После смерти Поцци в университете, казалось, потемнел даже воздух. Когда Нора вошла в анатомический корпус, студенты сбились в мрачную, бесцветную массу, голоса приглушены, головы опущены к навощенному полу. Даже те молодые люди, которых она считала слишком высокомерными и бессердечными и никогда не обращала на них внимания, облачились в траур в память о славном товарище. Она пробиралась между сокурсниками, ощущая пустоту у своего локтя, где юноша обычно щебетал без умолку. Нора была благодарна студентам за темные одежды и строгие лица: без этих видимых границ между настоящим и прошлым ей было бы трудно держаться.

На лекции по фармацевтике сестра Мадонна Агнес, обычно лаконичная и невозмутимая, долго стояла, молча блестя увлажнившимися глазами, прежде чем прокашляться и начать.

Нора была раздавлена. Опустив голову, она отстраненно наблюдала, как слезы размывают записи о дигиталисе и амилнитрате. Когда зазвонили церковные колокола, оповещая о pausa pranzo, девушка, спотыкаясь, вышла в коридор, онемевшая и оцепеневшая, полуослепшая от рези в глазах.

– Элеонора. – Голос Перры теплом окутал ее шею, и она почувствовала, как рукам вдруг стало легко, когда профессор забрал у нее увесистые учебники. – Мы оставим эту тяжесть в моем кабинете и поедем кататься.

Девушка собиралась ответить, уверенная, что вот сейчас подберет нужные слова и должным образом их оформит, но реплики рассыпа́лись прежде, чем она успевала придать им хоть какой‐то смысл и порядок.

– Твой доктор Крофт прописывает ежедневные прогулки почти всем пациентам, верно?

Нора кивнула. До чего же она тосковала по «своему» доктору Крофту, как выразился Перра. Ведь вместе с Хорасом рядом был бы и Дэниел, и она могла бы открыто плакать и выплескивать на него свою боль, отогреваясь у его сильной и щедрой души. Поцци ему понравился бы. При этой мимолетной мысли на нее опять нахлынула волна душевной муки, от которой перехватило дыхание.

Перра передал книги другому студенту, велев отнести к себе в кабинет, а сам взял девушку под руку и повел к своему экипажу. Она забралась туда, радуясь затененным уголкам, где ни один прохожий не увидит ни ее саму, ни ее страданий.

– Вчерашние похороны явно дались тебе тяжело, – без обиняков заявил Перра, когда экипаж тронулся. – Это ведь совсем не похоже на ваши английские обычаи.

Несмотря на все переживания, у нее вырвался иронический смешок. В Англии женщины вообще редко ходили на похороны. Здесь же Нора отправилась в церковь и видела, как раскачивается и бьется в рыданиях мать Поцци, а сестра закрывает ладонями лицо и никто не пытается их успокоить. И объяснить, что горе – очень личное и слишком святое чувство, чтобы вот так выставлять его напоказ всему белому свету.

– Я знаю, в твоих краях не принято делать многое из того, что в обычае у нас, – тепло продолжил Перра. – Эти похороны стали для тебя, пожалуй, одним из самых важных уроков на сегодняшний день. Каждую боль, Элеонора, необходимо прочувствовать, прожить.

Девушка подняла на него покрасневшие глаза: профессору удалось ее заинтересовать, хотя она заранее отвергала любые его утешения.

– Ты можешь прятать боль подальше, подавлять ее, откладывать, позволить ей осесть артритом в суставах или холестерином в артериях сердца, но придет момент, и приступ все равно тебя настигнет. И тогда боль нахлынет, затопит и захватит тебя всю, как бы долго ты ее ни сдерживала. – Руки Перры, единственное, на что она могла смотреть, призывно раскрылись, пальцы гибко шевелились, уговаривая, задабривая, умоляя.

И вдруг Нора услышала Поцци, увидела, как он очень серьезно смотрит на нее своими глазами-вишнями: «Ты поступаешь неправильно».

Если бы она заговорила, если бы пошевелилась, этот образ разбился бы вдребезги. Пришлось бы поднимать голову и вопить во все горло, как мать Поцци, а от этого стало бы только больнее. Они ехали молча, экипаж трясло, Нору кидало из стороны в сторону, потому что она отказывалась хвататься за ручку или ремень: не из каприза, нет, просто ей необходимо было крепко прижимать руки к туловищу, чтобы сохранять хоть какое‐то спокойствие. Девушка, словно в тумане, наблюдала за проносящимся мимо пейзажем, смутно осознавая, что ее куда‐то везут, и совершенно не заботясь, куда именно. Когда экипаж остановился, она увидела только холм и траву, пожелтевшую от ноябрьского холода.

