– Профессор? – Нора заглянула в прозекторскую. Свет газовых фонарей падал на безжизненное тело молодой женщины. Ее темные густые волосы свисали с края стола.

Профессор Перра оторвал взгляд от вскрытого живота женщины и отложил шприц. В некоторые трупы приходилось вводить физраствор, чтобы предотвратить увядание органов.

– Ты получила мою записку. – Он улыбнулся и жестом пригласил ее войти. – Это не идеальный образец. Она умерла вчера, но, удостоверяя смерть, я обнаружил, что она была примерно на пятом месяце беременности. Нам редко приходится работать с первобеременными. Но действовать нужно быстро. На жаре тело долго не протянет.

– А как же другие студенты? – Норе никогда не удавалось оказаться на демонстрации первой.

– Эта женщина только для тебя. Я буду помогать.

Девушка посмотрела на отвисшую неподвижную челюсть трупа, открывающую прорехи в зубах. Потом подняла глаза и поймала сдержанную улыбку Перры.

Уголки рта у профессора дрогнули, приподняв черные усы.

– Это тело куплено не университетом. Я приобрел его сам. Для тебя. – Он с явным усилием сжал губы в строгую линию, но с ничего не смог поделать с пылающими щеками.

– Необязательно было идти на такие жертвы ради меня. – Такое тело стоило очень дорого, не говоря уже о том, что в данный момент Норе совершенно не хотелось браться за нож. Ни за какие коврижки. – А у вас не будет неприятностей? Труп‐то ведь куплен без разрешения властей, не так ли?

– Ну, твой доктор Крофт не единственный человек, который умеет обходить ограничения. Так что об этом мы умолчим.

Нора невольно подошла поближе, чтобы рассмотреть разрез. Перра уже удалил мешающие органы и отметил булавками выпирающую матку и яичники. Девушка откачнулась на каблуках, увеличивая расстояние между собой и телом на столе. Она не могла заставить себя приступить к работе.

– Ты думаешь, что твой огонь потух, – мягко и сочувственно проговорил Перра. – И ты задыхаешься от дыма.

Нора еще не понимала всех итальянских выражений, но согласилась, что определенно задыхается. В горле у нее стало горячо и больно при виде округлой матки, превратившейся в могилу.

– Месяц назад ты бы уже засучила рукава и приступила к вскрытию. – Перра осторожно приблизился к своей стороне стола. – А нынче позволила несчастью сломить твой дух. Магдалина заверила меня, что у той операции было мало шансов на успех. Пуповина была пережата. Мать уже умирала.

У девушки запылали уголки глаз. Дыхание участилось.

– Если ты сейчас опустишь руки, Элеонора, то впустую потратишь эти смерти. Все, чему ты научилась, окажется напрасным. Тебе нужно побороть трусость, иначе другие будут вынуждены повторять твои ошибки. И тоже станут винить себя. – Профессор был всего в футе от нее, и его мягкие слова камнями падали ей на опущенную голову. – Теперь я понимаю, почему доктор Крофт с самого детства пускал тебя к себе в анатомичку, – продолжил Перра, а ее вдруг пронзила острая тоска по дому. – Ты неутомима в работе и поразительно точна. И у тебя есть дар исцеления.

Нора сообразила, что профессор говорил с ней по-английски, только когда он перешел на свой певучий итальянский.

– Me fa male qui, – произнес он, положив руку на грудь. «У меня болит вот здесь» – одна из самых распространенных фраз в больнице. – Нельзя сдаваться. А это мой подарок тебе. – И он указал на тело.

Рука, которой Нора опиралась на стол, тряслась. Девушка сжала пальцы, чтобы они перестали дрожать.

– Grazie, professore [14], – прошептала она, борясь со спазмом в горле. – Как умерла эта женщина?

– Перебрала с лекарством. – Ответ был быстрым и не вызывающим сомнения. – Последние четыре года она постоянно принимала опиум, чтобы унять боли из-за плохо сросшейся ноги. Лекарство привело к сильной зависимости, и она то и дело увеличивала дозу. В очередной раз приняла слишком много, и ее нашли мертвой. Ни мужа, ни детей. – Он положил скальпель так близко к руке Норы, что согретая пальцами наставника металлическая ручка коснулась ее мизинца.

Но у девушки не хватало мужества увидеть еще один крошечный, безжизненный кулачок. Она закрыла глаза, ища предлог уйти, однако отыскивался только трусливый страх, поэтому она взяла нож.

