Не пришлось мучительно долго ждать, перерастут симптомы Поцци в серьезную болезнь или нет. Словно избавляя их от лишнего напряжения, в ту же ночь у юноши начались судороги, от которых правую руку скрючило в невероятно болезненную клешню, а его самого скрутило спазмом в животе. Нора и Магдалина по очереди сидели у его кровати, сдерживая слезы и давая бесполезные лекарства.

Поздно ночью Нора наблюдала, как наставница убирает растрепавшиеся волосы с потного лба Поцци, а на стене в свете одинокой свечи вырисовывается ее колеблющийся профиль. Губы Маренко шевелились, шепча молитвы. Юноше, который даже во сне кривился от боли, они были, наверное, знакомы, как колыбельные.

– В младенчестве Лисандро переболел корью. Я две ночи не спала, только иногда дремала с ним на руках, – произнесла Магдалина, и ее печальный голос разнесся в тишине. – Думаю, нужно послать за матерью Бартоломео.

Эти слова вывели Нору из оцепенения, и она оторвала от спинки кресла безвольно поникшую голову.

– Я пошлю за ней завтра, ведь надежда еще есть. Мне известно множество случаев, когда больные выздоравливали. – Она преувеличивала: ей случалось видеть лишь троих. И всех лечил доктор Крофт. – Надо положить ему на горло еще белладонны, – решила девушка, перебирая баночки и флакончики с лекарствами.

– Да, белладонну, терияк, – добавила Магдалина, подходя к черному окну, – каломель, опиум, скипидар. А еще пусти ему кровь и пусть помочится. Если он не сможет есть или дышать, то умрет.

– Он может дышать, – настаивала Нора, открывая белладонну.

От темно-зеленой лужицы, разлившейся у нее в ладони, воздух наполнился ароматом, похожим на виноград. Она стряхнула одну каплю юноше на горло, стараясь не попасть на губы. Меньше чем через минуту Бартоломео разбудила очередная судорога. Голова запрокинулась назад, рот искривился в жуткой гримасе, так исказившей лицо, что Нора невольно отвернулась. Язык у парня прижимался к зубам, руки вцепились в живот.

– Мышцы твердые, как кирпич, – заметила Нора, стараясь не поддаваться панике.

– Этого следовало ожидать, – спокойно сказала Магдалина, встретившись взглядом с Поцци, чьи глаза расширились от боли. – Неприятно, но через минуту пройдет.

То была самая долгая минута в жизни Норы. Когда тело Бартоломео расслабилось, она заметила слезу в уголке одного глаза.

– Столбняк, – выдохнул он, едва разжимая губы.

Руки Норы метнулись к его подбородку. Челюсти напряглись, как взведенная часовая пружина. Девушка прошлась пальцами по его подбородку до нежной подъязычной ямки. Из-за напряжения мышц подбородок был вздернут и торчал вверх, направленный в темный потолок. Симптомы не могли развиться так быстро.

– Поцци, – начала Нора, в темноте взяв его за руку, – у тебя до сегодняшнего дня сводило челюсти?

Такая же слеза собралась в другом глазу и скатилась по щеке. Юноша моргнул, и Нора поняла, что это его ответ.

– Почему же ты нам не сказал? – укорила она, сжав его пальцы.

– Вентуроли. – Из-за напряженных шейных мышц голос был невнятным, но она поняла.

– Вот дурак‐то! – вскричала Нора, вскочив, голос у нее дрожал. – Профессор учит, что это врачам не следует волновать пациентов неприятной правдой, а не пациентам скрывать ее от врачей! Мы могли бы…

– Что? – выдавил Поцци, и комната снова погрузилась в предрассветную тишину и прохладу.

– Привезти сюда твою маму, – шагнув к нему через комнату, Магдалина говорила твердо и ровно. Свеча оплыла.

– Я не хочу, чтобы она это видела, – невнятно выговорил Поцци. Он смотрел на них обеих ясными глазами, в которых не было страха. – Мне жаль, что это приходится видеть и вам. Может, тебе лучше уйти, Элеонора?

Нора покачала головой. Время пока было.

– Мы еще поборемся. Ты глотать можешь?

Юноша моргнул, показывая «да». А значит, кивать и тем более говорить он уже практически не мог. Ему нужно было вино, пока он еще мог глотать, но, когда они с Маренко попытались напоить Бартоломео, он закашлялся и выбил стакан из рук Норы, залив красным дорогое постельное белье Магдалины. Движение вызвало новую судорогу.

Магдалина поднесла свечу ближе. Язык юноши был так расплющен о зубы, что сквозь крошечные щелочки между ними виднелась лопнувшая плоть. Розовая пена, смесь крови и слюны, собралась на неподвижных губах, лицо у юноши покраснело, затем побагровело, а затем почти почернело. Из горла вырвались утробные звуки, а спина выгнулась. Нора закрыла лицо руками и стиснула губы, чтобы не закричать.

– Где ваш ингалятор? – крикнула она Магдалине. – Ему нужен эфир! Наркоз расслабляет мышцы.

