Нора поправила на плечах красный шарф, размышляя, как плохо будут смотреться в Лондоне ее итальянские наряды. Если бы она прошла по закопченным или заснеженным улицам квартала Мэрилебон в свободных итальянских блузках и тонких многослойных юбках, ее бы приняли за цыганку, но попробовать очень хотелось. А вот мысль снова втискиваться в тугие перчатки и жесткие манжеты совершенно не прельщала.

Она бросила взгляд на часовую башню и снова задумалась, почему Магдалина пригласила ее на встречу сюда, а не в аудиторию.

– Ты похожа на светловолосую сицилийку, – раздался за спиной знакомый голос.

Магдалина направлялась к ней быстрыми шагами, такими же решительными, какими обычно пересекала и площадь, и палаты.

Нора нервно улыбнулась, надеясь, что это комплимент.

– Приятно знать, что вписываешься в общую картину.

Магдалина надменно изогнула бровь.

– Но вот веснушки – это смешно, – объявила она с затаенной улыбкой, которая давала понять, что в душе эти поцелуи солнца женщине нравятся.

– Ну, не всем же досталась такая средиземноморская кожа, как у вас, – посетовала девушка. Округлые щеки Магдалины не выдавали ее возраста и сияли тем блеском, который Нора привыкла наблюдать на лицах болонцев.

– Пойдем. Тебе следует кое-что увидеть, – скомандовала Магдалина, не в силах избавиться от больничной властности даже во время обычной прогулки. Она подвела спутницу к квадратной тени, которую отбрасывал на угол двора внушительный палаццо Коммунале, и указала на резной балкон, где на высоте нескольких этажей над снующими людьми восседала на троне бронзовая статуя папы Григория. Его пальцы, унизанные кольцами с драгоценными камнями, были подняты в благословляющем жесте, но брови сошлись в яростной усмешке. Норе эта скульптура никогда не нравилась. Девушка сотни раз проходила под ней по пути в университет и обратно, а теперь стояла, вопросительно сморщив нос, глядя на dottoressa и недоумевая, зачем та ее сюда зазвала.

– Говорят, орла под его троном вырезал сам Микеланджело, – сообщила доктор Маренко Норе, щурясь от ярких лучей заходящего солнца, пробивающихся сквозь крышу здания. Потом показала на суровую статую: – Папа правит городом, вершит суд и устанавливает законы, следит за душами всех, кто находится в его стенах. Но она… – Магдалина перевела взгляд влево, на крышу, где пристроилась куда меньшая статуя Мадонны с Младенцем, практически незаметная на фоне красновато-коричневого здания.

Мадонна, поднимая с колена младенца Христа, чтобы показать ему площадь, глядела на них сверху вниз с почти опасливым выражением лица, как будто не доверяла людям внизу. Однако младенец со спокойным интересом осматривал сцену, с любопытством вытянув вперед пухлую ручку. Из-за спины Мадонны вырывались резные лучи света, имитируя заходящее солнце позади нее.

Доктор Маренко снова перевела взгляд с Мадонны на папу Григория.

– Понимаешь? В искусстве, как и в реальности, жизнь творится в укромности, в царстве женщины. Иисус родился в хлеву. Сомневаюсь, что Иосиф, хоть и святой, был хорошим акушером. Я часто задавалась вопросом, а кто же помогал в родах Богоматери. – Магдалина погрузилась в задумчивость, тусклый предвечерний свет придал ее лицу ту же розоватость, что и окружающим стенам. – Господь пришел в мир через тело женщины. Пришло время оказать утробе должное уважение.

– Согласна! – По-итальянски слово certamente, конечно, звучало куда более пылко, чему Нора была только рада.

– Многие обвиняют меня, что, вскрывая матку скальпелем, я вторгаюсь в Божественный умысел. Я же предпочитаю думать об этом как о посещении рая. И считаю себя призванной. – Магдалина обращала свои слова к статуе Марии, как будто беседуя с ней. Нора замерла, не зная, как реагировать на столь мистические заявления. Голос Магдалины перекрыл говор проходящих мимо людей. – А тебя, Нора, призвали?

– Scusi? [10]

Магдалина не стала повторять вопрос. Она просто ждала, и ее черные глаза на свету стали кофейно-карими.

– Я не знаю, что ответить, – запинаясь, пробормотала Нора, глядя на Мадонну в поисках помощи.

