– Еще один случай сепсиса, – пробормотал профессор Вентуроли небольшой группе студентов, когда они подошли к следующему пациенту. Как всегда, врач старался, чтобы пациент его не слышал: зачем обременять больных печальной правдой? Нора узнала пациента, пожилого мужчину, которому удалили болезненный карбункул сбоку на колене. Она давала ему эфир. – Можно нам взглянуть на место вашей операции, синьор Гаццола? – спросил профессор Вентуроли и принялся дружелюбно болтать с пациентом, пока откидывал простыни и снимал повязку. А вот к чему Нора была совсем не готова, так это к виду красной полосы вдоль большой подкожной вены, словно нарисованной румянами. Один из студентов прикоснулся к полосе, но Нора уже знала, какова она на ощупь: горячая, набухшая, но не такая затвердевшая, как при флебите. Поцци рядом расправил плечи и покрутил лопатками, словно разминая ноющие мышцы и пытаясь глянуть поверх головы Сагезе.

Вентуроли дал им всем возможность хорошенько рассмотреть место операции, а потом, подбодрив напоследок синьора Гаццолу, увел группу, чтобы посовещаться.

– Итак, синьор Поцци, – обратился профессор, и Бартоломео резко выпрямился. – Какой диагноз поставите и лечение пропишете?

Юноша сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Сепсис, без сомнения. Поражена подколенная вена…

Нора зажмурилась, отчаянно желая, чтобы он исправился.

– Да нет же, очаг инфекции локализуется ближе к коленной чашечке, – озабоченно нахмурился Вентуроли. – Большая подкожная вена. Она идет к сердцу. Как думаете, что нам следует делать?

Поцци покраснел, взгляд стал чуть рассеянным. Он явно нервничал, и это было странно. Несколько месяцев назад он мог бы так себя вести, но не сейчас.

– Ногу нужно ампутировать, пока инфекция не добралась до тазобедренного сустава, – ответил юноша, и Нора затаила дыхание.

А потом инстинктивно потрогала тыльной стороной ладони лоб Поцци. Ее странное движение заставило Вентуроли замолчать, а одного из студентов – сердито зыркнуть на нее.

– Да он весь горит, причем явно не от смущения и не оттого, что в палате жарко, – встревоженно произнесла Нора.

Кожа у юноши пылала, но была сухой. Девушке и в голову не приходило что‐то подозревать, пока она не прикоснулась к нему.

Глаза у Бартоломео расширились, он поднес руку к лицу, и Вентуроли тоже прикоснулся к его щеке.

– Синьорина Биди права, – согласился профессор. – Поцци, вы давно чувствуете себя плохо?

– Да не чувствую я себя плохо. Просто устал, – настаивал Поцци.

– Вот и ладно, – кивнул Вентуроли, все еще хмурясь. – Мисс Биди, отведите юношу к сестрам, пусть найдут ему тихое местечко и уложат в постель. Хорошо, что вы распознали симптомы.

Щеки у девушки дрогнули, но выдавить улыбку она не смогла. Тыльную сторону ладони, которой она прикоснулась к приятелю, все еще обжигал жар.

– Пижонка, – прошептал Поцци, когда она медленно вела его вниз по лестнице в палату для выздоравливающих. – Лучше меня самого знаешь мои симптомы.

Нора слабо усмехнулась. Накануне они не виделись. Сколько времени парень находится в таком состоянии?

Сестра Бенедетта предоставила ему отгороженную ширмами кровать и отправила Нору назад.

– Он под щедрой Божьей опекой и в моих надежных руках, – заявила монахиня, наливая парню бокал слабого вина. – Приходите позже, ему будет намного лучше.

Опустив голову на пуховую подушку, Поцци зажмурился, словно от боли, но, отпив поднесенного вина, довольно разулыбался. Ни он, ни монахиня не выглядели обеспокоенными. Возможно, небольшая лихорадка пойдет юноше даже на пользу и позволит хорошенько отдохнуть.

– Ну вот, теперь не ленись есть вкусную еду сестры, пить ее вино и валяться целый день, – поддразнила его Нора.

Юноша улыбнулся и открыл глаза, но от усталости они снова закрылись.

– Постараюсь, – пробормотал он.

* * *

Нора в кабинете просматривала свои дневные заметки, когда очень тихо, что было для нее нехарактерно, вошла Магдалина.

