– Сейчас! – промяукал бедный негр. – Сейчас, сейчас!

Я, как мог, благословил их. В сущности, никому от этого не стало хуже. Получив благословение, они подскочили ко мне и встали по бокам.

– Скоро заканчиваем! – умоляющим голосом прошептала кузина.

А раджепут дрожащим от умиления голосом сообщил:

– Заканчивать.

– Дорогой кузен Дезожье, остается совсем маленькая деталь.

– О, совсем маленький!

– Но совершенно необходимая!..

– Абсолутный!

– Надо поцеловать крокодила Зеба, отказаться невозможно…

–To be sure! За сестренка Эмилия…

– Ради прекрасной Лауры!..

Оба показали пальцами под задранный хвост чудовища…

Полагаю, дамы, что было бы неуместно выразиться иначе. Впрочем, индусские догматы в этом вопросе очень строги. Именно по этой причине хвост бога Зеба был подвязан розовой лентой. Чтобы бракосочетание приобрело законную силу, пришлось пройти и через это.

– Правая нога! Левая нога! Тамтам! Баскский барабан! Тутуи! Теперь кричим! Музыканты, грянули разом!

Невозможно описать тот взрыв грохота и воплей, который приключился, пока я исполнял необходимое и самое главное ритуальное действо. Мадам Дени изображала кошку, а месье Дени кричал петухом. Бедный негр бил одной рукой в тамтам, а другой в баскский барабан, жалобно крича голосом ночной птицы, овернцы орали «Пожар!», служанки вопили «Берегись!». Одновременно первый орган во всю мощь играл «Чувствительную женщину», второй – «У меня есть табак в табакерке», а третий – «Марсельезу».

Месье и мадам Дени дождались благоприятного момента и дали друг другу клятву верности, после чего меня и бога Зеба начали торжественно носить на руках.

На этом церемония окончилась. Месье и мадам Дени вновь вступили в брак. С алтаря убрали крокодила, после чего с помпой застелили кровать. Пока гости собирались уходить, новобрачные приблизились ко мне, и Лиз протянула мне маленькую подушку, обтянутую белым сатином, на которой лежал ключ.

Пока раджепут пытался ухватить мою руку, чтобы поднести ее к губам, Лиз сказала:

– О, отец, в соответствии с традицией, на вас возлагается почетная обязанность хранить ключ от нашей спальни. Закон требует, чтобы вы заперли нас на ключ, а утром вы откроете клетку, в которой провели ночь два голубка, и мы выразим вам свою благодарность, но не словами, а иным образом. Благоприятный момент для этого действа настанет в восемь утра. А пока что, отец, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Только после того, как меня оставили одного, я наконец понял, что натворил. Если бы накануне мне сказали, что я должен исполнить роль в этом сомнительном представлении, я бы страшно разозлился. Но неожиданно недавнее безумие настолько отчетливо встало у меня перед глазами, что на меня напал дикий смех, благодаря которому я полностью избавился от чувства стыда. Я немедленно уселся за стол, и уже через секунду мое перо так и летало по бумаге. На меня напало сильнейшее лихорадочное возбуждение, до того мне хотелось немедленно написать водевиль «Месье и мадам Дени из Мадраса». Сцены водевиля рождались сами, как по мановению волшебной палочки, диалоги лились, как из бездонной бочки. И при этом я смеялся, как бешеный… Чего стоила одна только развязка с крокодилом!

Когда занялась заря, мой водевиль был уже почти готов. Недоставало только какой-нибудь маленькой и совершенно неожиданной итоговой перипетии, благодаря которой можно было бы ошарашить зрительный зал и сразу опустить занавес.

Пробило восемь часов. Я взял ключ от спальни и отправился исполнять свой долг. У закрытой двери я столкнулся с хозяином отеля «Мерис», который явился с намерением выселить постояльцев по причине учиненного ими дебоша. Для Парижа индийская церемония оказалась слишком шумной. Полагаю, что для такого рода мероприятий гораздо лучше подошла бы пагода Ангора. У нас же дело кончилось тем, что жители квартала засыпали местные власти жалобами. Однако после бессонной ночи, потраченной на попытки придать моей песенке восточный колорит и превратить месье и мадам Дени со всеми их чепчиками, тюрбанами, ятаганами и дуэлями на аптекарских микстурах в персонажей водевиля, я мечтал лишь о том, чтобы проникнуть в спальню новобрачных и составить окончательное представление о характерах моих героев. Я был уверен, что воочию увижу сцену, изображенную на уже упомянутой мной тошнотворной гравюре. Иными словами, я мечтал увидеть на подушке брачного ложа две дорогие мне головы, благодаря которым я смог добиться двойного успеха: и в жизни, и в театре.

Но никаких голов на подушке я не обнаружил.

Я даже подумал, что ошибся комнатой. У окна спиной ко мне стояла молодая стройная и элегантная особа. Какой-то молодой человек стоял в одной рубахе и насвистывал арию из известной оперетты, приглаживая щеткой пышные черные волосы. Я уже открыл рот, чтобы пробормотать извинения и удалиться, но внезапно кто-то хорошо знакомым голосом произнес:

– Привет, Марк-Антуан. Как поживаешь, старина?

Знакомый голос, несомненно, принадлежал упомянутому молодому человеку. Молодая особа обернулась, и я увидел шаловливое очаровательное личико моей сестры Эмилии. У меня не хватит слов, дорогие дамы, чтобы описать, как я был поражен. Я буквально был сражен наповал.

Оба, протянув руки, бросились ко мне, а у подлого Герарда еще и хватило наглости пропеть:

Вы помните, вы помните об этом…

Я полностью потерял способность двигаться и стоял, как столб. Эмилия воспользовалась моим параличом и бросилась мне на шею.

