– Помогу всем, чем сумею, – произнес Гарри из угла спальни Хораса. Гибсон даже не слышал, как друг вернулся.

– Прямо не знаю, как тебя и благодарить, – отозвался Дэниел, принимая от Гарри стакан бренди.

– Я останусь на ночь, – предложил Тримбл. – Хорас, разумеется, разозлился бы, но он ведь и не узнает.

Дэниел посмотрел на лицо спящего, на тело, неподвижно распростертое на матрасе. Помолчал, не зная, как действовать дальше.

– А как же твоя жена? Ей не понравится, что у нее отняли мужа, пусть и на время.

– Джулия прекрасно справляется сама и привыкла, что я целые дни провожу с пациентами, – отмахнулся Гарри, не обращая внимания, с какой осторожностью Дэниел завел разговор о его жене. – А еще сегодня так получилось, что она отправилась в гости к матери и будет рада провести ночь с родными. Сосед сверху у нас мерзкий тип, да и в тех съемных комнатах, которые я могу себе позволить, ничего замечательного нет, поверь мне. А нарочного с запиской я уже отправил. – Не успел он договорить, как раздался ужасающий грохот и пол содрогнулся: видимо, рабочие обрушили очередную стену. Оба подпрыгнули.

– Ну, здесь с обстановкой сейчас тоже не все в порядке, – усмехнулся Дэниел.

– Не думаю, что весь этот шум полезен Хорасу, – покачал головой Тримбл. – Эти рабочие просто звери какие‐то. Я участвовал в морских сражениях, там и то громыхали не так пугающе.

– Рабочих можно было бы отправить по домам на несколько дней, но Крофт наверняка воспротивится, – задумался Дэниел. – Он поглощен мыслью побыстрее закончить строительство, и я не представляю, куда еще его отвезти. Из Лондона‐то мне уезжать нельзя.

– Да знаю. Ничего не поделаешь. Я просто подумал вслух, – вздохнул Гарри. – Эта женщина, Кроуфорд, велела мне удостовериться, что ты поужинал. А она мясистая.

Дэниел аж поперхнулся. Гарри использовал то же словечко, которым когда‐то еще в медицинской школе называл бойких француженок, с которыми не мог справиться, и это воспоминание заставило Гибсона одновременно рассмеяться и подавиться. Прокашлявшись, он сумел выдавить:

– До того, как миссис Фиппс позвала ее сюда, она трудилась в приюте. Лучшей кандидатуры и придумать нельзя.

Шотландец рассмеялся.

– Ну, тогда тебе лучше послушаться. Уверен, она тебя одолеет.

– Непременно послушаюсь, – пообещал Дэниел. – А после ужина принесу карты, и ты сможешь выиграть часть моих кровно заработанных денег. – Сейчас или никогда, решил он про себя и с трудом выдавил: – Прости, что я не приехал познакомиться с твоей женой.

– А ты уже познакомился с ней. Много лет назад. Когда мы ужинали с…

Гибсон покачал головой:

– Тогда она была чужим человеком, к тому же совсем ребенком. Но теперь вы семья, а я не…

Гарри будто почувствовал, как напряглись плечи Дэниела, и ухмыльнулся.

– Чего извиняешься? Я же никого и не приглашал. Уверен, что мы хотели тебя видеть?

Дэниел тоже усмехнулся в ответ, но улыбка сбежала с лица, когда он принялся разглядывать Хораса, понимая, что никаких изменений не предвидится. Гибсон осторожно потянул больного за руку, проверяя тонус мышц. О господи, пусть бы лучше была рана, которую можно вылечить, опухоль, которую можно вырезать, лихорадка, которую можно сбить льдом и отварами. Но Хорас лежал, как валун, упавший с горы. Немой, недвижный, непостижимый.

При апоплексии, даже частичной, кровь нередко перестает поступать к мозгу. Но у Крофта больше похоже на сильнейший приступ. Как бы то ни было, но еще один может прикончить старика.

Словно прочтя мысли Гибсона, Гарри заговорил без тени юмора:

– Когда Нора возвращается домой?

Дэниел перевел дух. Слишком нескоро.

– Я ей не сообщал, – пробормотал он тихо. – О Хорасе. Ни об одном его приступе. – Он ждал ответа, но в итоге поднял глаза на Гарри и увидел его молчаливую реакцию.

На озабоченном хмуром лице недавнего друга читались одновременно и упрек, и жалость.

– Наверное, я сглупил, Гарри, – признался Дэниел, снова переводя взгляд на неподвижного человека перед собой. – Не думал, что до этого дойдет. И не хотел ее волновать… – Он замолчал, вспомнив душераздирающее письмо, которое Нора прислала, потеряв Паолу, пациентку, которой делали кесарево сечение, и совсем недавнее послание, полное тревоги о здоровье друга и однокурсника Поцци. – Как думаешь, Хорас выкарабкается? – спросил он замирающим голосом.

