Дэниел шагал по длинному коридору первого этажа лондонской больницы Святого Варфоломея, отвечая на почтительные поклоны проходящих мимо студентов коротким кивком и дружелюбной улыбкой. Цену уважения он знал лучше любого другого врача. Полтора года назад ему здесь были вовсе не рады и уволили с позором после того, как он не выполнил распоряжение руководителя хирургического отделения. Теперь Гибсон вел собственную палату, сорок коек в два длинных ряда, правда, детскую – не самое желанное назначение, но Дэниел считал, что ему повезло хотя бы вернуться в больницу. Чего бы хирург ни достиг в частной практике, его репутация страдает, если он не работает еще и в официальной медицине.

Дэниел вошел в палату, разминая ноющую слева шею. Впрочем, усталым мышцам до отдыха было еще далеко, поскольку к нему уже спешил молодой медбрат.

– Что у нас сегодня? – спросил Гибсон, снимая пальто. Он намеревался приехать еще час назад, но пришлось задержаться в лечебнице Хораса Крофта: операция по удалению камня из почки затянулась.

– Так круп у нас, – ответил Джефферс с неповторимым заокеанским бостонским акцентом. – Девочку привезли нынче днем, состояние очень плохое. Кажется…

Вот в чем проблема Джефферса. Он по-прежнему слишком робок, хотя, несколько месяцев проработав при Дэниеле одним из трех санитаров, мог бы уже и похрабрее стать.

– Показывай, – прервал его Дэниел, морщась от боли в шее, пока вешал пальто на вешалку.

Все койки в палате были заняты.

– Ее в конце коридора устроили. – Джефферс указал на наспех сооруженную ширму.

Дэниел вопросительно поднял бровь.

– Сильно кашляет, – объяснил медбрат. – Но она не одна, за ней другой санитар наблюдает.

– Дай-ка я гляну. – Еще на полпути к палате Дэниел услышал хриплый лай, три раза подряд, который сопровождался высокими, тонкими хрипами. Кашель был типичен для крупа или ларингита, но эти хрипы…

– Она все время затрудненно и со свистом дышит? – уточнил он.

– Да, но не так сильно, – признался Джефферс.

Дэниел побежал. Обогнув ширму, он увидел, что девочка с мокрыми от пота косами сидит на кровати, пытаясь отдышаться между приступами надрывного, выворачивающего наизнанку кашля, а обезумевший от страха санитар размахивает у нее под носом нашатырем.

– Цвет лица… – Гибсон осекся, потому что уже сталкивался с подобными случаями. Удушье развивалось очень быстро. Джефферс не мог этого знать. И все же… – Тебе следовало послать за мной, – прорычал Дэниел, роясь в саквояже.

– Вы оперировали мистера Кавендиша, – оправдывался Джефферс. – Я не хотел…

Дэниел тихо выругался. Хоть опыта у Джефферса маловато, в медицине он разбирается достаточно хорошо. Для хирурга платные пациенты всегда на первом месте. А тому, кто пытается жить на одну больничную зарплату, остается уповать на Бога.

– Кавендишем мог заняться и кто‐нибудь другой, – пробормотал Дэниел, обращаясь не только к себе, но и к Джефферсу. – Отойди, пожалуйста.

Медбрат убрал флакон с нашатырем. Гибсон взял деревянный стетоскоп и наклонился к девочке, но новый приступ кашля заглушил любые звуки, которые он рассчитывал услышать.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – улыбнулся он больной с уверенностью, которой не испытывал, но надеялся смягчить ужас в остекленевших глазах. Лицо пациентки побагровело, каждый вдох давался с невероятным трудом. Лет девочке было семь-восемь, не больше, щеки пухлые, ноги-руки крепкие. До этой болезни она была вполне здоровым ребенком. – Где ее мать? – спросил Дэниел, болезненно осознавая, что вместо мольбы и отчаяния в голосе чувствуется только пустота.

– Круглая сирота. С ткацкой фабрики.

Значит, лечение оплачивать некому. Вот почему ее положили в самый дальний угол.

Дэниел подождал, пока кашель чуть стихнет и перейдет с верхушек легких в гортань, при этом его собственное горло сжалось от высокого, напряженного звука, с которым воздух отыскивал почти несуществующий выход наружу.

– Не сдавайся, – сказал он девочке.

– Хотите, принесу еще ментолу? – предложил Джефферс.

Дэниел покачал головой, сжимая в руке тонкий скальпель. Для ингаляций уже поздно. Ребенок умирает от нехватки воздуха.

– Лучше приготовь канюлю [6].