– Послушай, братец, – сказала она, закончив покрывать поцелуями мои щеки, – в своем письме ты написал, что у нас нет таланта…

– И нам захотелось доказать тебе, что ты не прав, старина, только и всего!

Только и всего! Что уж тут говорить, таланта у них действительно было хоть отбавляй, и они убедительно его продемонстрировали. Целых двадцать четыре часа на меня лился поток несусветных чудачеств, а я так ничего и не заподозрил. Все это время я был полностью уверен, что имею дело с месье и мадам Дени из Мадраса. Эмилия и Луи сыграли свои роли со сверхъестественной убедительностью. А ведь я видел их непрерывно, днем и ночью. Я мог бы, конечно, сослаться на близорукость, но она у меня совсем небольшая, и под нелепой одеждой и искусным гримом я абсолютно ничего не разглядел. Как принято говорить за кулисами, они сделали себя правдоподобными до неузнаваемости. Созданные ими образы были ослепительными, ошарашивающими, незабываемыми! Водевиль с такими артистами выдержал бы не менее трехсот представлений.

Перед лицом такого перевоплощения я оказался совершенно беспомощным и камнем пошел на дно, похороненный под толстым слоем грандиозной мистификации.

Мне ничего не оставалось, как признать, что эти подлые молокососы были безумно талантливы.

К сожалению, сам я недостаточно великодушен, чтобы реагировать на подобные вещи положительным образом.

– Такого я не ожидал… – пробормотал я, как только, преодолев душивший меня гнев, обрел дар речи. – Моя сестра и мой лучший друг… два фигляра!.. Осквернить нашу дружбу!.. Растоптать авторитет попечителя!..

Эмилия заплакала, а Герард напыжился и с вызовом произнес:

– О, отец наш! Ведь вы благословили наши узы и поцеловали крокодила!

– И у вас еще хватило подлости втянуть меня в это свинство! Юная шестнадцатилетняя девушка обесчещена…

– Минуточку, – воскликнул Луи, – попрошу без грубостей! Вы изволили неподобающим образом отозваться о мадам Герард! О, наш благодетель, перед тем как вы поженили нас, мы вступили в брак на вполне законных основаниях. Дорогой святой дервиш, мы только что вернулись из Англии…

У меня возникло непреодолимое желание убить его. Эмилия, увидев, как я побледнел, закрыла ему рот ладонью и ласковым голосом сказала:

– Дорогой братец, он все еще обижен на тебя. Твое письмо было слишком жестоким.

– Мы еще посмотрим, что скажет французский суд… – завопил я.

– Вот видишь! – воскликнула Эмилия, обращаясь к своему мужу. – Говорила я тебе, что он страшно разозлится!

–Поговорим спокойно,– сказал Луи и, как я ни сопротивлялся, взял меня за руку.– Не стоит ходить по судам, старина. Лучше послушай нашу историю. Она не очень длинная, и судить о ней ты будешь сам. Мы очень любим друг друга. Получив твое письмо, по существу, абсурдное и недостойное такого человека, как ты, я решил похитить твою сестру. Поженились мы в Эдинбурге. Поскольку денег у нас кот наплакал, мы, возвратившись в Лондон, дали там несколько представлений. Оказалось, что лондонцы совсем не разделяют твое мнение. Никто не сказал, что я бездарен, а твоей сестре устроили настоящую овацию… Спокойно, Марк-Антуан, выступая на подмостках, мы не опозорили великое имя Дезожье. Нашей репутации, слава Богу, ничего не угрожает, потому что выступали мы под псевдонимами… В лондонском театре Сент-Джеймс, в котором мы давали представление, по воле случая оказался директор парижского театра Нувоте. Оказалось, что он тоже не разделяет твоего мнения. По окончании спектакля директор парижского театра пришел к нам за кулисы и предложил мне и Эмилии ангажемент на весьма привлекательных условиях. В частности, мы договорились, что моя жена выступит в главной роли в спектакле «Чудесная кошечка», поставленном по пьесе некоего Марка-Антуана Дезожье, известного хулителя театра, актеров и актрис…

– Директор со всем согласился, – добавила Эмилия, – и все уже подписано. Мы надеемся, что ты последний раз пройдешься по тексту пьесы, читка которой назначена на первое число следующего месяца.

– А потом состоятся зимние гастроли! – встрял Луи.

Дорогие дамы, потребуется слишком много времени, чтобы объяснить вам, что чувствует автор драматического произведения, попавший в компанию разглагольствующих отщепенцев, когда ему сообщают, что его пьеса принята, что состоится ее читка для актеров, а на зиму намечены гастроли. Вам достаточно вспомнить, какие чувства испытывает путешественник, заблудившийся в песках Сахары, когда внезапно он видит верхушки пальм оазиса. Вот и я в полнейшем смятении свалился в объятия Луи и Эмилии.

– Кстати, забыл кое-что тебе сообщить, – сказал Герард. – В Париж мы возвращались через Гавр и Руан. Так вот, в Руане за табльдотом я разговорился с клерком парижского судебного исполнителя, который имел при себе вексель, подписанный неким М.-А. Дезожье. Он откуда-то узнал, что господин Г… скоро станет твоим тестем и собирался ознакомить его с этим документом. Мы в тот момент были при деньгах, и я выкупил вексель. Считай, что мы с тобой в расчете.

– А я виделась с Лаурой, – добавила Эмилия, – и она собирается привезти отца в Париж на наше первое представление. Это будет благоприятный момент…

За моей спиной послышался знакомый голос:

– Бедный негр пришла приветствовать масса.

Годино также продемонстрировал свой талант. Оказалось, что это он ходил на руках и совершал рискованные прыжки.

– Божества благосклонны к нам! Правая нога! Левая нога! Идем завтракать к Вефуру.