Придя в больницу утром, Нора сразу направилась в женское отделение в очередной раз проверить Лючию, ту самую, которой недавно сделали кесарево. Обнаруживать каждое утро, что бедняжка еще жива, было сродни чуду. Сестры уже открыли ставни, и Нора с другого конца палаты увидела, что рядом с ее пациенткой кто‐то есть. Девушка поджала губы и прищурилась. На прошлой неделе дела шли не так уж плохо, во всяком случае не настолько, чтобы доктор Маренко поручила заботу о Лючии другому доктору.

Теоретически лечащий врач может в любое время вносить любые изменения, которые он (или она, упрямо добавила Нора) пожелает, но большинство уважает традицию позволять студенту, первым взявшемуся за лечение, доводить дело до конца. Да и Перра, нынче входящий в руководство больницы, решительно отстаивал такой подход как полезный и для студентов, и для пациентов. Конечно, у каждого врача имелись свои любимчики, но в основном преподаватели были достаточно терпимы и давали шанс каждому ученику.

Замена Норы другим студентом незадолго до выздоровления пациентки стала жестоким и несправедливым упреком, который усугублялся тем, что исходил от женщины, которая могла бы стать ее союзницей.

– Ты забыла дорогу, Элеонора? – Сестра Мария Челеста нежно улыбнулась девушке, и Нора поняла, что замерла на месте, словно нежеланная гостья, между рядами кроватей, мешая Марии Челесте, державшей тяжело нагруженный поднос.

– Нет, я… – Нора замолчала, оторвав взгляд от мужчины, склонившегося над Лючией Сарни. Он стоял спиной, и лица его девушка не видела. – Давайте я помогу разносить еду пациентам, – предложила она.

– Ты очень любезна, – сказала сестра Мария Челеста. – Но мы уже управились. Лучше помоги синьоре Лангоне на пятой кровати. Доктор Берточчи назначил ей клизму с теплой водой.

Доктор Берточчи никогда не ставил назначенные им клизмы сам.

– Конечно, – согласилась Нора и пошла к шкафу за необходимыми принадлежностями.

Она была уже на полпути, когда мужчина у постели Лючии Сарни обернулся. Нора аж споткнулась. Это был даже не Умберто Сагезе, любимец всех профессоров: Маренко заменила ее Поцци, который всегда был худшим в группе. Нора проглотила жгучую обиду и с каменным лицом добралась до шкафа.

Впрочем, два дня спустя стало ясно, что Лючия умирает. Однако Нора была не так честолюбива или ожесточена, чтобы жаждать возмездия. Она считала себя куда более умелой и знающей, чем Бартоломео Поцци, но все же не настолько тщеславной, чтобы полагать, будто от ее усилий результат был бы лучше, к тому же доктор Маренко ясно дала понять, что помощь Норы не требуется. Вот она и держалась подальше, хотя часто посматривала в сторону Лючии.

Нора ощупывала вздутый живот девочки-подростка, когда к постели Лючии торжественно подошел священник. Взгляд Норы притягивало к этой сцене словно магнитом, хоть она старательно отводила глаза. Лицо у Лючии пожелтело и оплыло, как старый свечной огарок, глаза ее больше ничего не замечали вокруг. По бокам от священника, склонив головы, стояли две монахини, чьи облачения черной ширмой закрывали смертное ложе. Нора постаралась, чтобы никто из них не заметил ни ее, ни того, как неловко дернулись и сжались от сожаления ее руки. Это даже хорошо, что ее не позвали к постели умирающей. Невыносима была мысль, что Лючия в последней вспышке сознания узнает ее и вспомнит глупое обещание, что все будет хорошо и женщина сможет скоро вернуться домой.

Нора выпрямилась и убрала стетоскоп, снова сосредоточив все внимание на юной пациентке. Асцит. Кто‐то из студентов ошибочно принял круглый раздувшийся живот за беременность, но девочка поклялась, что если это зачатие, так только непорочное. И говорила правду. Нора нежно посмотрела на нее.

– У тебя в животе жидкость, и это можно легко вылечить. Будет даже не очень больно.

Глаза у девочки встревоженно забегали: видимо, «не очень» оказалось для нее понятием относительным.

– Кто‐нибудь из врачей снимет отек. – Нора решила не углубляться в тему.

Даже когда профессор Перра подтвердил диагноз Норы, похвалив ее умение простукивать, она не ощутила особого удовлетворения.

– Вот завтра сама и поможешь мне откачать воду, – распорядился Перра, наконец привлекая внимание Норы. – Для твоих сокурсников это будет полезная демонстрация.