– Можно попробовать, – и наставница выбежала из комнаты. Нора схватила принесенный испаритель и принялась его торопливо собирать, ругаясь, когда что‐то не получалось. – Нам нужно только поддерживать ему дыхание. Остальное сделает его тело. Поцци может исцелить себя сам, если у него будет на это время.

– Тогда поторопись, – попросила Магдалина.

– Держись, Поцци, – сказала Нора, застегивая на юноше маску. Магдалина повернула вентиль. Девушка считала секунды и облегченно вздрогнула, когда тело больного обмякло. – Достаточно, – сказала она через минуту.

Поцци был вялым и неподвижным, он не спал, но и не вполне осознавал происходящее. Нора протянула его запястье доктору Маренко:

– Я чувствую его пульс, но посчитать не могу, меня саму трясет, – призналась она.

– Сядь, – велела Магдалина. Вдвоем они молча наблюдали за юношей. – Как думаешь, сколько это продлится?

– Понятия не имею, – сказала Нора. Она молилась, чтобы передышка прибавила бедняге хоть немного сил.

* * *

Нора проснулась полностью одетой в незнакомой постели, совершенно не помня, как туда укладывалась. Нахлынули воспоминания о Поцци, и она постепенно восстановила картину в голове. Это была спальня Магдалины, залитая утренним светом, в окно виднелись ветви каменной сосны. Нора откинула одеяло и поднялась на ноги, вспоминая, как приходила сюда, когда Бартоломео…

Она птицей полетела по коридору в гостиную. Поцци лежал закрыв глаза и запрокинув голову, которую напряженные мышцы судорогой беспощадно тянули назад, словно веревками. Тело выгнулось, плечи едва касались кровати. Профессор Перра сидел рядом с Магдалиной и что‐то тихо шептал.

– Когда я уснула? – спросила Нора. – Как оказалась в постели?

– Ты не ложилась до половины шестого. Я тебя отвела в спальню, как ребенка, – ответила Магдалина.

Нора ничего не помнила.

– А сейчас который час?

– Еще нет девяти. Я послала за Сальвио и написала матери Поцци. Другим студентам сообщат сегодня утром.

– Что сообщат? – В глазах девушки сверкнул вызов.

– Элеонора, – словно ребенка, одернул ее профессор Перра, – скорее всего, это произойдет сегодня.

– Нет, нет, – затрясла головой Нора.

– Мы полагаем, что сегодня утром ему очередной судорогой сломало ребра, – сказала Магдалина. – Он больше не может глубоко дышать. – Словно подтверждая ее слова, тело Поцци напряглось, и новый спазм невероятной дугой выгнул ему спину.

– Так введите еще дозу! – воскликнула Нора. – Почему вы не даете больше эфира? Ему просто нужно время.

Перра взял ее за руку.

– Он тогда может и не проснуться. А через час приедет его мать. Ночью я послал за ней карету. Мы должны дать ей возможность попрощаться.

– Он не хотел, чтобы мама видела его таким. Нет, нельзя сдаваться, еще рано. Я дам самую маленькую дозу, – умоляла Нора.

– Пойду принесу еще воды для ингалятора, – со вздохом сказала Маренко, и Перра не стал спорить.

Мышцы Поцци во время судороги теперь настолько твердели, что Норе пришлось накрыть маску бумагой на случай, если приступ случится в середине приема. Она молилась и с безудержным облегчением считала пульс, наблюдая, как выгнутое дугой тело юноши постепенно расслабляется и опускается на постель.

– Но нельзя же держать его на эфире несколько дней подряд, – заметил Перра с грустной и тихой жалостью.

Нору не заботило, чего ждать дальше, она думала только о том, что вот сейчас лицо Поцци не так сильно искажено ужасной ухмылкой из-за неумолимо напряженных мышц. Но через час у него случилась сильнейшая судорога, словно тело приберегло напоследок самые тяжкие мучения, которые хотело причинить своему хозяину, а теперь еще и удвоило их в наказание за попытку получить отсрочку.

Приехала мать Поцци, бледная, с красными глазами. Робко вошла в дом, словно страшась окружающей роскоши, сбитая с толку тем, что ее умирающий сын оказался в таком месте. Перра подвел ее к постели сына, объяснив, что они стараются, как могут, облегчить его страдания. Женщина кивнула, будто поняла, но, увидев сына, снова выгнувшегося в дугу, с искаженным в жуткой сардонической маске лицом и кровоточащим фиолетовым языком, вскрикнула и упала рядом, касаясь его лица, словно ища подтверждения, что это искореженное существо – ее мальчик. Нора отвернулась к стене и словно окаменела.