– Если, вторгаясь в чужое тело, ты станешь ощущать себя trasgressore [11], так всегда и будет. – По площади носился ветер, развевая распущенные волосы Магдалины и обжимая пышными юбками ее упругое тело. – Но если будешь действовать как призванная, то обретешь право и власть исцелять. Понимаешь? Как это перевести?

Нора задумчиво наморщила лоб, прокручивая в голове незнакомое слово. Оно царапало, словно острые камешки, впивающиеся в нежные ступни.

– Преступник? – спросила она в замешательстве. – Грешник?

– Нет. – Магдалина покачала головой и разочарованно выдохнула. – Trasgressore, – повторила она и пояснила на неуклюжем английском: – Посторонний, которому вход в дом воспрещен.

Лицо Норы озарилось пониманием.

– А-а-а, нарушитель.

– Так вот, Нора, мы не нарушители, – продолжила Магдалина, одобрительно кивнув. – Нарушителями в священных сферах рождения жизни являются как раз мужчины, они пытаются отобрать наше место и оттолкнуть нас от женщин, которым мы служим. Ведь о деятельности матки нам ведомо всё. Мужчины же не могут ни ощущать, ни знать того, что знаем мы. – Маренко пожала плечами, ее лицо стало задумчивым. – Впрочем, как и нам неведома деятельность яичек.

Нора поперхнулась от неожиданного слова, к тому же произнесенного слишком громко и заставившего какого‐то мужчину повернуться в их сторону с предвкушающей ухмылкой.

– Dottoressa, – прошептала девушка, залившись румянцем по самую шею, – мы не в больнице.

Магдалина нахмурилась, глядя на мужчину, который шевелил бровями и делал в их сторону недвусмысленно грубые жесты. Потом врач осыпала его градом угроз и схватила Нору за руку.

– Пойдем внутрь Санта-Мария-делла-Вита. – Швырнув в наглеца последнее ругательство, доктор Маренко двинулась через площадь к переулку на восточном углу, где находилась древняя церковь. – Ты была внутри? – спросила она, подходя к тяжелой входной двери, плотно зажатой между соседними зданиями.

– Я бывала во многих болонских церквях. Но в этой, кажется, нет. – Девушка нервно оглядела вход. Она посещала соборы из интереса скорее к искусству, чем к религии. Теперь же задавалась вопросом, не будет ли Магдалина, яркая, открытая и такая же убежденная католичка, как и монахини в больнице, ждать, что ученица перейдет в ее веру. Не особо религиозная, Нора в Лондоне по воскресеньям прилежно посещала приходскую церковь вместе с миссис Фиппс, однако менять убеждения вовсе не собиралась.

– Сюда. – Входя в здание, Магдалина накинула на густые волосы шарф, и Нора последовала ее примеру, ощутив себя под покрывалом красного шелка одновременно и незнакомкой, и самозванкой. Когда они вошли в неф, взгляд Норы устремился к невероятно высокому куполу, высеченному из белого камня и украшенному клубящимися мраморными облаками, откуда святые и ангелы протягивали изваянные руки к смертным внизу. Девушка даже дышала с осторожностью, словно воздух ей не принадлежал. Это было самое прекрасное изображение рая, какое она только могла себе представить: радостные души, поднимающиеся к небесам в невесомом, скромном величии.

Стоявшая рядом Магдалина самодовольно улыбнулась реакции спутницы.

– Ты, Нора, думаешь, что работаешь в обычной больнице, но это не так. – И она указала на возвышающуюся над ними каменную кладку, которая дугой уходила в скульптурное небо. – Ты трудишься в Большом приюте жизни и смерти. Исцелить человеческое тело не получится, пока не признаешь его предназначение: быть вместилищем души. Следуй за мной.

По мере того, как они пробирались среди молчаливых верующих и углублялись под своды церкви, великолепие слоновой кости у входа сменилось барочной живописью, зеленым мрамором и позолоченными алтарями. Магдалина отвела Нору в сторону, где вокруг распростертой на полу фигуры группировалось несколько терракотовых статуй в натуральную величину.

– Крик камня, – пробормотала Маренко, когда они подошли.