– Давайте-ка пройдемся, синьорина. – Перра взял ее за руку и вытащил из полумрака кареты. Ветерок, свободно гулявший над вершиной холма, плотно прижал шерстяные юбки к ногам, и это прикосновение было похоже на мимолетные объятия. Держа Нору под руку, Перра повел ее через высокую траву. Внизу, вдалеке, вдоль дороги выстроились каменные дома, а на полях паслись пестрые коровы. Справа в общем пейзаже выделялся чахлый виноградник, лозы беспорядочно свисали с натянутых для поддержки веревок.

Нора вздрогнула при воспоминании.

– Когда умерла моя пациентка, которой делали кесарево сечение, Поцци звал меня съездить на виноградник. – Девушка старалась говорить ровно и радовалась, что голос не дрожит, хоть и звучит безжизненно. – Говорил, это за городом и нам нужно выпить как следует и обо всем забыть. А я отказалась.

Перра ласково улыбнулся, устремив взгляд вдаль.

– Почему же ты не приняла его приглашение?

Нет. Это должно было оставаться известным только ей. И она промолчала, прикусив щеку зубами.

– А ведь он тебя любил, – заявил профессор, не дождавшись ответа.

– Возможно, он сам так считал, – согласилась Нора растерянно. Испугавшись их шагов, к ней на юбку вскочил кузнечик.

– Разумеется, считал. – Насмешливые нотки в голосе спутника заставили девушку поднять глаза, но профессор не отрывал взгляда от деревни. Ветер трепал ему волосы на лбу, а глаза задумчиво щурились. Он провел ее мимо увядших желтых цветов, чьи стебли засохли, а краски поблекли. – Ну, а ты‐то хоть немножко любила его в ответ?

– Да я просто обожала Поцци. Как брата.

Перру передернуло.

– Для него это было ужасно.

У Норы сжалось сердце, и она остановилась.

– Я помогала ему на всех занятиях. Ухаживала за ним, когда… – Она замолчала, отгоняя и проклиная воспоминания о последних часах бедного парня. – И никогда не обманывала его.

Перра остановился в нескольких ярдах впереди и стоял спиной, так что она не могла видеть выражение его лица.

– Конечно, нет. Поцци сам виноват в своей глупости. – Безнадежности в его словах было больше, чем в подвывании осеннего ветра, терзающего поникшую траву.

– Сэр, – Нора подошла поближе, но не поравнялась с ним, настороженная нотками глухой горечи у него в голосе.

Они добрались уже почти до середины холма, где за столетия неустанный ветер достаточно смел почву, чтобы обнажились каменные валуны. Перра уселся на один из них.

– Ты по-прежнему настаиваешь на досрочной сдаче экзамена? Полтора месяца уже не за горами.

– Да. – Нора слегка расслабила скрещенные руки, благодарная за смену темы.

– Элеонора. – Профессор говорил ласково и увещевающе, голос был полон сочувствия. – Куда ты торопишься? Сейчас ты горюешь и не в состоянии действовать должным образом. Но вот что еще важнее и что я просто обязан сказать: в Болонье у тебя куда больше перспектив и возможностей, чем в Англии. Ты это понимаешь?

Как же хорошо, что ветер дует прямо в лицо и высушивает глаза, то и дело влажнеющие.

– Сэр, я…

– Не называй меня сегодня «сэр». Просто Сальвио. Бывают дни, когда лучше звать друг друга по имени. Не будь бессердечной и помни, что я тоже горюю.

Девушка понурилась. Она совсем не хотела его огорчать.

– Простите меня.

Перра спросил о чем‐то, но она поняла не сразу, пытаясь вести себя как пациент, старающийся не показывать свою боль, хотя у него щиплет глаза и дергаются щеки.

– Я скучаю по теплу и поддержке родных. – Едва заговорив, девушка вздрогнула, вспомнив, что у Перры такого тепла нет, и поспешно продолжила, стремясь как можно скорее сгладить неловкость новыми словами: – Конечно, здесь у меня есть миссис Фиппс, и она мне очень нужна, но Крофт мне как отец и… – Бледное лицо Дэниела и его темные серьезные глаза так отчетливо всплыли в памяти, что она запнулась в замешательстве.