– Конечно, выкарабкается, – обнадежил Тримбл. Впрочем, тут же неохотно уточнил, подтверждая худшие опасения: – Вот только не знаю, останется ли он при этом самим собой. Мозг может быть поврежден навсегда.

Дэниел закрыл глаза, чувствуя, как комната погружается во мрак.

Сквозь страдания пробился голос Гарри:

– Напиши-ка Норе, а я пока присмотрю за Крофтом, – предложил он. – Письмо нужно отправить сегодня.

Встать и выпрямиться было настоящим подвигом, учитывая, какой груз усталости и волнений придавил плечи. Дэниел дотащился до стола Хораса, зная: если отправится к себе, то будет мерить комнату шагами, а писать так и не начнет. Вполуха слушая, как Тримбл что‐то тихо говорит пребывающему без сознания Крофту, Дэниел обмакнул перо и постучал по краю чернильницы.

Сегодня у него не нашлось для Норы поэтических нежностей, пороху хватило только ласково обратиться к любимой по имени да с тяжелым сердцем описать медицинские подробности, хоть ими совершенно не хотелось делиться. Дэниел никогда не думал, что все сложится вот таким образом.

Мы проводили показательную операцию в Святом Варфоломее, когда у него случился удар, рука рефлекторно разжалась, и ножницы выпали… Боюсь, это не первый признак болезни. Я упоминал о его стенокардии, но умолчал об остальном. А были и другие признаки, правда послабее.

Он писал, понимая, что должен признаться любимой, что совершил ошибку, возможно катастрофическую, утаив от нее истинное положение вещей. Если бы он сообщил ей, еще когда стенокардия у Хораса обострилась, Нора, возможно, уже была бы дома. Но он отдал предпочтение ее учебе, полагая, что девушка и сама хотела бы этого. А вдруг он был неправ?

Следовало, конечно, написать тебе раньше, но не хотелось, чтобы ты тревожилась еще и об этом. Хорас стал принимать больше дигиталиса. Мы с миссис Кроуфорд назначили ему диету и следили за сном. Вроде бы ему стало лучше. Хотелось, чтобы из дома ты получала только окрыляющие новости. Тебе ведь в последнее время и без того пришлось нелегко.

Дэниел поморщился. Возможно, ему ненароком удастся вывести Нору из депрессии. Ведь как только она узнает, что он скрыл от нее серьезное недомогание Хораса, то непременно перенесет на него собственное чувство вины за неудачи. Впрочем, делать нечего. Гибсон покусывал кончик ручки, раздумывая, стоит ли рассказывать еще и о предательстве Викери и финансовых неурядицах, но при виде наставника, цепляющегося за жизнь, понял, что взваливать на нее и это бремя не стоит.

Я сделаю для него все, что смогу. Ты же сама выбирай, как поступить, но учти: Хорас бы не хотел, чтобы ты чем‐то жертвовала ради него.

Он добавил в конце всегдашние заверения в любви и слова надежды на взаимность, потом подписал и запечатал письмо, нашел внизу слугу и поручил ему отправить послание срочной почтой. После чего, тяжело шагая, вернулся к постели Крофта.

Гарри как раз закончил разговаривать с ним и молча сидел, глядя в окно.

– Рассказал ей? – спросил он, когда Дэниел подошел.

Тот кивнул и взял стетоскоп. Снова проверил тоны сердца и легких, а затем сел, приготовившись к долгому ожиданию.

* * *

К экипажу Сальвио (по пути Нора мысленно повторяла имя спутника, но оно продолжало звучать как обвинение, а не приветствие) они возвращались в полном молчании, лишь шелестела трава под ногами да хрустели засохшие стебли полевых цветов. Ветер теперь дул в спину, подталкивая ее к дому, подгоняя. Девушка не оглядывалась, не желая ни сама видеть выражение лица Перры, ни показывать ему свое. Кучер уже слез с козел и стоял у дверцы. Он помог девушке забраться в экипаж. Она не возражала. Сальвио уселся напротив, и теперь страдание у него на лице стало очевидным. Как только карета тронулась, он наклонился вперед.

– Элеонора, пожалуйста, поговори со мной.

– Конечно, я поговорю с вами, – послушно согласилась она безразличным голосом.

– Нельзя же быть такой непросвещенной и по-детски наивной. В поцелуе ведь нет ничего плохого. – В его голосе слышалась мольба, а не упрек: мужчина просил ее согласиться с ним.