Джефферс тут же повиновался, вытащил стальную дыхательную трубку и завис рядом с Гибсоном.

Когда Дэниел учился в Париже, один из его учителей много раз пытался проделать такую манипуляцию во время особенно серьезной вспышки заболевания верхних дыхательных путей среди детей города.

Все двадцать заболевших погибли.

«От лихорадки, а не от удушья», – напомнил себе Дэниел, хотя так было лишь в двенадцати случаях. Слишком многие скончались во время или сразу после процедуры. Он сам в течение получаса поддерживал искусственное дыхание шестилетнему мальчику, надеясь оживить его после того, как трахею очистят от скопившейся слизи и пленок и поставят стальную дыхательную канюлю.

– Продолжай дышать, – велел он девочке и выразительным кивком дал понять санитару и Джефферсу, что рассчитывает на силу их рук: им следовало держать пациентку как можно крепче. Между тем у нее уже заметно напряглись мышцы шеи, вены вздулись, лицо потемнело, а грудь начала судорожно вздыматься. Заметив опасные симптомы, Дэниел запрокинул девочке голову, защипнул складку кожи и быстрым движением скальпеля сделал продольный разрез. Девочка брыкалась и билась, но к этому времени еще один санитар навалился ей на ноги, и она успела лишь оттолкнуть врача на полфута назад. Он снова шагнул вперед и твердой рукой удлинил разрез.

– Делаем верхнюю трахеостомию, – пояснил он сквозь стиснутые зубы, чтобы расслышал Джефферс, – рассекаем первые трахейные кольца… – Дэниел нащупал хрящ, который сопротивлялся проникновению, потом нашел нужное место, где мягкие ткани поддавались. Чуть нажал скальпелем и проколол. – Оттягивай перешеек щитовидки… кровь губкой вытри. – В Сорбонне врачи протыкали трахею просто пальцем, как тонкий ломтик говядины, но все отверстия делались наугад. Сейчас же грудь девочки вздулась, словно вспучивающееся море, и Гибсон моментально вставил канюлю в нужное место.

Девочка перестала брыкаться и открыла рот, не осознавая, что теперь глотает воздух отверстием в горле.

– Как только цвет лица у нее станет получше, мы удалим мешающие выделения, – пообещал Дэниел, вытирая пот со лба, – а сейчас нужно следить, чтоб она не попыталась вытащить канюлю. Наложите вокруг повязку, чтобы кровь не попала в рану и не спровоцировала пневмонию.

Джефферс кивнул, глаза у него расширились.

– Как вы… – Он поперхнулся, сморгнул и начал снова: – Как вы молниеносно управились, доктор Гибсон, прямо в мгновение ока. – Поняв, что лепечет, словно первокурсник в первый день, он сглотнул и покрылся румянцем.

– При трахеостомии значение имеет каждая секунда, – наставительно произнес Дэниел. – Несколько раз посмотришь, как это делается, а потом и сам попрактикуешься… – Больше он не мог ничего сказать, во всяком случае не сейчас, когда пациентка еще лежала между ними, а санитары по-прежнему удерживали ее. Он обратился к девочке: – Они тебя отпустят, если пообещаешь не дергаться и не тревожить шею. Знаю, ты ужасно напугалась, но это был единственный способ дать тебе возможность дышать. Полежи немножко, – и он быстро сжал ей руку.

Слезы еще текли по щекам девчушки, но плакать она перестала, испытывая огромное облегчение оттого, что может снова набрать воздуха в легкие. Дэниел кивком велел санитарам отпустить ее. Через некоторое время предстояла неприятная задача: очистить горло больной от липкой массы, которая его закупоривала. Чтобы пациентка не сопротивлялась, неплохо бы использовать эфир, но для этого придется маску с ингалятора снять, а трубку надеть на трахеотомическую канюлю, вот только диаметр у них разный, к тому же рот и нос девочке нужно заткнуть, чтобы эфир попадал в легкие, а не выходил в окружающий воздух…

– Горло нужно прочистить как можно быстрее, – заявил Дэниел, качая головой. На прошлой неделе медбрат упал возле стола, надышавшись эфиром, вытекшим из неплотно прилегавшей маски пациента. Импровизировать на ходу, когда в этом нет острой необходимости, не самая лучшая идея.

Он достал часы и принялся отсчитывать секунды, наблюдая, как меняется цвет круглых щечек девочки.

– Когда она заболела?

– Температура поднялась два дня назад, но кашель открылся только к середине ночи. А когда он стал крупозным, ее привезли сюда, – ответил Джефферс.