– И? – подтолкнул Перра.

– У меня обязательства перед ними. И я изнываю от тоски по дому и желания вернуться.

Ветер вдруг сменил направление и растрепал ей волосы, заставив несколько прядей развеваться перед лицом, словно флаг капитуляции.

– Значит, изнываешь от тоски? – В голосе профессора мелькнула нотка раздражения, и Нора, внимательнее всмотревшись в его лицо, заметила невеселую усмешку, которая портила обычно спокойное выражение.

– Сэр?

Его лицо потемнело.

– Сальвио.

– Сальвио, – повторила она с трепетом в груди.

– А от тоски по чему или кому? – уточнил итальянец, не сводя глаз с ее лица.

Нора прижала руку к тому месту в груди, до которой корсет не доходил и не мог, словно повязкой, стянуть укрывшееся там разбитое сердце.

– По близкому человеку, – выговорила она наконец, мысленно представляя горящий камин в кабинете, раскиданные книги Крофта, ее акварели, разложенные на столе, Дэниела, просматривающего журналы, пока Хорас храпит в кресле. Даже долго живя в другом месте, именно к этой обстановке девушка прикипела всей душой. Когда Нора очнулась от своих грез, поле, раскинувшееся впереди, показалось огромным и пустым.

Перра встал.

– Тогда почему ты отвергаешь то, по чему так стосковалась? – От его взгляда у нее аж волоски на шее зашевелились. – Я отказался от всякого притворства, разрешил тебе называть меня по имени, как друга, как делают твои лондонские врачи. И могу быть тебе близким другом.

Девушка кивнула в знак согласия.

– Я очень вам благодарна. И…

– Мне не благодарность твоя нужна.

Она растерянно нахмурилась.

– Мне нужно, чтобы ты перестала тосковать. Чтобы добилась успеха. Я хочу ближайшие годы работать с тобой бок о бок и не потерять тебя из-за того, что в вашей стране отказываются признать твой талант. – Профессор раскраснелся, а тон стал более категоричным.

– Но я не могу остаться здесь.

– А что заставило бы тебя передумать? Тебе нужен покровитель? Так я обеспечу все, на что не хватит твоих заработков. – Он подошел ближе, заслоняя Нору от ветра, и растрепавшиеся локоны упали ей на щеку.

– Это более чем щедро, но меня больше вдохновляют семейные узы, нежели заработки.

– Но ведь те люди тебе не родные, Элеонора. – Его голос едва перекрывал шум ветра. – Они тебя нашли. Я тоже.

– Не понимаю. – Она просто не хотела понимать.

– Я не хочу превращать борьбу за тебя в соревнование. Лишь прошу открыть глаза пошире и вспомнить, с какой легкостью я с первой же встречи признал в тебе талант. Как добивался, чтобы ты могла развиваться. Как твои неродные родные пытались помешать тебе и отпустили весьма неохотно.

Теперь слова профессора начали раздражать Нору.

– Потому что они меня любят и не хотят расставаться даже ненадолго. И они вовсе не сопротивлялись тому, чтобы я училась. Наоборот, всегда этого хотели.

Его улыбка была полна сомнения и жалости.

– Они действительно тебя любят, по-своему, по-английски. Но их любовь не единственная в мире. – Перра взял ее за руку, заставив девушку вздрогнуть от неожиданного прикосновения. Его пальцы были горячими и сухими, как в лихорадке, и он плотно втиснул большой палец в мягкое тепло ее ладони. – А что, если бы и я любил тебя? Как близкий человек. И даже объявил бы своей родственницей. – Он искал ее взгляда, всматривался в каждую черточку, в каждое выражение лица.

– Я не понимаю, – настойчиво отбивалась Нора, опасаясь случайно проявить не те эмоции. – Не надо так говорить.

– А ты подумай хорошенько. – И тут она узнала тот голос и ту интонацию, которые профессор использовал на лекциях, когда старался подтолкнуть студентов к нужным выводам, если они не могли прийти к ним самостоятельно. – Ты так наивна, что не понимаешь истинного смысла моего предложения? Или притворяешься наивной, чтобы избежать неловкости, как с Поцци?

Имя задело Нору за живое, она вздрогнула.

– Поцци был еще совсем мальчик. Младше меня на четыре года. У него было юношеское увлечение, можно сказать, детская влюбленность.