Нора вскинула голову, опасаясь увидеть у него на лице насмешку. Но профессор добродушно улыбался, пристально глядя на мрачное собрание у кровати Лючии.

– Да, сэр. Почту за честь. – Ее иногда приглашали в составе небольших групп демонстрировать действие эфира, но ни разу еще не звали участвовать в публичных операциях. На подготовку оставался всего один день. Нора бросила взгляд на юбку. Вечером нужно будет погладить чистый фартук.

– Операцию назначаем на четыре часа, как раз после pausa pranzo, – распорядился профессор и ушел, оставив ее переваривать хорошие новости.

– Будет больно? – прошептала испуганно юная пациентка.

Нора покачала головой.

– Нет, и когда мы закончим, ты почувствуешь себя гораздо лучше. – Для предстоящей процедуры не требовался ни эфир, ни даже скальпель, и это был один из самых простых способов, которым хирург мог помочь больному. Нора ободряюще улыбнулась девочке, больше ничего не говоря, поскольку ее продолжала притягивать драма смерти Лючии, разыгрывающаяся совсем неподалеку.

Нора убрала ручку в свой коричневый саквояж, но не ушла из палаты, а приблизилась к сестре Марии Челесте.

– Разве мы совсем ничего не можем для нее сделать? – спросила она, кивнув в сторону Лючии.

Мария Челеста покачала головой.

– Доктор Маренко говорит, что органы уже воспалены. Сегодня вечером я отвезу в приют остальных ее детей.

– А муж… – Нора ужаснулась: она видела ужасные условия в приютах.

– Не может присматривать за малышами, пока работает. Он и так в основном милостыню просит.

Нора отпустила нижнюю губу, которую, оказывается, прикусила чуть не до крови.

– А ведь я обещала бедняжке, что все будет хорошо.

Сестра Мария Челеста улыбнулась. У нее было круглое лицо с бесцветными бровями и ресницами. Некоторые студенты называли ее клецкой, но сейчас это прозвище совершенно ей не подходило. Монахиня была абсолютно спокойна и уверена в себе.

– Так и будет. Лючия ведь получила отпущение грехов.

Рот у Норы скривился, и она отвернулась.

– Опирайся на веру. Тогда и не будешь так отчаиваться, – наставительно произнесла Мария Челеста и ушла, похлопав Нору по руке.

Хорас наставлял ее биться с болезнью за пациента, но не учил, как примиряться с Богом, если она проиграет битву. Нора с горечью вздохнула: ей казалось, что она через всю палату ощущает жар, которым пылает Лючия.

После ужина девушка снова прокралась в палату, и сердце у нее замерло, когда она вгляделась в вечерние тени. Гора одеял успокоила ее, дав понять, что кровать Лючии еще не опустела. Ничто так не удручало, как ровное, гладкое одеяло там, где еще недавно лежал пациент. Нора тихонько пробиралась вдоль кроватей, осторожно ступая по кафельному полу. В темноте видны были глаза еще не спящих пациентов, следивших за ней.

Нора потянулась за картой Лючии, поднесла ее к свече и принялась просматривать мрачные записи, сделанные в начале этого дня, затем в предыдущие, перелистывая страницы назад и отслеживая состояние больной в обратном порядке, от нынешнего предсмертного к тяжелому, потом к слабости, а затем просто к усталости.

«17 авг. 13:00 – Одышка. Пульс падает. Назначена 1/6 драхмы нашатырного спирта».

– Осталось недолго, – раздался горький голос.

Нора обернулась. Позади стоял Бартоломео Поцци, скрестив руки на груди, с хмурым выражением лица.

– Я знаю. – Она видела достаточно смертей, чтобы не сомневаться в этом. Лючия была истощена, бледное лицо блестело от пота, открытые глаза потухли и смотрели в никуда. На голос Поцци больная не отреагировала.

– Еще одна черная метка для меня. Зато вы ни одного балла не потеряете. – Отвращение в голосе сокурсника задело Нору.

Она помолчала, вспомнив, как опустошен был Дэниел, когда его пациентка умерла от заражения крови после небольшой операции на пальце.

– Лучшие врачи, которых я знаю, ненавидят терять пациентов, но им все равно достаточно часто приходится проходить через это.

– Не надо утешений. Я точно знаю, что мне такого не простят. Поэтому чем раньше уйду, тем лучше для всех. – Его худые плечи слегка приподнялись, отчего криво завязанный галстук перекосился еще больше.