* * *

В четыре часа, после новой дозы эфира, Поцци, задыхаясь, смог выдавить для матери слова любви, прощения и прощания. Перра обнял Нору, которая плакала в углу комнаты, где больной не мог видеть ее страданий. Она подчинилась объятиям, не чувствуя утешения, но благодарная за поддержку, за возможность опереться на кого‐то. Потом она вполуха слушала священника, который пришел соборовать Поцци и обещать ему вечную жизнь. Почему‐то ласковые слова святого отца только раздражали. В семь спазмы прекратились. Тело Бартоломео содрогалось без передышки более часа. Одна нога подкосилась, и Перра понял, что от неослабевающего напряжения треснул позвоночник. Мать Поцци прижалась к Магдалине и завыла, разрываясь, как и остальные, между желанием, чтобы жуткие муки наконец прекратились, и надеждой, что Бартоломео все‐таки выживет.

Когда в восемь часов в разреженном, холодном воздухе Красного города разнесся звон колоколов Сан-Доменико, багровое лицо Поцци обмякло, а дрожь прекратилась. Глаза были полуоткрыты, а конечности остались скрюченными даже после смерти. Мать закричала и прижала голову сына к груди, вознося молитвы за спасение его души. Доктор Маренко с искаженным душевной болью лицом не покинула своего поста на перекрестке жизни и смерти и продолжала обнимать синьору Поцци, приглушая собой ее крики.

Не в силах смотреть, Нора выбежала из комнаты. Грудь сдавило так, что ей показалось, будто она заразилась столбняком от Поцци. Боль сгибала пополам, не позволяя как следует вдохнуть. Прибежавший Перра схватил девушку за руки, не давая отвернуться или упасть на пол, и терпеливо ждал, пока она снова сможет дышать.

– Отвезти тебя домой? – Глаза у профессора были красными и влажными.

Слово показалось ей странным. Оно ничего не значило. Домой куда? В съемное жилье в высоком здании рядом с базиликой? Или за моря, за горы в Лондон? Нора с недоумением посмотрела профессору в глаза, словно он говорил на языке, которого она никогда не слышала.

– Нет. Я… – Она сжала губы. – Сначала мне нужно кое-что записать.

– Элеонора… – Перра бросил на нее озабоченный взгляд, словно опасаясь, как бы последние два дня не повредили ее рассудок. Работа хирурга жестока. Разве она не жаловалась на это раньше? Но в мозгу родилось новое понимание, которое уже начало впиваться в сознание своими острыми щупальцами. Дозы. Давала ли она Поцци достаточно эфира? Прогнозы. А если бы она вспомнила об эфире до того, как мышцы начали деревенеть? Ей хотелось причитать, орать и ругаться на профессора Вентуроли. Невежество никого не спасает. Чем больше умеешь, тем лучше лечишь.

– Это не должно повториться. Никогда… – У нее перехватило горло. В груди невыносимо жгло. Нора задыхалась, и Перра обнял ее, прижавшись губами к макушке.

– Бедная девочка, тебе самой сейчас требуется присмотр и сочувствие. Возвращайся-ка ты домой, под крылышко своей миссис Фиппс.

Нора вдруг ощетинилась. Выпрямила спину, крепко стиснула зубы. Ничего‐то он не понял. Миссис Фиппс никогда не лезла к ней с сочувствием, даже когда воспитанница среди ночи навзрыд рыдала над учебниками, а лишь молча гладила ее по голове и уходила, оставляя наедине с тетрадью, залитой слезами. И сейчас старая экономка поняла бы, что Норе необходимо записать то, что она сегодня, только недавно поняла, иначе множество Поцци будут умирать снова и снова, тысячи раз в тысячах уголков мира.

– Да, пожалуйста. Домой. – Мысленно она видела Хораса: в глазах учителя стыли разочарование и усталость, воротничок расстегнут, галстук съехал набок. «Спасает только работа».

* * *

Когда миссис Фиппс разбудила ее, потрогав за плечо, в комнате было темно. Встревоженное лицо женщины искажал свет свечи.

– Что случилось? – пробурчала Нора, протягивая руку к саквояжу, книгам, записям.

Миссис Фиппс шикнула и перехватила ее протянутую руку.

– Ты плакала во сне, деточка, – прошептала она и нахмурилась еще сильнее, помогая Норе сесть. – И ведь даже не разделась. Дай я хоть помогу тебе снять корсет и надеть ночную рубашку. – Ее сильные, жилистые пальцы стянули воспитаннице блузку через голову и начали расшнуровывать корсет, точно так же, как экономка делала, когда та была подростком. Нора подчинилась ласковым прикосновениям, чувствуя, как морщинистые руки оглаживают ее кожу, словно умащивая. Навернулись новые слезы. Значит, все это было на самом деле? Как она теперь сможет снова засыпать, если будет каждый раз думать, что Поцци‐то уже не проснется никогда?

Миссис Фиппс между тем разобралась с корсетом и подала Норе накрахмаленную ночную рубашку. Пока девушка просовывала руки в рукава, домоправительница, вздыхая, наблюдала за каждым ее движением. Нора стянула юбку и снова села на кровать. Холодная ткань ночной рубашки немного остудила жар кожи. Встретившись взглядом с миссис Фиппс, девушка почувствовала, как глаза наполняются соленой влагой, и несколько капель упали ей на колени.

Нора открыла рот, мысленно пробуя слова на вкус, прежде чем высказать вслух:

– Я хочу домой.