– А я профессор и старше тебя на шестнадцать лет. У меня тогда что?

Нора замерла с приоткрытым ртом, готовая что‐то сказать, но слова застряли в горле вместе с дыханием, превратившись в плотный комок.

– Сэр…

– Сальвио. – Его взгляд был таким же далеким, как ночное небо, и таким же непостижимым. – Только не говори опять, что не понимаешь. Будь ко мне так же добра, как к бедняге Поцци, и не обманывай меня.

– Но вы женаты!

Это слабое возражение его не смутило.

– Только номинально. Ошибка юности. Фина меня ненавидит, и у нее есть chère ami [19]. Я волен ответить тем же. – Лицо Перры ожесточилось, на нем проступили двадцать лет разочарования.

– Но я не такая, – пролепетала Нора, пытаясь высвободить руку, но профессор ее удержал. – Я обещала Дэниелу…

Пальцы Перры пробежались по ее рукам, оглаживая каждый палец.

– Что‐то я не вижу кольца, – сказал он, и от этих мягких движений у нее свело живот. Уже почти два года, как мужская рука не касалась ее с лаской.

Задвинув комок в животе подальше, Нора сама взяла профессора за другую руку. Глаза его загорелись, но погасли, когда она провела пальцем по его обручальному кольцу.

– Зато здесь оно есть, – отчеканила девушка и тут же опустила его руку.

– Элеонора, да пойми же…

– Не стоит обременять себя обещаниями, которые вы не сможете выполнить.

– Отчего же, вполне смогу, – парировал итальянец, и в глазах у него загорелась надежда убедить ее. – Я могу обеспечить тебе место хирурга и лектора. Дать тебе дом. И каждый вечер приходить к тебе, а не в свой маленький дворец скорбей.

Его страдания были невыносимы, как и картина, которую он только что нарисовал.

– Остановитесь, Сальвио.

– Ты думаешь, будто любишь другого, – настаивал он. – Но просто этот молодой человек тебе попался первым. И до него ты еще ни с кем не пробовала разделить свое сердце.

– Любовь – не эксперимент.

– Мы оба ученые. И нам экспериментировать нужно всегда, – заявил Перра. Ветер трепал его пальто и взъерошенные волосы. Нора старалась не смотреть на губы мужчины, но ей это не удавалось. – Поцелуй меня всего один раз, Элеонора, и тогда я приму твой ответ.

Дрожь паники пробежала у нее по плечам.

– Ужасная идея, – фыркнула девушка, но тут же оказалась в короткой полуденной тени мужчины, и ей на спину легла его рука.

Перра прижался к ее губам своими, не дав осознать это движение, и ее дыхание затерялось у него во рту. Слабость охватила и опустошила девушку. Нора чувствовала, как растворяются ребра, истаивает позвоночник, и вот в качестве хрупкого внешнего каркаса осталось только накрахмаленное платье. Она затрепетала, когда он исследовал ее губы, и содрогнулась, когда профессор медленно оторвался от нее. Он прижался своим лбом к ее лбу точно так же, как когда‐то делал Дэниел.

Слезы навернулись на глаза, и Нора отступила назад, не в силах сдержать дрожь в руках и ногах. Ей хотелось рухнуть на землю и зарыдать, уткнувшись лицом в траву. Не потому, что поцелуй был ужасным, а потому, что он задел потайные струны души, каким бы нежеланным ни был. И в то же время Норе безумно хотелось расстаться с Болоньей и горем, которое ее здесь постигло, хотелось обрести свободу и легкость. Девушка опустилась на каменистую землю, ноги ее не держали. Перра встал на колени рядом, сжимая ее руку.

– Элеонора, успокойся, не нужно меня бояться. – Мягкий мужской голос звучал сверху, каплями сочувствия проливаясь на ее склоненную голову. Небо покрылось темными пятнами. Нора не смогла ответить.

– Ты бледна как полотно, – сказал Перра и обхватил ее за талию. – Обопрись на меня. Не пугайся, не буду я больше тебя целовать. Мне просто хотелось, чтобы ты почувствовала, насколько это возможно…

Опухшими глазами Нора встретилась с его взглядом и стиснула в кулаке свою черную юбку.

– Это совершенно невозможно.

– Элеонора! – взмолился Перра, стискивая зубы от волнения.

– Я уже отдала свою любовь другому. И хочу домой. – Не в здешнее жилище к миссис Фиппс. А в Лондон, где ждут родные.