«Ничего особенного, – говорил Лафонтен, – просто женщина тонет». Хоть мы и не последователи стоицизма, но все же готовы утверждать, что упасть в обморок на балу – это не самое страшное из того, что там может произойти.

Когда объясняют причину обморока, обычно ссылаются на духоту. Но пусть читатель задумается и вспомнит, сколько драм, случившихся в блестящей толпе, было подстроено заранее, как велик заряд любви и ненависти в большом скоплении людей, из-за чего, собственно говоря, и происходят разнообразные неприятности.

Понятно, что участники этих драм не размахивают кинжалами и не строят грозные гримасы, какие мы видим на театральной сцене. Но разве дело в этом? Самой страшной из всех масок, символизировавших Трагедию, была маска с застывшей улыбкой.

А еще вспомните легенду краснокожих о том, как индеец Аганис золотил лезвие ножа, которым он собирался пронзить сердце вице-короля.

Вспомним также милые гравюры, украшающие книги для юношества. На них часто изображают змею, которая прячется в прекрасных цветах.

Обморок мадемуазель де Буатрюдан прошел незамеченным. В гостиной действительно было слишком жарко. Мы не стали бы привлекать внимание читателей к этому незначительному событию, если бы оно не заставило герцогиню де Ривас устремиться к маркизе и ее дочери, чтобы исполнить обязанности хозяйки дома.

Когда Элен очнулась, она обнаружила, что сидит на диванчике в будуаре герцогини. Хозяйка дома самолично проделывала небольшие манипуляции, которые так ловко получаются у женщин.

– Успокойтесь, дорогая маркиза, – сказала герцогиня, – наше милое дитя скоро придет в себя.

Едва Элен открыла глаза, как ее взгляд сразу упал на виконта Анри де Вилье. Она слегка вздрогнула и закрыла глаза.

– Это я, кузина, – сказал Анри. – Вы меня испугались?

Герцогиня поцеловала Элен в лоб и довольным голосом спросила:

– Он вас испугал?

Элен ничего не ответила. Герцогиня взглянула на Анри.

– Я должна поговорить с вами, виконт, – сказала она.

Анри подошел, герцогиня взяла его под руку и увела из будуара.

– Человек, которого вы ожидаете, скоро должен появиться, – тихо сказала она.

Почувствовав, как дрожит рука Анри, она добавила:

– Предупреждаю вас, если все не завершится этой ночью, тогда вы пропали… Будьте бдительны!

Они стояли возле двери. Она закрыла ее перед носом оглушенного виконта.

Затем повеселевшая герцогиня легкой походкой вернулась к Элен и села рядом с ней.

– Отныне, мадам, мы с мадемуазель де Буатрюдан станем близкими подругами, – сказала она маркизе. – Я даже хочу открыть ей один секрет… Не слушайте, что я сейчас скажу.

Она с улыбкой склонилась к уху Элен и прошептала:

– Ничего не бойтесь… у него есть друзья!

Элен окинула ее робким и обеспокоенным взглядом.

– Я говорю не о виконте Анри, – уточнила герцогиня. – Надейтесь и будьте мужественны… Вас любят, и вы тоже полюбите!.. Когда между вами проляжет океан, вспомните мои слова!

Она вновь поцеловала безмолвную Элен и обратилась к маркизе.

– Завтра я заеду к вам, чтобы справиться о здоровье мадемуазель де Буатрюдан, – сказала она. – А теперь, простите, я должна вас оставить.

В этот момент открылась дверь, и показалась мадемуазель Сюзан. Она пришла за хозяйкой.

– Что она тебе сказала? – спросила маркиза у Элен. – Какая потрясающая женщина!..

– Что она мне сказала? – повторила Элен. – Я и сама не понимаю… У меня в голове сплошной туман… Когда она говорила, матушка, мне казалось, что я слышу голос своего ангела.