Дэниел нахмурился. Круп и ларингит были обычным явлением. Он наклонился над ребенком, держа в руках стетоскоп. Сначала девочка вздрогнула, но потом расслабилась, поняв, что у него в руках нет ничего острого. Когда кашель утих и удушье прошло, стало ясно, что легкие чистые.

– Я не прослушиваю у нее никакой пневмонии, – уверенно заявил Гибсон. Джефферс улыбнулся, и поэтому Дэниел не стал ему говорить, что недостаток жидкости в легких только усилил его опасения.

Мудрые врачи не тревожат коллег и пациентов догадками.

Но четверть часа спустя, когда санитары снова прижали плачущего ребенка к кровати и Дэниел пинцетом нащупал серые пленки, облепившие горло, стало понятно, что его подозрения верны.

– Это?..

Гибсон кивнул. Хоть излишняя робость и мешала Джефферсу, он был на удивление начитанным для второкурсника.

– Мои французские преподаватели называли такой круп, при котором образуются плотные серые пленки, дифтерией.

Глаза Джефферса и без того уже были распахнуты слишком широко, поэтому раскрыть их еще больше не получилось. Он сглотнул.

– Я слыхал об этом заболевании, которое называют злокачественным крупом. – Он понизил голос. – А еще его кличут душителем детей.

Дэниел бросил взгляд на пациентку, с которой закончили возиться и она снова лежала спокойно. Пока.

– Может, все же скарлатина, – с надеждой предположил Джефферс.

– Я не вижу сыпи, – тихо возразил Дэниел. Девочку, конечно, проверят, но…

Джефферс заговорил еще тише:

– Я видел статьи об эпидемии злокачественного крупа, которая случилась в Новой Англии более ста лет назад.

Дэниел этих статей не читал и об эпидемии не слышал, но понимал, почему Джефферс продолжал шепотом и почему на его бледном лбу выступил пот.

– В отчетах говорилось о сорокапроцентной смертности. Были семьи, потерявшие трех или четырех детей, а то и всех.

Гибсон кивнул. Он решил умолчать о тех двадцати случаях в Париже.

* * *

Нора шла по коридору, прижимая к груди портфель. Известных английских университетов она никогда не видела, но трудно было себе представить, что они могут соперничать с Болонским. Перед ней в бесконечную даль уходил коридор, пол которого был выложен красной и серой плиткой. Стены и сводчатый потолок украшали таблички, щиты и картины, сплошь позолоченные и ярко раскрашенные. Поскольку большинство преподавателей и студентов еще наслаждались pausa pranzo, или обеденным перерывом, здесь было безлюдно. В библиотеку, опустив плечи, прошел профессор в университетской мантии, которая подчеркивала сутулость, и девушка снова осталась одна.

«Не помешает спросить», – напомнила она себе.

И направилась в анатомический театр, где, как она и надеялась, профессор Перра готовился к дневной лекции под бдительным оком стоявших в конце зала spellati [7]– темных деревянных статуй, изображающих людей без кожи. Перра был поглощен изучением заспиртованного образца легкого, но стоявший рядом студент при виде Норы поднял голову.

Девушка церемонно опустила подбородок в знак приветствия.

– Добрый день, профессор. Добрый день, Поцци. – Большинство студентов-медиков звали друг друга просто по фамилиям, но она спустя год так и осталась для всех синьориной Биди. Что не мешало ей самой обращаться к парням неофициально. Пусть они считают ее чужачкой, но в учебе‐то она от них ничем не отличается, а уж упрямства настоять на своем у нее хватит.

Поцци, высокий, с непомерно длинными руками и ногами, нескладно болтающимися в разные стороны, поклонился девушке как знакомой. Улыбка Норы стала натянутой, но затем снова смягчилась, когда Перра приветствовал ее дружелюбным кивком.

– Элеонора, что привело тебя сюда так рано?

– Я надеялась поговорить с вами.

Из Лондона они плыли на одном корабле, и с тех пор у профессора появилась привычка называть ее по имени. Поскольку было хорошо известно, что именно Перра помог ей поступить в университет, никто не удивился, решив, что он, должно быть, друг ее семьи, вроде названого дяди. Нора не раз замечала, как Сагезе кривил губы, когда Перра обращался к ней на лекциях или во время больничных обходов.

– Если, конечно, вам нетрудно, сэр, – добавила она. Обращаться к профессору стоит повежливее и поосторожнее, дабы Поцци не вздумал пустить сплетню, будто Перра оказывает ей протекцию.

