– Сокращаются мышцы-сгибатели, – пробормотала Нора, отвечая на вопрос профессора, который многозначительно смотрел на нее поверх очков, плотно сидящих на широком носу. Девушка больше не вскидывала поспешно голову, когда называли ее имя, и не гордилась, давая правильный ответ, хотя сложные итальянские слова ей было по-прежнему трудно выговаривать. Она превратилась в автоматон [13]– работоспособный, действующий быстро и умело, легко сливающийся с толпой студентов.
Поцци, стоявший в нескольких футах от Норы, поймал ее взгляд – непростая задача в последнее время – и в замешательстве сощурился. Девушка снова опустила голову, злясь, что позволила себе вступить в общение с кем‐то, хоть и только взглядом. И едва лекция закончилась, убежала в боковой дворик. Он был неблагоустроен и неухожен, поэтому мало кто забредал в это заброшенное, усыпанное галькой место. В больницу Норе нужно было еще через час, а идти от университета всего пятнадцать минут. Значит, еще достаточно времени посидеть и побыть в одиночестве.
Девушка постаралась найти самое укромное местечко и только потом позволила себе прислониться к красной каменной стене и дать волю усталости, пульсирующей в позвоночнике, – той самой, которая преследовала ее со дня смерти Паолы и ее так и оставшейся безымянной дочери. Нора закрыла глаза, гоня прочь пламень в горле и влажность под веками. Нет, надо быть как Хорас: сосредоточенной, невозмутимой, бесчувственной.
– Нора! – раздался голос.
Та распахнула глаза. К ней осторожно приближался Поцци.
– Я просто отдыхаю, – бросила она, раздраженная тем, что ее застали врасплох.
В прищуренных глазах парня не отразилось и капли понимания. Он все так же шел вперед.
– Тебе нехорошо.
Нора бросила на него недовольный взгляд.
Словно прочитав ее мысли, он продолжил:
– У тебя же явно душа не на месте. Вот прямо сейчас ты чуть не плачешь.
Он был уже на расстоянии вытянутой руки. Последнюю неделю Норе удавалось не подпускать к себе даже миссис Фиппс, и она уже забыла, каково это – стоять так близко к другому человеку.
– Есть огромная разница между убийством человека и невозможностью его спасти, – продолжил Поцци. – Ты не убивала синьору Наполи, просто не смогла ее спасти.
Сила тяжести одолела Нору, колени подогнулись, и она бессильно опустилась на неровно рассыпанную гальку, постаравшись лишь избежать крупных камней. Поцци сел рядом. Она хотела ответить ему, но при упоминании имени недавней пациентки тяжесть, жар и влажность боли, нарастающей в груди, стали слишком сильны и сгустились в слезы, которые все‐таки прорвались сквозь тщательно оберегаемую сдержанность. Нора застонала, злясь на свою слабость, и до боли стиснула кулаки.
– Нет, – сказал Поцци на плохом английском, пытаясь отыскать в карманах носовой платок, – пусть текут.
– Если бы у меня в тот день был испаритель… – Слова были так же мертвенны, как сосущая пустота у нее под ребрами.
– «Если» – ужасное слово, – оборвал ее Бартоломео. – Давай не будем его использовать. – И дернул щекой в подобии ободряющей улыбки.
Нора проглотила невысказанные возражения. Прищуренные глаза Поцци светились дружелюбием. После того как они начали вместе заниматься у Перры и Магдалины, юноша стал для нее самым близким человеком, почти другом. В отличие от прочих студентов, он не игнорировал ее, а открыто хвалил и часто оставлял ей место рядом с собой.
– Когда красивые девушки плачут, то становятся еще прекраснее, – сказал он с теплой улыбкой. – Почему вы, англичане, так стараетесь скрывать чувства? – И Бартоломео посмотрел на нее вдруг заблестевшими и повлажневшими глазами. От беспокойства она задышала тяжелее: еще не хватало, чтобы и мальчик расплакался… – Я хотел дать тебе время погоревать, но ты делаешь это неправильно, Нора. Последние дни почти все время молчишь.