– Понимаю! – отозвалась маркиза. – Девушки все видят в романтическом свете!.. Какая у нее фигура! Какие глаза!.. А какой разворот плеч! Я сроду такого не видела…

А в это время Сюзан говорила герцогине:

– К вам пришел паж.

Пажом обе камеристки называли маленького Жана, грума де Вилье.

Обе были крайне удивлены этим непрекращающимся потоком таинственных посланий, которые продолжали поступать, несмотря на присутствие самого Анри де Вилье, а также на те возможности, которые всегда имеются на балах.

Герцогиня быстро прошла в свои покои, предпочитая поговорить с Жаном наедине.

Через несколько минут она позвонила камеристкам и приказала начать перемену туалета.

«В добрый час! – подумали мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан. – Роман бурно развивается… Она не желает, чтобы ее узнали».

И действительно, герцогиня потребовала маску и костюм домино.

Пробило два часа ночи. Веселье было в самом разгаре, женщины становились все красивее, на лицах мужчин играло вдохновение.

Чтобы не разочаровывать провинциалов, скажу, что все интриговали, но интриговали не совсем так, как ожидают господа провинциалы.

Не так давно водевилисты придумали новый тип персонажа. Правда, он только с виду новый, а в сущности, такой же древний, как персонажи Герода[54]. Этот персонаж переходит из пьесы в пьесу, проклинает весь белый свет, но несмотря на такое поведение, к моменту развязки его уши остаются целыми, и никто даже не пытается их отрезать.

Молодой выдающийся писатель, кстати, не являющийся водевилистом, Александр Дюма-сын, вывел подобного типа в своей прекрасной комедии «Полусвет». После этого, я надеюсь, мы больше не увидим персонажей такого рода ни в одной пьесе. После Оливье де Жалена[55], который умен и непреклонен, как и подобает честному человеку, даже представить себе невозможно, чем будут заниматься полуграмотные последователи господина Деженэ![56]

Мы вспомнили об этом, потому что интрига, истинная античная интрига, должна быть расписана, как по нотам, что и демонстрирует господин Деженэ. Вся тонкость интриги заключается в том, чтобы своевременно вставить в текст примерно такие слова: «Прекрасная маска, я тебя знаю, у тебя имеется накладной чубчик, вставные челюсти из слоновой кости и любовник, который тебе нужен, как собаке пятая нога». Слова могут быть другими в зависимости от пола человека, против которого готовится интрига.

Свои миллионы, Деженэ, ты явно обрел в сточной канаве!

Знай же, человек в маске: пока ты не купил себе пару ходуль, ты был совсем маленьким и ходил перемазанный грязью. Отчего же твой кузен Виктор не привел к нам и твою женщину?

В действительности сколоченная таким образом интрига проходит далеко не везде. Господин Деженэ поместил бы ее в прихожую особняка семейства де Ривас и снабдил бы деревянными сандалиями и непременным зонтиком. Беда в том, что его ум (а он у него наверняка есть) лишен необходимой этикетки, которую следовало бы вешать на правильной стороне двери.

В свете принято покусывать друг друга. Такие укусы заставляют проснуться. Но не следует кусаться с яростью бульдогов, которых прохожие разнимают ударами палок.

Истинная светская интрига должна доставлять удовольствие. Как неутоленная жажда становится причиной собачьего бешенства, так и безуспешные попытки интриговать вызывают потоки слов, наполненных черной желчью. В приличном обществе человек, страдающий неуемной завистью, старается приглушить рвущийся наружу крик ущемленного самолюбия. Если же зубовный скрежет становится слишком громким, того, от кого он исходит, могут обвинить в недостаточной сдержанности.

На балу у герцогини де Ривас гости получали удовольствие вполне безмятежно. Праздник был веселым и не выходил за рамки ограничений по части веселья, предписанных светом. Стрелы страстной любви покидали свои колчаны тихо и незаметно. Гости веселились от души, а это очень важно, потому что стремление все ограничивать и подвергать цензуре исходит лишь от тех, кто не способен себя развеселить.