– Нисколько. – Перра повернулся к Поцци: – Бартоломео, прошу меня извинить, но придется нам прерваться. Остальное я объясню на лекции. А ты предварительно изучи как следует камеры сердца.

– Хорошо, профессор. – Темные волнистые волосы Поцци давно нуждались в стрижке, а под глазами лежали тени. Кое‐то из студентов поговаривал, что беднягу грозятся лишить стипендии и выгнать из университета. Нора подождала, пока он поднимется по лестнице, пересечет галерею и выйдет за дверь.

– Я…

Перра покачал головой.

– Этот парень мог бы преуспеть, но потерял уверенность в себе.

– Такое нередко случается, сэр, когда слишком многое висит на волоске, – заметила Нора.

– Верно. – Перра оглядел ее с легкой улыбкой. – Так что тебя беспокоит?

Он всегда был добр к ней. Мог отказать в просьбе, но никогда не стал бы смотреть на нее свысока, как доктор Магдалина Маренко.

– Речь о моем экзамене, – пояснила Нора, стиснув руки, чтобы не теребить темно-синюю юбку.

– Ты слишком рано забеспокоилась, – отмахнулся Перра. – И преподаватели хорошо о тебе отзываются. Когда придет время…

– Вот об этом я и хочу поговорить, – решительно прервала его Нора, покраснев от собственной дерзости. – Я хотела бы сдать экзамен пораньше.

Пера взял одну из булавок и отметил пятно другого цвета на поверхности легкого, до жути похожего на черные легкие британских шахтеров.

– Твое рвение – палка о двух концах, – нахмурился он, осторожно приклеивая квадрат белой бумаги ко второму пятну. – Да, ты страстно хочешь получить степень, но ведь сама же знаешь: поспешишь – людей насмешишь. Приобретая нужные знания, не стоит пороть горячку. Да и на снисхождение от профессоров на экзамене можешь не надеяться.

Нора кивнула. На защите диссертации студентов нещадно гоняли по всем возможным темам. А когда в последний раз диплом получала студентка, ее донимали разнообразнейшими вопросами на целый час дольше прочих, но она каким‐то чудом выдержала испытание.

– Ты не можешь позволить себе ошибиться, Элеонора, – подчеркнул Перра. – А судить тебя будут много строже, чем остальных.

– Да уж знаю, – согласилась Нора, не отрывая взгляда от белой бумаги на фоне фиолетово-серой плоти. Ей хотелось поделиться с Перрой, как она тоскует по близким, как болит душа при мысли о доме, но профессор, скорее всего, сочтет ее слабой и сентиментальной.

Непроницаемый взгляд Перры скользнул по ее лицу.

– Ну, здесь ведь не так уж и плохо, не правда ли? Да и ты очень неплохо постаралась. Уж получше многих. – Его взгляд метнулся к двери, и Нора поняла, что он думает о Поцци.

– Так ведь ему еще и двадцати нет, – заметила она.

Перра пожал плечами.

– Но Бартоломео пора браться за ум и учиться всерьез. И тебе, кстати, тоже. Вот уж не думал, что ты отнесешься к практике так легкомысленно. – Он отвернулся от нее. – Признаюсь, я разочарован.

У Норы сдавило грудь, захотелось где‐нибудь укрыться. Девушка, запинаясь, начала отвечать, с трудом ворочая отяжелевшим вдруг языком:

– Прошу прощения, сэр. Я вовсе не хотела, чтобы вы думали… – Нора отогнала некстати нахлынувшее воспоминание о том, как Дэниел осторожно двигал ее пальцами, показывая, под каким углом лучше всего обнажать подреберный нерв. Она сжала руки, чтобы кончики пальцев перестало покалывать. Как же сейчас не хватает союзника! – Я надеялась, что вы верите в мои силы. – Нора говорила тихо, глядя в пол, но с некоторой ноткой раздражения, заставившей ее саму покраснеть. – Я хорошо училась. И даже брала дополнительные уроки у доктора Вентуроли и сестры Мадонны Агнес.

Сестре, известной своей работой в аптеке приюта, должность в университете не предложили, но выдали лицензию на изготовление лекарств, и благодаря фармацевтическому опыту у нее появилось несколько частных студентов.

– Ты справляешься на удивление хорошо, – признал Перра. – И твои демонстрации действия эфира вызывают у моих коллег большой интерес.

– Я с детских лет помогаю при вскрытиях. А в нашей лечебнице ассистирую с четырнадцати. – Некоторые ее однокурсники пришли в университет, ни разу не держа в руках скальпель или стетоскоп. – Я не стану рисковать своим шансом получить степень, – заверила профессора Нора, – она для меня слишком важна. Но если работать еще усерднее, то, думаю, через полгода я уже буду готова.