Нора облизнула губы.

– Ну, вашей вины здесь нет.

Он невесело рассмеялся.

– Все равно ничего хорошего. Но не будь я безнадежен, мне бы и пациентов доверяли небезнадежных. – Он не сводил глаз с Лючии. – А так… В этом месяце я подписал восемнадцать свидетельств о смерти.

Нора не дружила ни с кем из сокурсников, а Поцци обычно держался с ней так же скованно, как и остальные, но от его признания сердце у нее сжалось от жалости. Столь тяжелые поражения любому нелегко выдержать, а уж тем более такому юному студенту, почти мальчику.

– Вы вовсе не безнадежны. Наоборот, очень даже перспективны. Ведь стипендию‐то выиграли, – попыталась она утешить парня, надеясь, что после вчерашнего экзамена по микроскопии его этой стипендии тут же и не лишили.

Поцци поморщился.

– Меня сюда отправил его светлость герцог Модены, оказав милость моей семье. Когда отец умер… – Он замолчал. – Я самый старший и единственный, кто любит читать. Сестра, правда, тоже, – закончил он с несчастным видом.

– Вы не потерпите неудачу, – заверила Нора, отчаянно надеясь, что это обещание не станет очередной ошибкой. – Семья ведь рассчитывает на вас, верно? – Едва дождавшись виноватого кивка Бартоломео, она продолжила: – Конечно, некоторым из нас труднее. Я почти десять лет посвятила изучению анатомии. Умберто Сагезе обучал дядя. А ваш отец…

– …Был клерком, – подтвердил Поцци. – Я скальпеля и в глаза‐то никогда не видел, не говоря уже о том, чтобы в руках держать. А потом… – Он опустил подбородок. За первую неделю лекций по анатомии юноша дважды падал в обморок, но это было почти год назад. С тех пор он притерпелся. – Ну, да вы и сами помните. Я знаю, вы отслеживаете каждую мою ошибку.

Нора побледнела.

– Не именно вашу. Я записываю результаты всех случаев, включая и свои. Откуда вы знаете, что я отслеживаю количество смертей? – поинтересовалась она, желая увести разговор от неудач собеседника. Вообще‐то ей даже нравилось заниматься такими подсчетами, но теперь они вдруг показались мелочными.

Поцци растерянно взглянул на девушку.

– Сагезе увидел в вашей тетради. Вы ее оставили рядом с саквояжем, когда оперировали Лючию.

– Он рылся в моих записях?

– Он не хочет, чтобы вы его победили, – пожал плечами Поцци.

Нора хмыкнула: какая уж тут победа. Слишком многие преподаватели не любят студенток, чтобы допустить такое. И все же…

– Он и правда обеспокоен?

– Все обеспокоены, – скривился Бартоломео. – Вы же провели вскрытий больше всех. Когда Перра вручит свою премию…

– Другие профессора ни за что не согласятся отдать премию мне, да и я в любом случае не позволила бы себе ее принять. И без того все кругом считают, что я сюда по блату пробралась, – заявила Нора. И, помолчав, добавила: – Мне бы хотелось помочь Лючии.

Подбородок женщины задрожал, а голова слабо склонилась набок.

– Ее муж недавно приходил. Тогда она была поспокойнее. Боюсь, боли у нее становятся сильнее, – пояснил Поцци. – Вот почему я все еще здесь. Дважды пытался напоить ее опиумом, чтобы она могла хотя бы спокойно отойти, но оба раза ее вырвало.

Значит, Поцци сам переодел умирающую в чистую ночную рубашку и поменял простыни.

– Я могла бы дать ей небольшую дозу эфира, – предложила Нора. Четырех минут под ингалятором будет достаточно, чтобы боли прошли и Лючия уснула. – Вы мне поможете?

Напряженное лицо юноши немного расслабилось.

– С величайшей благодарностью, синьорина…

– Называйте меня просто Биди, – быстро сказала Нора. – Я бы предпочла, чтобы ко мне обращались как к остальным.

Он скорчил гримасу.

– Биди – это как‐то…

– Ну тогда Элеонора. – Так ее называл Перра, почему бы и Поцци не делать то же самое. Они в больнице, а не на званом ужине. У них с Дэниелом и Хорасом было принято обращаться друг к другу без пошлой подчеркнутой любезности, и Норе не хватало строгой учтивости близких – хоть и не так сильно, как их самих.

– Элеонора, – кивнул Поцци. – Замечательное имя.

Пусть и не Нора, но уже чуть ближе к дружескому обращению.