То здесь, то там разыгрывались хорошо знакомые нам милейшие комедии, в которых все подчинено случаю, пролог напоминает улыбку, а развязка – быстро высыхающую слезу. В таких комедиях обычно действуют два персонажа, максимум три, да и то при условии, что муж демонстрирует чрезмерное любопытство.

А еще там разворачивались сюжеты до дыр зачитанных романов, в которых размер приданого успевают обсудить между полькой и венгерским танцем. Пока жених и невеста выделывают па в гостиной, родители садятся в кружок в галерее и договариваются: невесте выделяют сто тысяч экю и в перспективе ее ждет наследство, а молодой человек получает пять акций Компании общего страхования (от пожаров), участок земли в Мортене[57] и обещание наследства.

Тут требуется уточнение. Когда говорят об ожидаемом наследстве, имеют в виду собравшихся умирать дедушек, бабушек и теть, к смерти которых участники переговоров относятся с исключительной серьезностью.

На полях бала велись деловые переговоры, обсуждались важные события, вспыхивали дипломатические конфликты, которые публика воспринимает, как дым без огня, разворачивались настоящие сражения ретивых дам за лучшие места в гостиных, шли бесконечные споры по поводу спектаклей «Комеди Франсез», укреплялись и рушились репутации, на ровном месте создавались акционерные общества… А в гостиных от всей души веселилась молодежь. Молодые люди танцевали до упаду и при этом простодушно смеялись. Они бешено неслись в нескончаемом вальсе, и их волосы всех цветов и оттенков развевались в едином ритме с выделываемыми турами и пируэтами. В такой живой и веселой молодежи воплощена истинная душа и слава настоящего бала!

Все эти милые комедии, любовные истории, серьезные дела и нескончаемые удовольствия отодвинули на задний план мрачный призрак драмы, который с самого начала праздника витал над головами напряженно ожидавших гостей.

Слишком долго не поднимался занавес, и по этой причине гости переключили свое внимание на иные захватывающие зрелища.

К тому же в поведении виконта Анри де Вилье не наблюдалось ничего необычного, а когда с ним говорили о возможной катастрофе, он только улыбался в ответ.

Что же касается Джорджа Лесли, то он увлеченно танцевал.

Кончилось дело тем, что публика решила, что ее попросту мистифицируют.

Получалось, что эти два человека, когда-то разгуливавшие с карабинами по девственным лесам американского Запада и вознамерившиеся окончательно свести счеты в Париже, пренебрегли ожиданиями публики. Ночь вступила в свои права, маски давно перестали что-либо скрывать, все обладатели маскарадных костюмов уже были узнаны, но герои будущей мелодрамы так и оставались в тени.

Постепенно все смирились с тем, что трагедии не суждено произойти.

Через несколько минут после того, как пробило два часа ночи, Анри де Вилье и Джордж Лесли встретились в галерее, и Джордж, предупреждая вопрос виконта, сказал:

– Он еще не приехал.

Этим все и ограничилось. Они расстались.

Джордж отправился на утопающую в цветах террасу, куда он во время вальса увлек Элен.

Терраса шла вдоль крыла дома, параллельного улице, на которую выходила кучерская дверь. Она образовывала своего рода балкон, нависающий над тротуаром.

Там Джордж прислонился к металлической балюстраде.

На улице было тепло и сыро. Из-за оттепели серый снежный ковер, покрывавший прошлой ночью улицы города, превратился в сплошную грязь. Весь вечер шел дождь, но теперь на небе, расчищенном южным ветром, необычайно ярко сияли звезды.

Повсюду журчала вода, потоками стекавшая с крыш.

В каждом сердце скрыт запас милой наивности. Кто из нас не указывал в час расставания на небосклон и не говорил своей возлюбленной: «Посмотрите, дорогая, на эту звезду. Глядя на нее, я буду думать о вас, а вы думайте обо мне».