– Да? – встрепенулась Нора, надеясь, что наставница не потащит ее на очередные трудные роды. Она мечтала о тихом вечере с миссис Фиппс и таком количестве тортеллини, какое только сможет уместиться в ее бедном желудке, пустом с самого утра.

– Поцци, – выговорила Магдалина одеревенелыми губами.

– Что? – не поняла девушка. Несмотря на непроходящее утомление и лихорадку, через три дня, проведенных под присмотром сестры Бенедетты, парень чувствовал себя хорошо. Нора видела приятеля всего час назад, и он со смехом признался, что итальянское слово lumaca означает вовсе не ткань с начесом, как он ей давеча сказал, а слизняка. Теперь Нора поняла, почему пациентка с вывихнутым запястьем так странно на нее посматривала.

Магдалина промолчала, и Нора отложила перо. Она не заметила, как стемнело в комнате, пока не попыталась разглядеть в полумраке лицо наставницы. Оно показалось ей напряженным. Доктор Маренко открыла рот, но передумала и закрыла.

– Вы меня пугаете, – неуверенно улыбнулась Нора, но Магдалина не кинулась развеивать ее страхи, как можно было бы ожидать. Улыбка Норы истаяла, желудок сжался.

– У него столбняк, Элеонора.

Нора снова заулыбалась и вздохнула с облегчением.

– Да нет же. – Это был не отчаянный крик отрицания, а решительное утверждение. Магдалина наверняка ошиблась. Нора встала, скорее раздраженная неточным диагнозом, чем напуганная. – Поглядели бы вы на него час назад: челюсть прекрасно двигалась.

– Элеонора…

– Никакой напряженности. Никаких спазмов. Что заставило вас подумать…

– Меня только что нашла сестра Бенедетта. У Бартоломео стало сводить судорогой руку. – В усталых глазах Магдалины светилось явное нежелание говорить. – Монахиня тоже начала подозревать.

– Всего одна судорога в руке? – Недоверие Норы сменилось разочарованием. Уж Магдалине‐то следовало бы разбираться получше. – Он пролежал в постели три дня. Наверное, просто мышцы затекли. К тому же у него болела спина… – Ее слова сорвались в тишину, словно в пропасть.

Поцци ведь всякий раз, когда она его навещала, умолял помассировать ему плечи. И она проходилась пальцами по его жилистым мышцам и смеялась, что он слишком перетрудился и довел свою спину до такого состояния. «Так ты к тридцати годам в горбуна превратишься», – упрекала девушка.

– У него болезнь проявляется необычно, – попыталась объяснить Магдалина. – И судорога была не одна. С тех пор, как ты ушла от него после ужина, уже три приступа случилось. Но я не нашла на нем ни одного пореза. Ты, случайно, не помнишь, где он мог недавно пораниться?

У Норы онемел язык, а в глазах все помутилось, и очертания кабинета расплылись. Она машинально потянулась к саквояжу и попыталась убрать туда свои записи. Какой‐то образ робко шевельнулся в мозгу, словно пытаясь избавить ее от неприятного ощущения, связанного с попыткой вспомнить.

– Нет. – Она повернулась к Магдалине: – На прошлой неделе мы ампутировали руку мальчику. Думаю, это была последняя операция, которую делал Поцци. Если бы он порезался, то сказал бы мне.

– Тринадцатилетний подросток с ампутированной конечностью, умерший от столбняка? – Слова Маренко падали тяжело, вымученно, а сама она была слишком убита горем, чтобы скрывать потрясение.

Нора затрясла головой. Ведь резала‐то она. А Поцци просто держал ингалятор. Он не мог заразиться. Но, с другой стороны, он осматривал рану еще до нее. Подтверждения вдруг выстроились в четкую картину, неумолимую, словно приговор.

Магдалина выхватила саквояж из рук Норы.

– Знаю, трудно поверить, – согласилась она с молчаливым протестом девушки, подталкивая ее вперед. – Надо действовать быстро и энергично. Я хочу, чтобы его немедленно перевезли ко мне домой, пока не стало хуже. У меня будет спокойнее, и мы сможем сидеть с парнем. А если понадобится, кто‐нибудь из сестер придет и поможет.

Нора снова кивнула, оцепенение все еще сковывало ее рот, как и мозг.

– Нужно сообщить его родным. – Она представила себе братьев и сестер Поцци, выживающих на грани нищеты и ожидающих, когда он начнет зарабатывать. По непонятной причине она почти ненавидела их за то, что они нуждались в его заработках и вынудили окунуться в опасный мир медицины.