– Готова? – спросил Перра.

Она потянулась вперед, пальцы задрожали сильнее. Замерла и покачала головой, не в состоянии управлять вдруг ослабевшим телом.

На ее пальцах сомкнулись чужие.

– Assieme. – «Вместе».

Профессор взял ее руку со скальпелем и поднес к холодной коже. Нора прижала большой палец к твердому боку женщины, чтобы проверить окоченение трупа, и выдохнула. «Труп как труп, такой же, как и все прочие».

Потом окинула взглядом приготовления Перры. Его методы отличались от обычаев доктора Крофта. Итальянец более четко отграничивал ткани от органов, Крофт же старался не нарушать их естественного, сложного строения, но работа была столь же скрупулезной.

Перра отпустил ее руку, взял белую салфетку и благоговейно прикрыл ею лицо покойной.

– Я уже помолился за ее душу. Можешь начинать.

Нора еще раз тревожно выдохнула и повела плечами, прежде чем взять скальпель.

– И с чего мне начинать? – спросила она.

Наставник улыбнулся:

– Она твоя. Сама решай.

Взгляд Норы с тоской устремился к легким. Они ее всегда притягивали, а те, что открылись перед ней, не были поражены туберкулезом. Она вздохнула и неохотно потянулась рукой к матке.

– В тот раз я сделала надрез здесь, – и девушка прижала лезвие к утолщенной ткани в том же месте, где вскрыла матку Паолы. На нее нахлынул поток образов, и на мгновение лицо умершей роженицы заслонило все. Нора снова услышала странное сочетание удушающего кашля и пения. Запах эфира налетел так быстро, что она едва сама не задохнулась.

– Нора, все в порядке? – спросил профессор.

Она подняла взгляд, замерев неподвижно со скальпелем в вытянутой и прижатой к трупу руке.

– Mi dispiace. – «Простите меня». Ее глаза умоляюще смотрели на учителя.

Он ответил пристальным и выжидающим, но непреклонным и добрым взглядом. От этой мягкой настойчивости невозможно было укрыться.

Нора вдавила стальной наконечник в застывшую плоть и отвела пальцы назад, убеждаясь, что разрез не задел стенку матки.

– Тупоконечные ножницы, per favore [15], – пробормотала девушка.

Осторожно прощупывая орган, она чувствовала крошечное скрюченное тельце плода и согнутые конечности. Поскольку у покойницы схватки не выталкивали ребенка и малюсенькие ручки-ножки не выскакивали неожиданно прямо в руки, предстояло осторожно выудить хрупкое тельце.

Она почувствовала движение позади и оглянулась на профессора Перру, который почти беззвучно бормотал молитву. Нора просунула в матку палец, и в него ткнулась крохотная податливая ножка, едва ли крупнее шпильки для волос.

– Dio Padre [16], – прошептала она собственную короткую мольбу.

Никогда еще Норе не было так сложно. Представив вскрытие как настоящую операцию, девушка не стала расширять надрез, а вместо этого попыталась нащупать гладкую круглую головку. Ей удалось ухватить затылок и осторожно потянуть; крохотный череп лег в ладонь, словно камешек. Потом вышло тельце с полупрозрачной кожей душераздирающе-алого цвета, и весь плод поместился у нее на ладони, только ножки безвольно свесились с запястья. Крошечные пальчики скользнули по коже легче мушиных крыльев.

– Девочка. – Деревянный голос Норы даже не долетел до ушей Перры. Она говорила не разжимая губ и плотно закрыв глаза. В руках у нее лежало тельце, похожее на примитивную глиняную фигурку, грубую, еще не проработанную до мелких деталей вроде ресниц или ямочек на щеках. – Мне плохо, – выдавила Нора, не в силах ни опустить плод, ни отвернуться. Крохотное личико уже начало расплываться, его черты теряли четкость и утонченность.

Широкая рука Перры обхватила, поддерживая снизу, ее слабеющую ладонь, которую мертвый ребенок придавил своей ужасающей невесомостью.

– Прежде чем впадать в панику, – прошептал он ей на ухо, отчего волоски у нее на шее встали дыбом, – посмотри хорошенько. – Его мизинец скользнул по головке ребенка. – Идеально сформировавшееся ушко. Ключица. Что здесь ужасного, Элеонора?