Только вид далекой звезды и служит утешением в разлуке.

Разделенные пространством сердца общаются между собой с помощью звезд, сияющих в ночи.

Лучи бесконечно далеких звезд соединяют взгляды. Люди не видят друг друга, но их глаза увлажняются.

Перед длительным расставанием Джордж Лесли и девушка, которую он любил, поклялись друг другу каждый раз в десять вечера смотреть на Полярную звезду и через бескрайние просторы Американского континента обмениваться вечерними поцелуями.

Как много всего произошло с тех пор, сколько опасностей удалось избежать, сколько выигранных битв, пролитых слез и горьких поражений осталось позади!

Джордж Лесли взглянул на звезду. По его щеке поползла слеза и болезненно сжалось сердце.

– Хеллен! – прошептал он. – Кармель!

Оба эти имени ему навеяла звезда. Одно из них было именем любимой, другое – именем сестры.

После того как с Джорджем случилось несчастье, его взгляд в установленный час понапрасну устремлялся в безмолвное небо. Глаза Джорджа были закрыты непроницаемой вуалью, ставшей преградой между его сердцем и сердцем Хеллен. Так и умолк далекий голос, согревавший его в дни разлуки.

И вот в один из вечеров, когда свежий ветер саван поднимался к вершине башни, он обратился к своей сестре Кармель и спросил:

– Очистилось ли небо? Видите ли вы Полярную звезду, что светит со стороны Рио-Хила?

Кармель ответила: «Я вижу ее». В этот момент пробило десять часов, и Джордж услышал голос Хеллен.

С того дня вместо своего ослепшего друга на звезду смотрела Кармель.

Вот почему при виде Полярной звезды с губ Джорджа слетали два дорогих ему имени: Хеллен, Кармель…

С балкона были видны многочисленные экипажи, выстроившиеся вдоль тротуара. Почти все кучера спали на своих сиденьях.

На противоположной стороне улицы все еще была открыта лавка виноторговца.

Несколько произнесенных под балконом слов оторвали Джорджа от мыслей о небе и вернули на грешную землю.

Он увидел очень простое на вид ландо с кучером, одетым в темно-коричневую ливрею. Рядом с дверцей стоял лакей, который и произнес услышанные им слова.

– Довольно странно, – говорил лакей на каком-то чуднóм наречии, слова которого Джордж скорее угадывал, чем понимал, – довольно странно торчать тут в грязи!.. Вы-то, небось, сидите на мягких подушках… Дай огня, я закурю, – сказал он, заглянув в ландо.

Наружу высунулась голова, закрытая капюшоном. Лакей взял у человека дымящуюся трубку и прикурил.

Уязвимость арго состоит в том, что все сказанное на нем можно без труда понять. Арго – это своего рода роскошь и проявление бравады. Каждый, кто говорит на арго, приклеивает на себя ярлык вора. Арго не столько скрывает личность говорящего, сколько облегчает поимку преступника.

Один сильно грамотный агент полиции отметил в своих мемуарах, что для заслуженного каторжанина арго – это то же самое, что погремок на конце хвоста гремучей змеи.

Джорджу неожиданно вспомнились полученные им таинственные письма.

Хозяин кареты, помогающий лакею раскурить трубку, без всякого сомнения, нарушил элементарные правила осторожности. А все оттого, что остальные кучера мирно спали, и вокруг не наблюдалось никаких охранников. С чего бы вдруг думать о каком-то балконе?

Джордж посмотрел на часы. Было уже половина третьего ночи.

– О’Брайен не придет!.. – прошептал он.

– О’Брайен не придет, – произнес у него над ухом женский голос.

Джордж Лесли содрогнулся всем телом. Его лоб моментально покрылся потом. Однако он не обернулся и стоял спокойно, словно человек, думающий о чем-то своем.

– Альбер, – вновь произнес полный печали голос, – ваши мысли очень далеки от меня, не так ли?