– Повозка уже ждет. Сестра Бенедетта распорядится положить туда матрас, чтобы мы могли передвигать больного, не заставляя садиться. Я не хочу спровоцировать новые приступы. – Магдалина торопливо шла по лестнице, а сливовая юбка волочилась сзади.

– А он сам‐то знает? – спросила Нора, и нога ее застыла на полпути.

Шаги доктора Маренко перестали отдаваться эхом по каменным ступеням. Она медленно повернулась.

– Я ему не сказала.

– И не надо, – согласилась Нора, и слово повисло между ними. Она почувствовала на себе укоризненный взгляд Хораса из далекого Лондона, но на этот раз разделяла мнение доктора Вентуроли. Пусть лучше Поцци не знает, меньше будет страдать. – И мы должны притвориться, что ничего серьезного нет.

Тонкие губы Магдалины ничего не выражали, а суровые глаза не отрывались от лица Норы.

– Пока что, – согласилась она. – Мы еще можем его вытащить, если случай легкий.

Нора на каждом шагу неуклюже молилась, по сжатым челюстям и шевелящимся губам Магдалины понимая, что та делает то же самое.

* * *

Дэниел не считал полночь ужасающим временем. В этот час он чаще всего бодрствовал: исследовал, препарировал либо просто лежал без сна, надеясь, что он не одинок в своих мечтах. Гибсон набросал в воображении множество сцен будущего, и так подробно, словно их нарисовала сама Нора. Иногда эта воображаемая жизнь казалась даже более реальной, чем та, которую он вел в ожидании возвращения любимой.

– На сегодня всё? – Хорас поднял взгляд от стопки счетов.

Кивнув, Дэниел подавил зевок и сунул гроссбух лечебницы в неглубокий выдвижной ящик. Как и остальные детали в их новой мебели, этот задвинулся почти бесшумно. Но даже это заставило его нахмуриться еще сильнее. Во сколько же им обошелся такой прекрасный письменный стол?

– Завтра вечером мы с тобой проводим демонстрацию удаления опухоли под мышкой у мистера Криппа, – напомнил Крофт, складывая бумаги.

Дэниел рассеянно кивнул. Он не был уверен, что поздние лекции не вредят состоянию учителя, хотя после них настроение у профессора было чудесным. Кое‐как отлежавшись тогда в патологоанатомической лаборатории, Хорас провел два тяжелых дня дома, Дэниел же в это время страдал, выслушивая радостные поздравления с повышением. Однако короткий отдых сотворил чудо, на которое Гибсон все‐таки надеялся, и теперь Хорас трудился с еще большим рвением. Больше не было ни хватаний за грудь, ни судорог, ни приступов. Пока.

– С нетерпением жду возможности поработать при новом освещении, – отозвался Дэниел, пытаясь представить, как пройдет операция мистера Криппа. Но это было сравнимо с поездкой в карете по грязи. Хотя на верхних этажах и в оранжерее продолжалось строительство, а в палатах для пациентов по-прежнему царил беспорядок, завтрашняя демонстрация должна была стать первой в новом лекционном зале, и Крофт ее с нетерпением ждал. Весь день он ходил по коридорам, бормоча себе под нос и сетуя на то, что деревянная отделка не совсем закончена: удивительно для человека, который никогда не замечал, подходит ли его жилет к брюкам, и забывал завязать галстук. Из своих отремонтированных комнат Дэниел даже слышал, как Хорас в новой уборной репетирует текст.

Лекции и демонстрации приносили десять фунтов в неделю – почти годовое жалованье работающего ребенка, но этих денег было далеко недостаточно, чтобы умиротворить кредиторов. Гибсон вздохнул. В Святом Варфоломее он даже после повышения получал жалкие гроши. Хотелось бы надеяться, что престиж больницы поспособствует развитию его частной практики, но пока они с Хорасом оставались на ножах с Викери и потому привлекали больше удивленных взглядов, чем богатых пациентов.

– Ты переутомился. Может, выпьем? – предложил Хорас, убирая счета и закрывая шкаф.

Дэниел на мгновение заколебался, затем покачал головой:

– Мне нужно написать письмо. И вам, кстати, тоже. Нора жалуется, что вы ей очень редко пишете.