Перра прищурился, размышляя.

– К экзамену на степень, пожалуй, да. Но тебе, конечно, придется остаться еще как минимум на год, чтобы набраться практического опыта. Только после этого ты сможешь рассчитывать, что попадешь в список врачей и хирургов, которым дадут лицензию и разрешат практиковать в Болонье.

Нора не ответила, а грудь сжало, словно до предела заведенную пружину в часах, профессор же нахмурился еще сильнее. Когда он снова заговорил, его голос звучал тихо и мрачно.

– Но, я полагаю, ты намерена вернуться к своему молодому человеку в этот ужасный английский климат.

Нора поежилась от обиды и досады, что подводит единственного преподавателя, который в нее верил, и едва не отказалась от своей просьбы.

– Для меня было бы честью работать рядом с вами, профессор, но доктор Крофт с нетерпением ждет меня дома.

– Он полагает, что другие английские врачи позволят тебе воспользоваться степенью хирурга?

– Мы на это надеемся. Как только я докажу свою квалификацию, не будет никаких логических причин, по которым мне… – Нора запнулась: у английских медицинских правил не было ничего общего с логикой.

Перра некоторое время пристально смотрел на девушку, а затем одарил ее небрежной улыбкой, лишь подчеркнувшей печаль в его глазах.

– Если ты так решительно настроена, то мешать тебе я не могу, не имею права. Но придется регулярно встречаться со мной для частных уроков, как Поцци. Каждую неделю.

– Так вы поможете? – спросила Нора, осмелившись наконец взглянуть профессору прямо в лицо.

– Ну, я же сам рекомендовал тебе учиться здесь и не допущу, чтобы ты потерпела неудачу. – Он прикрыл сморщенные легкие льняной салфеткой и повернулся, словно хотел что‐то сказать, но ограничился лишь небрежным: «Ладно», брошенным рассеянно и без уверенности. Профессор погрузился в молчание и остался стоять к ней спиной, а Нора, тоже не говоря больше ни слова, развернулась и вышла из комнаты. Радость от полученного разрешения сменилась смутным предчувствием беды, тлеющим в животе, словно незатушенный костер.

* * *

Вечером лекции затянулись допоздна и закончились к тому времени, когда на небе ярко засияла полная луна, прогнав долгие летние сумерки. Нора, вернувшись домой, удалилась к себе в комнату, чтобы воспользоваться редкой минутой уединения и просмотреть свое письмо Дэниелу, пока миссис Фиппс на балконе беседует с хозяйкой дома. Сквозь тонкие стены Нора слышала их спотыкающуюся болтовню, когда дамы обменивались накопившимися за день сплетнями, которых у синьоры Карничелли всегда было в изобилии. Миссис Фиппс с трудом овладела итальянским языком в той степени, чтобы ее хоть как‐то понимали, и ее неловкие фразы обычно прерывались смехом и поправками синьоры. Нора улыбнулась, перечитывая строчку, и представила, как Дэниел роется в итальянском словаре, ища перевод выражения languire di desiderio, и как краснеет, увидев, что это означает «изнемогать от желания».

Девушка рассеянно постучала пальцем по листку. Внизу еще оставалось место на постскриптум. Если написать, что она намерена поторопиться с учебой, мужчины обязательно решат, будто она непременно вернется раньше, и примутся ждать. А вдруг через полгода она провалит экзамен или его придется отложить… Близкие тогда будут разочарованы, а ей станет вдвойне тяжелее.

Перо в чернильнице трепетало, словно насмехаясь над ней. Неужели она действительно верит, что способна на такой шаг, если сейчас не в состоянии даже перенести свое решение на бумагу?

«А зачем, собственно, делиться с Дэниелом своим намерением? Он же ничем не поможет, только нервничать будет», – сказала Нора себе. Она ведь просто убедила Перру позволить ей попробовать, только и всего. Посвящать в свои планы Дэниела и вовсе казалось дурной приметой. Лучше потом удивить возлюбленного хорошими новостями, чем разочаровать плохими.

Девушка откинула с лица распущенные волосы, достала перо из чернильницы и добавила всего одно предложение: «При первых признаках стенокардии дай Хорасу драхму салицина и положи рядом какой‐нибудь образец поинтереснее, чтобы он пару часов спокойно посидел на месте».

Потом она запечатала письмо и положила в саквояж, чтобы завтра по дороге в больницу занести на почту.