Джордж так и не оглянулся, но его ладони непроизвольно легли на сердце, словно пытаясь унять его судорожное биение.

– Кармель, – прошептал он, – неужели это сон?

– Слава Богу, – отозвался чуть дрожащий голос, – вы все-таки меня узнали!

– Кармель! Кармель! – воскликнул Джордж. – Мои мысли не были далеки от вас! Я думал о вас, потому что вспоминал тех, кто меня любил… Кармель! Я не осмеливаюсь обернуться из боязни, что иллюзия исчезнет… В роковые минуты неизбежно слабеет разум… Я думал о Хеллен, но это была не Хеллен… Только что я держал в своих руках девственной чистоты руку, и имя, срывавшееся с моих губ, было навеяно счастьем сегодняшнего дня и страстью дня вчерашнего. Мне казалось, что вновь рождается моя юношеская любовь. Ведь я не способен полюбить во второй раз и тем самым показать, что моя прежняя любовь была ложью!.. Начинается новый день, Кармель. Возможно, он станет для меня последним… Неужели это вы? Неужели ваш живой образ возник так далеко от тех мест, где вы стали моей покровительницей?..

Он стоял вполоборота, но его глаза были по-прежнему опущены. Сквозь открытое окно террасы доносились звуки оркестра.

Стоявшая рядом с ним женщина хранила молчание.

Джордж медленно поднял глаза.

– Вы назвали меня Альбером, как называли прежде, – прошептал он. – Как еще я мог узнать вас, ведь я был слеп. Я могу узнать только ваш ласковый голос и благородные порывы вашего сердца… Я не говорю вам: покажитесь, Кармель… Именем Господа я заклинаю вас: говорите со мной!

Незнакомка протянула тонкую белую руку, ухоженные ногти на которой напоминали овальные листья камелии.

Джордж прижал руку к губам и произнес:

– Это вы!.. Это вы!..

– Это я! – откликнулась Кармель.

Одновременно она откинула вуаль и сбросила маску.

Она была именно такой, какой Альбер де Розен представлял себе Кармель: лоб королевы, божественные черты мадонны и все это в сочетании с горящими глазами женщины, рожденной под экваториальным солнцем Гватемалы. Она была прекрасна, как самая смелая поэтическая мечта.

Граф Альбер был ослеплен этим зрелищем. Он отступил на шаг и от восторга стиснул руки.

– Кармель! Кармель! – пробормотал он. – Однажды вы сказали мне: «Я тебя люблю!..»

Герцогиня де Ривас печально улыбнулась.

– Граф, – сказала она, – мой муж благороднейший человек.

– Ваш муж!.. – повторил Розен. – А как же наши нескончаемые разговоры на самом верху башни?..

– Однажды вы сказали мне: «Я тебя люблю!..»

– Попробуйте отыскать мои локоны, в которые вы любили запускать пальцы, Альбер, – ответила герцогиня и притронулась к коротким волосам, оставшимся от ее великолепной шевелюры.

– Вы больше не любите меня! – со вздохом произнес Розен.

– Мой муж знает, что сейчас я нахожусь с вами, – заметила герцогиня.

Альбер промолчал.

– Граф, – сказала Кармель, – то, что сейчас я услышала, не было голосом вашего сердца… У дочери Хеллен должна быть мать, а Элен де Буатрюдан должна быть счастлива…

Не говоря ни слова, они обратили свои взоры к небу, усеянному яркими звездами. Черная тучка заслонила Полярную звезду.

Оба одновременно произнесли:

– Бедная Хеллен…

– Я встречалась с ней, – сказала Кармель. – Для этого я специально приехала в Балтимор… В их доме витает смерть. Мать умрет, когда ее дочь испустит последний вздох.

– Женщины хорошо понимают друг друга, – отозвался Альбер де Розен. – Скажите, что будет, если де Вилье возвратится к Хеллен?

– Хеллен будет жить, я в это верю, – промолвила Кармель.

……………………………………………………………………….

