Этот долгожданный праздник госпожа герцогиня де Ривас устроила в знак благодарности общеевропейскому свету за его более чем теплое отношение к ее особе. Как выражаются остряки, внимательно следящие за новостями светской жизни, которые публикуют в элегантных газетах, на бал был приглашен «весь Париж». В пригласительных билетах было указано, что помимо черной одежды для мужчин и бальных платьев для дам допускаются любые другие костюмы и, в частности, костюмы домино. Гении интриги буквально обожают такие костюмы. Госпожа герцогиня де Ривас не была провинциалкой. Она прибыла в Париж из Рио-де-Жанейро и тем не менее была неравнодушна к интриге.

Вы можете проживать в глуши, например, в Прива или Кемпере, однако рано или поздно до вас дойдут слухи об интригах на балу в парижской Опере. Всем известно, что это истинный рай для очаровательных интриганок и их счастливых объектов.

Мне рассказывал один житель Фужера[48] по имени Шенардель (Исидор-Антуан), как он за пять с половиной франков приобрел билет в пассаж, где за двадцать девять су купил себе белые перчатки, благодаря которым наш провинциал был допущен в храм игрищ, веселья и любви.

Хотите верьте, хотите нет, но, сделав лишь несколько шагов, он услышал, как чей-то ласковый голос прошептал над его ухом:

– Шенардель!

Он обернулся и увидел атласный сверток, увенчанный капюшоном, из-под которого вызывающе блестели глаза, прикрытые бархатной маской.

Взволнованный господин Шенардель, возгордившийся оттого, что его имя известно за сотни лье от родного города, дрожащим голосом произнес:

– Я к вашим услугам, прекрасная маска.

И тут домино бойко поинтересовалось:

– А ты по-прежнему паинька, Шенардель? А мадам Шенардель все так же говорит тебе по вечерам, что твой старшенький похож на своего крестного?..

– Видали такое! – резюмировал Шенардель, – случившееся лишний раз доказывает, что в Париже знают обо всем, что творится в Фужере, вплоть до интимных деталей!

Надо сказать, что железные дороги частично лишили Париж его престижа и исключительности. Жители Бог знает где расположенного Понтуаза теперь могут отправляться в столицу на послеобеденную прогулку. А это означает, что даже жители Сен-Мало или Безье теряют интерес к интригам на балу в парижской Опере.

Все когда-нибудь кончается.

Когда зимой Шенардель вновь приедет в Париж, он уже не будет покупать билет и перчатки, а возьмет восемь чашечек кофе в кафе концертного зала и прослушает всех лауреатов премии Парижской консерватории.

Прохожие, оказавшиеся в тот вечер на улице Фобур-Сент-Оноре, могли видеть ярко освещенный двор посольского особняка и великолепный подъезд, украшенный целой горой цветов. Центр двора занимала покрытая ковром широкая дорожка, которая вела прямо в вестибюль. Что же касается самого вестибюля, то он выглядел как холл волшебного дворца, украшенный ослепительными гирляндами и освещенный невероятно яркими огнями. Бедняги прохожие при виде такой красоты забывали о своих промокших ногах и злом мелком дожде, льющемся за воротник, и застывали с открытыми ртами, готовые всю жизнь любоваться этим великолепием.

Выше мы заметили, что все в нашем мире рано или поздно утрачивается и пропадает, однако нельзя не признать, что у этого правила имеется исключение, и имя ему ротозеи, которые, несомненно, будут существовать до скончания веков.

Главная лестница также была украшена цветами и тропическими деревьями, которым, несмотря на тепло натопленного помещения, остро недоставало привычного жаркого солнца. Весь воздух особняка был пропитан их терпким ароматом.

Уже на подходе к гостиным были слышны прелюдии Тольбека[49], исполняемые его оркестром.

В украшенных позолотой коридорах гулял дух удовольствий, заставлявший сжиматься сердца восемнадцатилетних участников бала и заряжавший их трепетным волнением (если вам не нравятся эти слова, значит, вы уже стали старичком, которому отшибло память!). Сам же празднично украшенный дом с его расцвеченными мраморными колоннами, сияющими люстрами и великолепными занавесками казался живым и радостным.