– Я неправильно горюю? – пробормотала девушка.
Поцци кивнул.
– Нужно выпустить боль наружу, а не держать ее в себе. Моя мама говорит…
Нора покачала головой.
– Слишком много выплескивать придется. – Слова вырвались на английском, но ей было все равно, понял ли их юноша. С жалобой к небесам хотелось обращаться на родном языке. Нора повернулась к сокурснику: ей нужно было хоть кому‐то поведать правду, которая до того сжигала душу, что по ночам становилось трудно дышать. – Хотя бы ребенок должен был выжить!
Улыбка Поцци растаяла, а вокруг глаз разбежались стрелки тревожных морщин. Он обхватил ее руку своей, крепко сжав пальцы.
– «Должен» часто еще хуже, чем «если». – Юноша вздохнул и погладил ее запястье. – Я знаю, какое лекарство тебе нужно. – Он прислонился головой к зданию, черные волны его волос разметались по тусклым камням. – Давай гульнем сегодня вечером. Уедем из города, отправимся на мой любимый виноградник и будем пить до тех пор, пока напрочь не затуманим мозги и не забудем обо всем вот этом, – и он указал на университетские здания и студентов, идущих по переулку вдалеке. – Пусть и только на один вечер.
Больше всего на свете ей и в самом деле хотелось забыться, а еще – убежать, но, повернувшись к Бартоломео, она уловила в нетерпеливом выражении его лица нечто большее, чем простую обеспокоенность. У Норы было мало опыта в общении с мужчинами, но она не могла не заметить в глазах юного итальянца огня страсти вперемешку с надеждой, когда он задержался взглядом на ее лице. От этой смеси чужих чувств тело девушки охватила странная истома.
– Нет, Поцци, спасибо тебе. Но, думаю, вечером мне следует просто отдохнуть. А сейчас меня ждут в Великом приюте жизни и смерти, – с горечью добавила она, неохотно поднимаясь на ноги, и чуть не упала из-за того, что Бартоломео неожиданно дернул ее за руку.
– Нора, – произнес он с непонятным выражением на лице, – я ведь могу сделать так, чтобы тебе стало лучше. Хотя бы на одну ночь. – Он выпрямился во весь рост, и они оказались лицом к лицу. В двадцать лет Поцци все же выглядел больше мальчиком, чем мужчиной. Но теперь в его прикосновениях было больше настойчивости, а в глазах больше пыла. Девушка покачала головой. Лучше вырвать из него занозу желания сейчас, пока соблазн не проник глубже.
– Поцци, тебе учиться нужно. Когда профессор Перра спрашивал сегодня утром, ты не мог ответить, какие нервы по каким пальцам проходят. – Она отвернулась, чтобы не видеть, как бедняга сдувается. Забыться с вином, конечно, заманчиво, но пить с Поцци было бы ошибкой. – Давай-ка лучше завтра займемся учебой, – бросила Нора через плечо, оставляя Бартоломео в грязном дворике лекционного зала.
– У Анны Грей рана хорошо затягивается. Я сменил ей повязку и дал настойку Варбурга от лихорадки, – сообщил Джефферс. – А вот у Томми Бенсона температура, сожалению, не спала, и его вырвало…
– Сделай ему массаж с ментолом и охлади мокрыми простынями и льдом, – коротко распорядился Дэниел, заметив, что у двери слоняется коридорный из дома 43 по Грейт-Квин-стрит. Джефферсу можно было доверить заботу о Томми Бенсоне. – А теперь прошу прощения. – И он поспешил в коридор, спотыкаясь от беспокойства. – Что случилось, Питер? – Врачи быстро привыкают к срочным вызовам и плохим новостям, но Гибсон опасался, как бы коридорный не принес дурные вести. – Что‐то с доктором Крофтом?