Терраса опустела.

Южный ветер разметал дождевые облака.

В винную лавку, расположенную напротив посольства, набились замерзшие кучера, но более стойкие из них продолжали сидеть на своих сидениях.

Ландо, возле которого лакей раскуривал свою трубку, казалось брошенным. Но если бы вы подошли к его дверце, слух и обоняние подсказали бы вам, что это не так. Обоняние уловило бы сильный запах табака и водки, а до слуха донесся бы громкий совместный храп.

Какой-то человек, завернутый с ног до головы в серый плед, вышел из-за угла и двинулся по улице д’Анжу-Сент-Оноре.

В такие дождливые ночи на парижских улицах нередко встречаются люди в подобных одеяниях. Слишком много в Париже бедняков, вынужденных заворачиваться во что придется.

Наш же мужчина неторопливо пересек улицу и двинулся мимо экипажей, выстроившихся вдоль тротуара.

Шел он вполне мирно, держась между каретами и стенами домов, и в каждый экипаж, мимо которого этот человек проходил, он метал быстрый цепкий взгляд.

Поравнявшись с ландо, он остановился.

Человек оглянулся по сторонам и убедился, что никто за ним не следит.

Тогда он приоткрыл дверцу и сунул внутрь голову, прикрытую капюшоном. В ландо спали четыре человека.

Скинув капюшон, он запустил обе руки внутрь ландо. Храп стал гораздо тише.

Тогда человек встал на четвереньки и пролез под ландо.

Оказавшись рядом с противоположной дверцей, он вновь запустил внутрь обе руки.

Теперь в ландо никто не храпел.

Мужчина вновь завернулся в плед, неторопливо дошел до улицы Агессо и растворился в ночной тьме.

Секундой позже человек со странным лицом, которого Анри де Вилье привел в посольство одновременно с Джорджем Лесли, вышел из особняка и направился к ландо.

На кучерском сиденье никого не оказалось. В полной уверенности, что кучер прячется внутри ландо, человек сунул голову внутрь и спросил:

– Все на месте?

Мы, конечно, узнали нежный голос домовладельца с Монмартра, основателя Виллы Бель-Эр, получившего в годы странствий по Америке прозвище Могиканин.

Ответа он не услышал.

Два хозяина и два слуги, по-братски обнявшись, лежали на подушках кареты.

Бенуа повторил попытку.

– Эй, братцы, просыпайтесь! – проговорил он. – Ваши товарищи, поди, уже выполнили свою работу на Монмартре, а нам пора заканчивать здесь.

И вновь он не услышал ответа.

– Бочку водки им в глотку! – проворчал Бенуа. – Дрыхнут, как суслики!.. Бизуэн, небось, напился и, если его разбудить, он нас перевернет… Впрочем, дождь заканчивается, а я и не с такими лошадьми справлялся…

Бизуэном звали бандита, переодетого кучером.

Бенуа натянул непромокаемый плащ, лежавший на сиденье кучера, щелкнул кнутом, и экипаж тронулся с места.

Человек в пледе услышал грохот копыт и побежал за ландо.

Поравнявшись с заставой, Бенуа сказал охраннику:

– Если бы мы ехали в город, то обязательно заплатили бы вам, господин Миньо. – Сами видите, ребята взяли на грудь больше, чем смогли унести.

– Должно быть, карнавал уже закончился, господин Бенуа. – ответил Миньо. – Как ваши дела? Что-то вы сегодня не водили на прогулку вашего Могиканина…

Подумав, он добавил:

– Странно все-таки, что вы сами правите лошадьми…

Бенуа распахнул плащ и продемонстрировал свой костюм домино.

– В любом возрасте хочется порезвиться, – сказал он. – Хотите заглянуть внутрь?

– Незачем… Спокойной ночи, господин Бенуа.

– Спокойной ночи, господин Миньо.

Ландо пересекло границу города. В это время человек в пледе уже подходил к вершине Монмартрского холма.