Женщины еще не заполонили особняк, и поэтому в нем явно недоставало движения и улыбок, но мы-то с вами знаем, что и на дне пустого кубка прячется сладостное опьянение.

Кубок хорош, когда он новый, и на его резных краях еще не отпечатались следы чьих-то губ. Праздник же хорош, когда с самого начала веселье бьет через край.

Влажный перевернутый кубок выглядит невероятно печально, а холодный и темный зал торжеств, в котором ранним утром под погасшими люстрами блуждают неприятные запахи, выглядит душераздирающе. В нем, как в теле, утратившем душу, остается лишь отвратительный беспорядок, захвативший все пространство зала вплоть до умолкшего оркестра.

Пробило одиннадцать часов. Главный церемониймейстер, встав во главе своей армии, совершал последний осмотр вверенного ему хозяйства и удовлетворенно окидывал залы благосклонным взглядом.

Руководители служб застыли в ожидании сигнала атаки.

Работа служанок над туалетом герцогини де Ривас подходила к концу. Герцогине было чуть больше двадцати лет, и она находилась в самом расцвете молодости и красоты. Она была высока ростом. Ее тело, стройное, но богато одаренное природой, поражало несравненной грацией. Бледную кожу ее запоминающегося лица с тонкими и выразительными чертами озаряло яркое сияние, идущее из огромных чуть раскосых глаз, черных, как гагат. Эти глаза бывали то ласковыми в минуты покоя, то исполненными гордости, когда герцогиней овладевали сильные чувства. Их взгляд одинаково выразительно сопровождал и обаятельную улыбку, и грозно нахмуренные брови. Эти креольско-испанские глаза, спрятанные под черной завесой великолепных ресниц, бывали и яростными, и томными. В минуты веселья они источали ослепительный блеск, а в минуты забвения становились мечтательными и умиротворенными. Взглянув в глаза герцогини, вы невольно вспоминали героинь кастильских трагедий, нежных и возвышенных, окруженных коленопреклоненными кавалерами, но готовых преклонить колена перед любимым мужчиной!

Волосы герцогини де Ривас были коротко острижены.

Она носила прическу в стиле Нинон.

Скажем откровенно: эта прическа совершенно не соответствовала выдающейся красоте герцогини, пленявшей каждого, кому доводилось ее увидеть.

Ее блестящие и черные, как вороново крыло, отливающие синевой волосы были настолько красивы и густы, что невольно напрашивался вопрос: почему эти великолепные локоны закрывают только часть шеи и едва достают до плеч. Глядя на нее, хотелось, чтобы она утопала в пышных волнах своих волос, а вместо этого возникало чувство разочарования, которое всегда охватывает нас при виде пойманной красивой птицы с обрезанными крыльями. То, что она отрезала свои волшебные волосы, невозможно было назвать капризом. Это было надругательство.

При этом герцогиня де Ривас была законодательницей мод. Чтобы походить на нее, немало уродливых виконтесс избавились от жалких хвостиков волос, на которых держались их накладные косы.

В предместье Сен-Жермен только и говорили, что о герцогине де Ривас, в предместье Сент-Оноре все мечтали заполучить ее в гости, а на Шоссе-д’Антен знали назубок программу всех устраиваемых ею праздников.

Говорили о ней и в квартале Марэ.

Близко знакомые с герцогиней люди находили ее восхитительно остроумной. Всем несчастным людям была известна ее доброта.

Герцог де Ривас был еще молод и сказочно богат. Их брачный союз оставался недосягаемым для злословия и сплетен.

И только особо внимательные люди, профессия которых состоит в том, чтобы все замечать, время от времени отмечали на благородном и красивом лице блистательной, желанной и счастливой герцогини де Ривас следы грусти и тоски.

