Дом доктора Магдалины Маренко находился на Виа-делла-Кане, между большой базиликой Сан-Доменико и церквушкой Сан-Проколо. Нора приехала в среду вечером без четверти восемь, экономка впустила ее и провела мимо груды чемоданов с этикетками, свидетельствующими, что они недавно вернулись из путешествия по Африке. Нора удержалась от вопроса. Содержимое багажа ее не касалось, хотя эклектичная обстановка дома вызывала немалое любопытство: на стенах бок о бок висели каллиграфические орнаменты в рамках и бронзовые лампы странной формы, на прикроватном столике вместо шахмат расположилась игра с необычными фишками из слоновой кости.

– Сюда, – и экономка указала на комнату, которую, вероятно, следовало считать гостиной. Остальные студенты уже расселись в разномастных креслах в стиле королевы Анны. Нора быстро поприветствовала Поцци взглядом и села на ближайший стул, так что между ними оставались только мужчина постарше, которого она не знала, и одна из больничных сестер. Монахиня была молода, почти девочка, и бросала нервные взгляды на окружавших ее мужчин. Когда Нора села слева от нее, медсестра даже приоткрыла рот от облегчения.

Вошла доктор Маренко, сменившая больничную одежду на вечернее шелковое платье с глубоким вырезом, расшитое изысканными розами и вьющимися веточками из мелких голубых цветов. Вуаль, которой болонские женщины защищались от солнца и пыли, она сняла, и густые черные волосы водопадом струились по молочно-белым плечам. Нора обвела взглядом свою мятую серую юбку, чувствуя себя не элегантным врачом, а скромной монахиней в грубой саржевой рясе.

Маренко безо всяких предисловий пустилась в описание фиброзных опухолей, а Нора принялась судорожно рыться в своих записях, пока итальянские термины стремительно пролетали мимо, а мозг выхватывал из сказанного только обрывки. В вопросах преподавания доктор Маренко сильно отличалась от Хораса Крофта, который читал лекции размеренно и неторопливо, забавляясь вопросами, соблазняясь наставлениями, и к концу часто уходил далеко от первоначальной темы. Маренко же придерживалась сути, словно генерал, продвигающийся форсированным маршем по изнурительной прямой. Нора изо всех сил напрягала мозги, стараясь не отставать.

Когда лекция закончилась, она еще сильнее засомневалась в своем решении покинуть Болонью досрочно. Доктор Маренко, которую она считала союзницей, быстро превратилась в самое грозное препятствие. После того как остальные студенты разошлись, Нора, не обращая внимания на зудящее внутри беспокойство, направилась к преподавательнице.

– Если ты пришла просить меня не торопиться… – начала Маренко.

Нора решительно покачала головой.

– Нет, dottoressa. Я хотела поговорить об иллюстрациях к опухолям.

Брови у наставницы поползли вверх, и девушка поспешила продолжить:

– Думаю, я смогла бы предоставить вам гораздо более точные зарисовки, на которых будет легче рассмотреть волокна и различные структуры.

– Небось, из какой‐нибудь английской книжки? – пренебрежительно поинтересовалась доктор Маренко.

– Нет, dottoressa. Я училась живописи и в свое время сделала множество анатомических иллюстраций. Могу принести одну в качестве примера.

Мысленно Нора молилась, чтобы не покраснеть, и с усилием подняла подбородок, как будто внутренне не дрожала всем телом.

– Ну надо же, – Маренко неожиданно улыбнулась, – Манцолини среди нас. Врач и художница разом.

Девушка открыла рот, чтобы воспротивиться сравнению с легендарной преподавательницей Болонского университета, знаменитой Анной Манцолини, чьи восковые фигуры, известные всему научному миру, превратили действующее учебное заведение в музей чудес. Но доктор Маренко не дала ответить.

– И давно ты занимаешься врачебной практикой? – поинтересовалась она.

На секунду Нора опешила. Она никогда не практиковала, тем более официально, и…

Магдалина снова улыбнулась:

– Ну же, не тушуйся. Единственные студенты с таким же опытом, как у тебя, – это сыновья врачей или хирургов. Мой отец тоже был хирургом, и, когда он отсутствовал, практику у нас в городе я вела сама. А попутно училась и у него, и у матери. Она получила лицензию в Болонье, и сюда же отправили меня, когда мне стукнуло восемнадцать, хотя, конечно, женщин здесь меньше, чем во времена моей матери.

– Я считаю чудом, что мы тут вообще есть, – призналась Нора и прикусила язык. Доктор Маренко еще обидится, что она поставила себя на одну доску с опытным зрелым врачом, которая орудовала скальпелем почти столько же, сколько Нора живет на свете.

Но, вместо того чтобы ощетиниться, Маренко улыбнулась еще шире:

– Для английской девушки это, конечно, чудо. Мне грустно видеть, что наши ряды редеют. Во времена моей матери, когда победили Наполеона и французских оккупантов и женщин наконец вновь приняли в университет… А ты знала, что потом их всех выгнали?

Нора покачала головой.

– Да уж, это был позор: пытаться разрушить нашу давнюю традицию воспитывать женщин-ученых, но с тех пор трагедия еще усугубилась. С каждым десятилетием все меньше женщин подают заявления, все меньше поступают учиться, все меньше получают лицензии. Хотя врачебной практикой мне заниматься разрешено, но лекции читать приходится в частном порядке, поскольку университет больше не принимает на работу женщин. Двери высшего образования постепенно закрываются для нас, и закроются навсегда, если мы капитулируем. Помни, что мы, женщины, столь же талантливы и умелы, как и наши коллеги-мужчины, а в некоторых отношениях даже лучше. У тебя, например, руки маленькие.

Девушка взглянула на свои пальцы, желая, чтобы манжеты у нее были такими же красивыми, как у Маренко, а не из мнущегося, легко выцветающего льна.

– Вы не первая мне это говорите. – То же самое о ее руках сказал Дэниел, когда она склонилась над умирающим мужчиной. Нора разгладила складку на юбке, пытаясь прогнать приступ тоски по дому. – Когда я осиротела, меня взял к себе Хорас Крофт. Он учил меня медицине дома, но присутствовать на занятиях или на лекциях не разрешал.

– Он тебя хорошо прятал, да?

Вспомнив последние события лондонской жизни, Нора поджала губы.

– Получается, не так уж и хорошо.

– Ладно. Теперь тебе не нужно скрываться. Особенно после того, как все узнали, что ты ученица такого выдающегося хирурга.

Нора метнула на Маренко взгляд, ища на лице сарказм, но увидела лишь оживленность.

– Кстати, об эфире… – Магдалина отодвинула фарфорового слоника, чтобы положить бумаги. – Чему ты можешь меня научить в этой области?

Нора моргнула.

– Всему, что захотите, dottoressa.

– Отлично, – отозвалась доктор Маренко и принялась просматривать рисунки, которые показывала во время своей лекции, четкими скупыми движениями перекладывая их из одной стопки в другую, пока не дошла до изображения фиброзных опухолей. Его она стала изучать подробнее, продолжая говорить: – В обращении с эфиром я совершенный новичок. И хочу, чтобы ты меня этому научила. Уж очень велики у него возможности, а в вашей технике методичности больше, чем у всех других, кого я наблюдала. И договоримся мы так: я не плачу за обучение тебе, а ты – мне. Равноценный обмен.