– Тогда ничего плохого и не было. – Ответ ее был таким же сухим, как ветер, порыв которого сотряс экипаж.

Перра потянулся через разделявшее их пространство и схватил ее за руку, которую она по глупости оставила лежать на коленях.

– Неужели ты ничего не почувствовала?

К лицу прилила кровь, щеки вспыхнули, нахлынул такой шквал эмоций, что вопрос показался издевкой, а язык превратился в наждак. Захотелось отнять руку и прижать к своему ноющему сердцу.

– Ты обещала поговорить со мной, – напомнил Перра, когда ее молчание стало невыносимым.

Но если бы Нора и открыла рот, то для того лишь, чтобы выбранить итальянца. Жестокие слова дрожали на краю сознания, стремясь вырваться наружу. Каждый раз, когда ее кожа реагировала на прикосновения Перры, в глубине живота расцветал стыд. Как она смеет думать, что у него нежные и властные губы? Как он осмелился заставить ее ощутить это? Как глупо было оказаться в этом пустынном краю наедине с мужчиной, у которого такой жаждущий вид.

Девушка все‐таки выдернула руку и обхватила себя за плечи. Перра ждал, что она заговорит, но был готов возражать, если его снова отвергнут, и сделать следующий шаг, если она раздобрится.

– Я люблю Дэниела Гибсона, – сумела выговорить Нора, хотя его имя только удвоило страдания.

– Почему? – Перра даже не дал ей договорить.

Разгневанный взгляд девушки встретился с его глазами, на этот раз спокойными.

– Очень странный, предвзятый вопрос! Невозможно выразить…

– Nonsenso! [20] Поэты тысячелетиями разбирали любовь на мельчайшие подробности и воспевали их. Скажи мне, почему ты его любишь? – Его волнение явно переросло в чрезмерное возбуждение. Не стоило злить его еще больше.

– Ну, он добрый. Видит во мне равную себе. И он со мной нежен. – Последнее слово она подчеркнула, подразумевая в нем упрек, но Перра только отмахнулся. Нора откинулась назад. – Я больше не хочу ничего обсуждать. Вы провели свой эксперимент и должны понять, что я все равно люблю доктора Гибсона. – У нее кончились силы. От новых слез задрожал подбородок, и требовалось укрыться в кровати, месте, где можно отлежаться и дать мукам вылиться из глаз.

– Он может предложить тебе жалкие крохи того, что могу я. Пожалуйста, Элеонора, забудь его. Он уже для тебя всего лишь мираж. – Чем сильнее она сопротивлялась, тем в большее отчаяние впадал Перра. Возможно, он представлял, что заключит ее в объятия, поцелует, а она охотно и даже с благодарностью подчинится ему. – Ведь ты всего лишь цепляешься за девичью мечту, – убеждал он. – Через подростковую любовь проходит каждый. Ты. Поцци. Когда‐то давно и я через нее прошел, и ты сама видела, чем это для меня обернулось.

– Мы с Дэниелом не такие, как вы с Финой, – выпалила Нора. – А Поцци… – Ей показалось неправильным говорить о нем сейчас.

– А тебе‐то откуда знать? – с вызовом спросил Перра.

Она боролась с собой.

– Элеонора, я люблю тебя. – Его голос прервал и без того путающиеся мысли девушки. – Это началось еще в те дни, когда мы плыли сюда на корабле, и я был полон решимости скрыть свои чувства. Но они только усилились. Я не могу тебя потерять.

Она отвернулась, старательно разглядывая проплывающие мимо здания, всей душой погружаясь в созерцание резных фронтонов и карнизов, чтобы разум не воспринимал ничего, кроме сколов на камне и цвета выветренных кирпичей.

– Не поверю, что наш поцелуй тебя не взволновал, – продолжал меж тем Перра.

«Это был не наш поцелуй», – хотелось возразить Норе. Она стиснула губы, пытаясь унять стук зубов.

– А вот Поцци никогда не настаивал, если я говорила «нет».

– Поцци был мальчишкой, который еще только начал постигать науку страсти нежной. Я же опытный влюбленный мужчина, который понимает, чего хочет, и ценит эту уникальную возможность. Такого счастья мы никогда больше не обретем.

Недоверие придавило плечи, и Нора нахмурилась. О каком счастье он толкует? У нее в груди вместо сердца сплошные руины.

Экипаж остановился в начале ее улицы, и пальцы Норы метнулись к ручке.

– Элеонора! – донесся из-за дверцы голос Перры, и его рука скользнула ей по рукаву, но девушку уже заслонили огни улицы и гомон покупателей под портиками. Не оглядываясь, Нора поспешила укрыться в своих комнатах.