Но откуда брались эти следы? Еще недавно никто и помыслить об этом не мог. Повторяю, никто, даже мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан, горничные герцогини. Однако именно в день праздника произошел необычный случай, наполнивший радостью души обеих камеристок.

С той поры они неотступно следили друг за другом, и взаимная ревность, прежде не характерная для этих женщин, усиливалась с каждым днем.

Теперь их интересовало только одно: кто станет доверенным лицом герцогини – благородная камеристка мадам Дальмас или обладающая артистическим даром горничная мадемуазель Сюзан.

И ни одна из них не желала уступать.

Напрасно герцогиня, жизнь которой не сопровождалась никакими сплетнями, демонстрировала свое расположение обеим служанкам. Им это было безразлично, так как отныне обе считали работу у ее светлости непривлекательной.

Чтобы как прежде с восторгом исполнять свою работу при герцогине, им теперь требовалось лишь одно: чтобы герцогине было, что скрывать. Объяснялось это просто: роль приближенной якобы позволяет получать некие таинственные преимущества. В действительности же приближенная камеристка, собрав интимные сведения, рискует навлечь на себя большие несчастья.

Можно предположить, что раз мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан упорно не желали уступать друг другу, значит, действительно существовала какая-то тайна.

Вот, что было известно мадемуазель Сюзан и мадам Дальмас.

Вместе с герцогиней в Париж приехала ее подруга детства по имени Изабель, которая уже во Франции вышла замуж за атташе посольства. Изабель была дама светская, ее везде охотно принимали, причем главным образом из-за ее близких отношений с герцогиней. Утром того дня Изабель посетила герцогиню, но камеристкам так и не удалось подслушать их разговор. Они лишь поняли, что предыдущую ночь Изабель провела в особняке семейства де Буатрюдан, а также расслышали несколько имен: виконта Анри де Вилье, Джорджа Лесли и графа Альбера де Розена…

Мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан было знакомо только одно имя, а именно виконта Анри де Вилье. Он часто посещал особняк семейства де Ривас и даже, полагали камеристки, несколько раз безуспешно атаковал неприступное сердце герцогини. Он был красивым кавалером, но, как и прочие воздыхатели, был вынужден пойти на попятную.

Изабель покинула герцогиню в ранний час, после чего госпожа герцогиня еще не скоро встала с постели.

Когда же она появилась, Сюзан и мадам Дельмас сочли, что она очень взволнована и озабочена. Сюзан даже показалось, что она плакала.

В течение дня Изабель приходила еще два раза.

Госпожа герцогиня ни на секунду не забывала, что этим вечером в посольстве состоится большой праздник. Правда, за завтраком она ничего не ела, и господин герцог даже справился о ее здоровье.

Теперь каждая из камеристок не сомневалась, что закручивается какая-то интрига.

Всегда ведь все начинается именно таким образом!

И камеристки стали ждать. Обеих буквально колотило от нетерпения. Каждая чувствовала, что начинается захватывающая история, каждая была готова расстараться и сделать все возможное, чтобы не допустить соперницу к сокровенному.

У виконта Анри де Вилье был чудесный маленький грум. Он был старшим из шестерых детей бедной вышивальщицы, ослепшей от непосильного труда. Эту семью, дошедшую до крайней нищеты, в один прекрасный день посетил ангел. Герцогиня лично поднялась на чердак семиэтажного дома, где мадам Лемьер и ее дети страдали от голода и холода. После этого визита жизнь семейства резко переменилась. Хлеба в доме теперь было вдосталь, дочери вышивальщицы были устроены на работу, а мальчики пошли в школу. Виконт де Вилье пожелал присоединиться к этой благотворительной акции и пообещал старшему сыну, что обеспечит его будущее. Старшего сына звали Жан. Он полюбил герцогиню де Ривас так же сильно, как благочестивые итальянские дети обожают Мадонну.

В два часа пополудни явился Жан и попросил, чтобы его провели к герцогине. Сюзан и мадам Дальмас попытались не пустить его, но он сказал: «Меня ждут».

Поставили в известность герцогиню, и она приказала пускать мальчика при каждом его появлении.