– Сначала нужно поесть нормально, – проворчал учитель. – Миссис Кроуфорд до сих пор обращается со мной как с хрустальной вазой. Я же не инвалид.

– Однако небольшая диета все‐таки помогла, – напомнил ему Гибсон. – Надеюсь, вы и дальше будете ее придерживаться. Я не стал сообщать Норе о ваших приступах и знаю, что и вы тоже промолчали. Но если с вами что‐то случится…

Хорас фыркнул.

– Да что со мной может случиться. И какой смысл говорить Норе? Она только разволнуется. А у нее и так есть чем голову забивать.

– Согласен, – перебил Дэниел, не давая наставнику углубляться в тему. А ведь Нора больше не писала о пациентке, которая умерла во время кесарева, да и вообще ее последние письма были короче и сдержаннее. – Но если все‐таки что‐нибудь случится…

– С каждым из нас может что‐то случиться. – Хорас не желал уступать. – Причем в любое время. Уж нам‐то это известно лучше всех философов. И давай не будем притворяться, будто мы бессмертны. – И он поднял палец, как делал всегда, найдя решающий аргумент. – А пишу я мало, поскольку занят домом, который будет значить для Норы гораздо больше, чем все письма. – И он огладил рукой угол нового стола, за которым сидел Дэниел. Стол прекрасно встал в нише под окном. – Мы сделали даже больше, чем я предполагал. Таких условий, такого оснащения нет нигде в Лондоне. Когда Нора вернется… – Крофт отряхнул полы сюртука. – Рабочее место будет соответствовать ее талантам. Насколько я знаю, она хочет заниматься чем‐то большим, чем просто благотворительностью.

– А вы никогда не думали, – вопрос как‐то спонтанно сорвался у Дэниела с языка, и он не сумел остановиться, – что она, возможно, предпочтет остаться в Болонье?

Крофт нахмурился.

– Мне там вряд ли понравится. Французский у меня получше, хотя, наверное, и с итальянским справился бы при необходимости. А вот у тебя все получится. Ты‐то по-итальянски болтаешь, как…

– Мальчик, которого деспотичная мать заставила выучиться, – подхватил Гибсон, невольно улыбнувшись. Хорас, похоже, не сомневался, что Нора, если она останется в Италии, захочет и их обоих тоже видеть там. Но время меняет людей. Меняет их души.

– Но когда она все это разглядит… – Крофт обвел рукой лекционный зал и с улыбкой покачал головой. – От такого ни один здравомыслящий человек не откажется.

Дэниел промолчал, потому что видел присланный ею эскиз Teatro Anatomico [18] в университете, помещения, похожего на их лекторий по назначению, но в остальном отличающегося не меньше, чем собор от хлопчатобумажной фабрики. В Болонье Нора работала в больнице и могла бы стать полноценным преподавателем. Теперь у нее там были и друзья: Магдалина Маренко, сокурсник по фамилии Поцци и, конечно же, Сальвио Перра, мужчина с таким обаянием, что Дэниел вздрагивал при одной только мысли о нем.

– Ни один здравомыслящий человек не откажется работать с вами. – Гибсон улыбнулся, стараясь не думать о плохом. – Просто не осмелится.

– Понимаю, тебе тревожно. – Хорас похлопал ученика по руке. – Нора у нас такая умная и красивая, а ее целый день окружают горячие итальянские мужчины. Я думал и об этом, когда она просила разрешения уехать, и пришел к выводу…

– Хорас… – На этот раз строгий тон Гибсона заставил профессора умолкнуть. – Хватит болтать, – приказал Дэниел.

– Да, ты прав. Уже поздно. – И учитель побрел по недостроенному коридору наверх, хрустя разбросанной бумагой и обломками штукатурки.

Дэниел потер затылок и вздохнул. При мыслях о Норе у него от тоски скрутило живот, но стоило прогнать мысли о ней, как нахлынули тревоги по поводу финансов. Одним только штукатурам предстояло заплатить тридцать пять фунтов, которых в данный момент не было, а обойщик уже дважды присылал напоминания.

Вдруг стеснило в груди, и молодой хирург, погасив лампу, расправил плечи и постоял мгновение во мраке, надеясь, что темнота сотрет его страхи, откорректирует мысли, подобно углю, которым Нора подправляет неудачный рисунок. Но, выходя из зала, Гибсон унес с собой все тревоги, лишь задремавшие в дальнем уголке души, будто дети в гостиной.