Девушка судорожно вздохнула, благодарная за тепло и силу его руки под своей, а потом отвернулась, чтобы ее слезы не попали на ребенка. Вместо этого они капнули на руку Перре. Он сочувственно хмыкнул и подошел ближе. Она почувствовала запах трубочного табака, пропитавшего его куртку.

– Если ты откроешь глаза и посмотришь, то перестанешь ужасаться. Тебе откроется чудо.

– Не могу, – заикаясь, возразила Нора. – Я убила Паолу и ее дочь.

– Ш-ш-ш. – На плечо успокаивающе легла рука, и Норе вдруг безумно захотелось увидеть лицо Хораса и услышать, как он прикрикивает на нее, требуя проявить благоразумие и вернуться к работе. Девушка заставила себя повернуться к плоду и рассмотреть нитевидные вены, поблескивающие под чистой кожей, крошечные ребра, тоньше косточек самой мелкой рыбешки, и малюсенький носик, приютившийся над восковыми губами.

– Дай ее мне. – Профессор Перра завернул тщедушное обмякшее тельце в шелковый платок и положил рядом с прикрытым лицом женщины. – Мы вернем ее матери перед похоронами, но сначала ты должна закончить. Тебе еще многому предстоит научиться. – Он с благоговением прикоснулся к матке. – До беременности этот орган размером с мышку, и вот здесь мы подходим к великой тайне жизни. В католицизме это называют святая святых. Тайное место, где явлен Бог.

Нора подняла голову, и глаза ее блеснули в ровном свете. Перра взялся за скальпель, и короткими и резкими движениями принялся осторожно прокладывать путь внутрь матки, к плаценте. Хорас всегда орудовал скальпелем плавно, его движения были непрерывными, заставляя учеников ахать от восхищения, но способ Перры в конечном счете привел к тому же впечатляющему результату. Через несколько минут он вынул матку и положил между ними.

– Ты, Элеонора, начала разгадывать тайны анатомии, но упустила множество тайн жизни. Ты по-прежнему думаешь, что, взяв в руки скальпель, обрела власть над святая святых. Да, ты можешь извлечь ребенка из утробы матери хирургическим путем, но ничего не знаешь о любви, которая его там зародила.

Нора инстинктивно повернулась к открытой двери, надеясь, что от вида проходящих мимо монахинь внезапная неловкость исчезнет. Но стояла поздняя ночь, к тому же медсестры никогда не заходили в покойницкую: их забота целиком и полностью посвящалась живым.

– Слишком многие врачи считают смерть врагом, – продолжил учитель, и напряжение Норы немного спало. Он был совершенно спокоен. Это она при словах «любовь» и «тайна» взъерошилась, словно кошка. – Неужели ты не видишь милосердия в смерти? – спросил он.

От ближайшего фонаря поднималась тонкая струйка черного дыма. Нора нахмурилась, наблюдая, как струйка вьется между светом и тенью.

– Думаете, будет лучше, если такие женщины и дети умрут?

Перра мягко взял ее за руку.

– Нет. И я сделаю все возможное, чтобы спасти их. Но не буду бить себя в грудь, если они все‐таки скончаются. А помолюсь за них от всей души и передам в руки другого Целителя.

Рот у Норы приоткрылся, но слова не находились. Профессор тем временем продолжал:

– Английские врачи учат пациентов выживать любой ценой. Но мы должны научить их еще и умирать спокойно. И это самая важная часть нашей работы.

Девушка посмотрела на свою руку: в том месте, где ее коснулся наставник, осталось пятнышко крови.

– Тебе нужно узнать гораздо больше, чем как устроено человеческое тело и как накладывать швы. Я могу научить тебя этому большему.

– Я знаю. Но в Англии…

– Сейчас ты здесь. – Он взглянул на часы. – Мне пора, родные ждут. Но утром я вернусь, и ты покажешь мне, что обнаружила.

Уходя, он ласково похлопал девушку по руке. Только в уединении полутемной прозекторской тугая пружина боли в голове и тревоги в душе начала понемногу ослабевать в привычной сосредоточенности исследования. Поглаживая пальцами мышцы и органы, Нора наконец перестала слышать песню-рыдание Паолы и видеть фиолетовое тельце ребенка. Их унесло ошеломляющим открытием, что в лежащем перед ней теле недостает одной почки. Поскольку соревноваться за место у стола было не с кем, Нора развела пошире руки, расслабила локти, как всегда делала во время работы в Лондоне, и сосредоточилась на деталях.