Камеристки переглянулись.

– В добрый час! – сказала мадам Дальмас.

– Перед грумом господина виконта все двери открыты, – добавила Сюзан.

Минуту помолчав и пожалев, что открыла рот, Сюзан добавила:

– В конце концов, он протеже герцогини.

– Это ясно как день, – подтвердила Дельмас.

Герцогиня запретила тревожить ее, и маленький грум проговорил с ней добрых пятнадцать минут.

В шесть часов вечера он вновь пришел. Сразу после его ухода Сюзан вошла в комнату герцогини и увидела, что перо на письменном столе совсем мокрое от чернил. Герцогиня что-то писала.

Жан еще раз вернулся в десять вечера, и опять герцогиня что-то писала.

Камеристки сгорали от желания поделиться впечатлениями, но обе остерегались. Каждая думала: «Этот виконт поступил, как истинный мастер своего дела, взяв на службу маленького Жана».

В тот момент, когда герцогиня завершала туалет, маленький Жан явился в четвертый раз.

Камеристок, мадам Дельмас и мадемуазель Сюзан, попросили выйти, после чего каждая из них подумала: «Похоже, события разворачиваются слишком быстро!»

Страсть к общению с невиданной силой захватила госпожу герцогиню.

Камеристки изнывали от желания прислонить ухо к замочной скважине, но они слишком опасались друг друга.

Любому хозяину пришлось бы довольно туго, если бы между слугами не существовал ревнивый антагонизм.

– Ты передал письмо? – спросила герцогиня у грума.

– Да, мадам, – ответил мальчик.

– А что нового творится у твоего хозяина?

– Ничего… Правда, я узнал, что лакею дали указание в полночь пропустить в дом господина Джорджа Лесли.

– Чем занимался виконт между отбытием генерала и приходом господина Лесли?

– Он отнес в сад пистолет и карабин, а потом лег спать.

– А этот господина Бенуа… Ты когда-нибудь видел его у виконта?

– Никогда.

– Жан, дитя мое, – сказала герцогиня, – я очень благодарна тебе. Ты оказал мне сегодня очень ценную услугу, гораздо более ценную, чем та услуга, что я оказала твоей доброй матери.

– Моя мать сказала, – отозвался маленький грум, – что моя кровь и сама моя жизнь принадлежат госпоже герцогине.

На его честном и умном лице появилось выражение печали.

– Неужели ты считаешь, – встревожилась герцогиня, решившая, что она поняла, о чем подумал мальчик, – что я заставила тебя делать что-то нехорошее?

– Что вы! – воскликнул малыш. – В нашей семье все знают, что госпожа герцогиня святая!

Он запнулся, опустил глаза и вымолвил:

– Однако…

– Что однако?.. – повторила герцогиня.

Щеки и лоб ребенка стали пунцовыми.

Герцогиня сказала:

– Говори, Жан, я так хочу!

Тем не менее она тоже покраснела, и в ее глазах перестала светиться гордость.

– Я хотел попросить милости у госпожи герцогини, – пробормотал маленький грум. – Возможно, госпожа герцогиня знает, что у кого-то есть для меня работа…

– А в чем дело, Жан? Ты не доволен работой у виконта?

– Что вы, госпожа!.. Он очень добр ко мне!..

– Тогда в чем дело?

– Дело в том… Сегодня я пренебрег своим долгом в отношении виконта, мадам!.. Я полагаю, что больше не могу оставаться в его доме.

Герцогиня де Ривас протянула руку и привлекла его к себе.

– Жан, – тихо сказала она, – это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду… Ты и впрямь покинешь этого человека… У тебя благородное сердце, Жан… Я отправлю тебя учиться в коллеж… С сегодняшнего дня ты станешь моим сыном.

– Это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду…

Глаза ребенка наполнились слезами. Он казался скорее смирившимся, чем обрадованным.

Чем соблазнительнее были предложения, тем явственнее он ощущал угрызения совести.