Нора замерла, разглядывая открывшуюся перед ней сцену. Тело мертвого Христа мирно покоилось головой на подушке, но это упокоение, это избавление от мук было куплено дорогой ценой. Страдания женщин, бегущих к телу и окружающих его, погрузили девушку в молчание, и она прижала руку к сердцу, разглядывая стиснутые пальцы, распахнутые в страдальческом крике рты, безнадежный ужас на слишком реальных лицах женщин.

– Ты ведь такое наблюдала, верно? – спросила Магдалина.

Нора кивнула. Она никогда прежде не видела этих статуй, но врач имела в виду не это. Вены, вздувшиеся от боли, грозящей прорваться сквозь кожу, руки, вскинутые вверх, словно в отчаянной попытке отразить смертельный удар, – вот это она видела очень часто. Вопли отчаяния, вырывавшиеся из уст пациентов лечебницы Крофта, разносились в неподвижном воздухе, словно призраки, пока Нора не зажала уши ладонями.

– Стоять у врат жизни и смерти – это призвание, а не просто профессия. Если примешь призвание, будешь жить там, где радость встречается с горем, а экстаз – с муками. Будешь балансировать между страданием и избавлением. Будешь даровать жизнь и ломать ее.

– Ломать? – Девушка подняла глаза на измученное лицо скульптурной Марии Магдалины, чьим именем звалась стоящая рядом врач. – Я бы никогда не смогла сломать кому‐то жизнь.

– Когда ты сообщаешь мужу, что его жена умерла, или матери, что она потеряла ребенка, то будешь последней, кого они увидят и услышат, прежде чем их жизнь погрузится во мрак. И этот мрак сломит их – а возможно, и тебя. – Синий шарф Магдалины трепетал у ее щеки, отбрасывая тень на гладкую шею, столь отличную от напряженного горла скульптурной тезки, Марии Магдалины, чей рот распахнулся в душераздирающем крике, наверняка сорвавшем ей голосовые связки, а ноздри раздулись в безуспешной попытке втянуть воздух в ослабевшие легкие.

Дрожь пробежала по спине Норы.

– Так, значит, вас он сломил? – спросила она.

Магдалина подняла глаза, словно прислушиваясь к безмолвным голосам.

– Нет. Но эти женщины воззвали ко мне. Сказали, что я, пусть и грешница, все же должна позаботиться о детях Христовых, как они заботились о Христе. К тебе они тоже взывают?

Нора взглянула на вялые руки Иисуса и его безжизненное лицо. На мгновение в сознании появилась смутная картина, возникшая скорее из рассказов Крофта, чем из остатков собственных детских воспоминаний: пустые лица мертвой матери и маленького брата. Она последней видела их живыми. Пыталась ли она, сама уже больная, обихаживать их, пока Хорас не нашел ее, полумертвую и с ковшом в руках рядом с пустым ведром? Должно быть, она так же истошно кричала, глядя, как уходят родные, даже если единственным звуком, вырывавшимся из пересохшего горла, был сдавленный вздох. Ей хотелось бы вспомнить.

Магдалина ждала.

– Думаю, да. И я ответила бы на их зов, – прошептала Нора. – Впрочем, наверное, я это уже сделала.

– Хорошо, – кивнула Маренко, и ее деловой тон моментально стер страшные картины из воображения Норы. – Тогда я не зря трачу на тебя время. Профессор Перра сказал, что ты хочешь ускорить обучение, значит, так мы и поступим. Это был твой первый урок. – Она выжидательно смотрела из-под развевающейся вуали прямо Норе в глаза, стараясь поймать взгляд девушки. – Никогда не покидай свой пост на перекрестке жизни и смерти. Люди скажут, что тебе там не место, ибо ты женщина. Но взгляни на Святую Матерь. Она кричала в муках и когда впускала Бога в этот мир, и когда Его вырвали отсюда. Но не ушла с поста. Ты поступишь так же, Элеонора? Или позволишь кому‐то или чему‐то вытеснить тебя с перекрестка жизни и смерти?

Нора скользнула взглядом по страдальческим морщинкам, которые окружали измученные глаза Марии и горестно тянули вниз уголки ее стонущего рта. Ей было известно то место в животе, которое скручивалось и сжималось, вызывая этот отчаянный стон.

– Нет, dottoressa, никогда.

Магдалина сжала полные губы, глаза сверкнули решимостью.

– Тогда предстоит много работы, а философствовать уже некогда. Увидимся у меня дома в среду вечером. А до тех пор ты должна работать!