– Нет, сэр! – Питер покачал головой и виновато улыбнулся. – Я не хотел вас пугать. Просто утром вам пришло письмо, а вы уже уехали в больницу.
Дэниел пропустил мимо ушей нотку упрека в голосе юноши, навеянную, несомненно, миссис Кроуфорд, новой экономкой. Три дня назад Дэниел перестал завтракать дома, поскольку хаос, учиненный ордой рабочих Хораса, не поддавался никакому разумению. По сравнению с грохочущим домом Святой Варфоломей был оазисом тишины.
– Миссис Кроуфорд сказала, что конверт нужно отдать вам немедленно.
– Все верно. Поблагодари ее от меня. – Иногда из-за капризов почты письма от Норы задерживались, а иногда два приходили через короткий промежуток, словно она писала не обещанный раз в неделю, а чаще. Но сейчас ему больше прежнего хотелось узнать, что у нее нового, и какая разница, было ли это дополнительное письмо или предыдущее. Слова любимой возвращали в прежние времена, когда, невзирая на царивший вокруг беспорядок, дом оставался безопасным местом, где проводились исследования и операции, а не всякие разрушительные строительные эксперименты.
Дэниел отправил коридорного домой, а сам отыскал тихий уголок в свободной операционной. Сегодня было слишком ветрено, и выходить с письмом на улицу не стоило.
Слова Норы увлекли Гибсона, но отнюдь не в более приятные размышления, как он надеялся. Когда он прочитал краткий клинический отчет об операции кесарева сечения, сердце замерло, тело охватили оцепенение, холод и тяжесть, как будто он тоже умирал от эфира. А на бумаге еще к тому же попадались пятна растекшихся чернил – там, куда капали слезы Норы.
Самое страшное – осознавать, что такие моменты непременно будут повторяться. Ошибки неизбежны, тут ничего не поделаешь. Не знаю, хватит ли у меня духу для такой жестокой профессии. Художники и анатомы не убивают.
Дэниел сложил письмо и вытер глаза, но подниматься не стал, хотя его ждала работа. Он надеялся, что миссис Фиппс или кто‐нибудь из друзей уже успокоили Нору. Такое тяжкое бремя трудно нести в одиночку, а слова утешения, которые приготовил он, дойдут до Болоньи только через две недели. Гибсон вернулся в палату и договорился с Джефферсом и Стоддардом, что до конца дня они поработают без него.
Дома, запершись в отведенном ему временном убежище, пока в его бывшей спальне устроили галерею для демонстрации анатомических редкостей Хораса, Дэниел постарался отключиться от звуков пилы и ударов молотка, сотрясавших дом, и начал строчить ответ.
Ты замечательный художник и прекрасный анатом, но рисунки и вскрытия никого не спасут, по крайней мере напрямую. Ты же сама хотела большего. И можешь добиться этого большего. Если передумала, то, разумеется, пусть будет так, но, пожалуйста, не забывай о душевном равновесии.
Он постукивал ручкой по краю стола, мысленно просматривая собственные «гроссбухи» жизни и смерти: данные пациентов, умерших от послеоперационных инфекций, когда все показатели были хорошими, и, наоборот, сведения о тех, кто неделями находился на грани смерти, а потом выздоравливал, ко всеобщему удивлению.
Учет да записи – унылая работа даже в лучшие времена, а в твоем нынешнем состоянии – особенно, но у тебя здравые решения всегда перевешивают ошибки. Которые, кстати, не каждый раз будут фатальными. Да, ты сама знаешь, наша профессия может быть жестокой. Но в одном я уверен: ты научишься стойкости, не запятнав душу. Я тебя люблю.
Если слова утешения и поддержки будут еще нужны Норе, когда письмо придет, хотелось бы надеяться, что он выбрал правильные, те, которые помогут. От письма не стоило ожидать многого, но ничего другого Дэниел сделать не мог.