– А теперь иди, – сказала герцогиня. – Твой хозяин выйдет из дома в полночь. Ты должен его сопровождать… Помни, что ночью ты должен будешь кое-что мне сказать, а я в ответ должна задать вопрос… Сделать это надо обязательно, даже если я буду окружена сплошными принцами!.. Иди, Жан, если бы ты был постарше, я открыла бы тебе свой секрет!

Оставшись в одиночестве, герцогиня долго сидела неподвижно, подперев лоб рукой.

Она была чрезвычайно бледна.

Ее глаза метали молнии из-под линии бровей.

Наконец она подняла голову и произнесла:

– Я права, я чувствую, что я права! Бог не наказывает любящие сердца, которым ничего не нужно на бренной земле… Я не стану его женщиной, потому что перед этим я умру… Но если рука убийцы отнимет его у меня, тогда я сама буду убивать!

Перед ней на столике стояло зеркало. Она взглянула на свое отражение и повторила:

– Я права!

Тем временем мадам Дельмас перехватила грума и сказала ему:

– Вы, господин Жан, стали настоящим мужчиной и пользуетесь большим доверием!

– Но вы должны хранить чужие тайны, господин Жан, – добавила Сюзан и, ей-богу, погладила его по подбородку.

Господин Жан с достоинством поклонился и исчез.

– Надо же, в таком юном возрасте! – прошептала мадам Дельмас и возвела глаза к небу.

Сюзан тут же подхватила:

– Госпожа герцогиня самолично пристроила этого херувимчика к виконту де Вилье… Вы ведь прочитали много романов, мадам Дельмас. Нет ли среди них такого, чье название…

– Вы имеете в виду роман «Графиня Гортензия и последствия добрых дел»?.. Вам бы только злословить, дорогая!

Но тут послышался звонок герцогини, и обе камеристки бросились в ее покои.

Госпожу герцогиню они застали радостной и спокойной.

– Мои волосы! – сказала она.

Не подумайте, что у герцогини внезапно отросли длинные волосы, об отсутствии которых мы не так давно горько сожалели. То, что она называла «волосами», представляло собой что-то вроде капюшона, сплетенного из тонких косичек, образующих своего рода сеть, в каждую ячейку которой был вставлен бриллиант.

Редкая мастерица способна сплести столь изысканное матово-черное кружево, гармонично смотревшееся на подкладке из темно-красного сатина.

Это было воистину роскошно, но совсем не шло госпоже герцогине де Ривас.

Некоторые утверждали, что им известна история этих «волос».

Говорили, что в юности госпожа герцогиня могла полностью завернуться в свои волосы так же, как египетская танцовщица-альма полностью заворачивается в свою тончайшую вуаль.

Но она дала обет, после чего ее обрекли на расставание с шевелюрой, ценившейся как величайшее божественное творение. Великолепная гора черных локонов пала на землю.

Влюбленный герцог де Ривас пожелал превратить эти волосы в реликвию. Так и появился капюшон, посредством которого аллегорически давали понять, что герцогиня шагает в оболочке из солнечных лучей.

Но в чем заключался ее обет?

Наконец госпожа герцогиня была готова и отправила служанку сообщить об этом герцогу.

В ту ночь в посольстве Бразилии только и говорили, что об историях, рассказанных накануне в особняке семейства де Буатрюдан. Госпожа маркиза была счастлива оттого, что вокруг нее постоянно слышались имена, которые, как она считала, в какой-то степени принадлежали именно ей, поскольку по Парижу их разнесли из ее собственного будуара. А как дивно звучали эти имена: француз Эдуар, граф Альбер де Розен, индеец Тоуа, Бенуа по прозвищу Могиканин, ирландец, скормивший путникам львиные бифштексы, Голден-даггеры, Уроженцы Соноры, и наконец романтическая донна Кармель, дочь алькальда, величественная красота которой осеняла романтические истории.

Задумчивая и молчаливая Элен неотступно держалась подле матери.

– И заметьте, – говорила маркиза толпившимся вокруг нее гостям, – что еще предстоит получить более точные сведения, ведь мы должны узнать настоящее имя этого жалкого француза… Представьте себе, это один из наших знакомых!.. Я содрогаюсь, когда вспоминаю, что не раз пожимала ему руку!.. Анри твердо обещал мне назвать его имя… Более того, – говорила она, напуская на себя таинственный вид, – граф Альбер де Розен находится в Париже… Что-то мне подсказывает, что мы еще встретимся с ним… К счастью, два человека готовы нам его представить. Это генерал О’Брайен и господин Джордж Лесли.

Тем, кто был не в курсе, охотно пересказывали эти истории.

Многие сомневались в реальности столь фантастических приключений, но один бесспорный факт держал всех присутствующих в напряжении.

Только что поступило сообщение, что граф де Розен покинул Балтимор, чтобы отыскать своего врага в Париже.

Только представьте себе: американская дуэль в департаменте Сена! Одна из тех диких битв, которым мы не перестаем удивляться, произойдет в Булонском лесу или на равнине Сен-Дени! Все это казалось невозможным, по крайней мере, почти невозможным.

Всем страшно хотелось стать свидетелями волнующего действа.

Вот если бы Розен и его противник получили разрешение префекта полиции и расклеили повсюду объявления, то можно было бы не сомневаться, что «весь Париж» гораздо охотнее помчался бы любоваться дуэлью на карабинах, чем на утомительный steeple-chase[50] в Круа-де-Берни!

Мы гарантируем, что трех тысяч экипажей, в том числе полутора тысяч фиакров и повозок, было бы достаточно, чтобы доставить к месту дуэли всех желающих.

Между тем все безуспешно пытались отыскать виконта Анри де Вилье, который был в курсе малейших деталей этого дела и этим в очередной раз подтвердил свою репутацию светского льва.

Но с еще большим старанием искали никому не известного Джорджа Лесли. Этот таинственный персонаж сам по себе вызывал огромный интерес.

Значительная часть «всего Парижа», заполонившая гостиные посольства, в полной мере испытала прежде неведомую жажду приключений. Политика и биржа были на время забыты.

Человеческим сообществам свойственны определенные наиболее часто употребляемые слова, отражающие самые распространенные мысли, терзающие то или иное сообщество. Понятно, что состав этих слов зависит от типа сообщества. Например, в собрании коммивояжеров самыми повторяемыми словами будут «товар» и «навязывать»; в группе артистов повторяются слова «вдохновение» и «ангажемент»; за столом у военных чаще всего звучат «офицер» и «тасуйте»; любимые слова в компании студентов – это «трубка», «курочка» и «Клара»; люди серьезные обожают произносить: «прибыль», «земельный кредит» и «осуществлять»; в стайке красивых женщин только и слышны: «Александрина», «господин граф» и «приличия»; на первом месте в словаре академиков: «молодой человек» и «в прежние времена»; на посту национальных гвардейцев чаще всего поминаются: «квинта мажор»[51] и «моя жена»…

Зато на территории посольства, несмотря на разнородный состав присутствующих, везде звучали одни и те же слова: «Золотые ножи»!

Все смолкли, когда в особняк посольства вошел виконт Анри де Вилье, одетый в костюм Голден-даггера, со знаменитым золотым ножом на шейной цепи. Вошел он в сопровождении Джорджа, на котором был костюм Уроженца Соноры из Сан-Фелипе.

Все смолкли, когда вошел виконт со знаменитым золотым ножом на шейной цепи

Виконт подвел Джорджа к герцогине де Ривас, которая стояла у входа во вторую гостиную. Герцогиня была без маски.

Все присутствующие обратили внимание на то, что бледная, как мраморная статуя, герцогиня приветствовала иностранца, лишь кивнув головой, но не произнесла ни единого слова.

Джордж сначала побледнел, а затем его лоб стал пунцовым.

Он пожал виконту руку и произнес: «До скорой встречи».

Анри же остался наедине с каким-то странным персонажем, который с момента появления виконта ходил за ним, как собака, и несмотря на маску явно опасался чьих-либо взглядов.