Нора проверила своих пациентов, затем оставила их на попечение санитара, но отправилась не в раздевалку, а в архив. Упрек доктора Маренко: «Я не стервятник, синьорина Биди. И больше беспокоюсь о живых» – мешал сосредоточиться на заданиях, ожидавших дома, и девушка почувствовала необходимость доказать свою точку зрения. Патологоанатомические исследования даже успешных случаев кесарева сечения помогут врачам усовершенствовать методики. Хорас проводил как можно больше вскрытий, часто платя могильщикам за кражу тел своих бывших пациентов. Нора считала это необходимым злом. Но здесь, в Италии, под надзором католической церкви вскрытия проводились редко и только законным путем.

Доктор Маренко в своей книге давала несколько описаний кесарева сечения. Она тщательно записывала данные, указывая имена пациенток, дату операции, сроки выздоровления и день выписки. Вполне вероятно, что их еще как‐то лечили, поэтому, пожалуй, стоило поискать адреса этих женщин, если они еще живы.

К сожалению, записи были отрывочными и составлены в хронологическом, а не в алфавитном порядке, что делало поиск по имени невозможным. Со вздохом разочарования Нора закрыла книгу и потянулась в кресле. Ох, а на часах‐то уже почти восемь. Давным-давно пора быть дома. Хорошо бы миссис Фиппс поела, не дожидаясь ее.

Нора положила книги на место и собралась домой, но сначала снова навестила детское отделение, чтобы просто убедиться, что пациенты мирно спят.

– Элеонора, сегодня твое дежурство ведь уже закончилось.

Нора обернулась, вздрогнув, как виноватый ребенок.

– На этом этаже обход делает доктор Саламоне, – добавил профессор Перра.

– Да, но я просматривала записи. А когда закончила, было уже так поздно, что я решила еще разок пройтись по палатам.

Профессор покачал головой.

– Если не будешь правильно распределять время и силы, долго не продержишься.

– Ну, я нечасто так поступаю, – запротестовала Нора. – А если дежурит Саламоне, почему вы здесь? Судя по всему, вы‐то работаете круглосуточно. И с семьей почти не видитесь, уверена…

– Это не помеха, – загадочно произнес Перра, оглядывая темную комнату. Потом, повернувшись к Норе и озабоченно изогнув бровь, добавил: – К тому же я могу уходить хоть глубокой ночью, не рискуя своей безопасностью. Как и прочие мужчины. А вот о тебе, боюсь, того же сказать нельзя. Девушкам-студенткам не стоит задерживаться допоздна и возвращаться домой в темноте…

– Я всегда могу остаться здесь на ночь, если понадобится. В сестринской гостиной стоит мягкое кресло. Не беспокойтесь, сэр, – возразила Нора.

– Дремать скрючившись в кресле не годится…

– Да ничего страшного. В самом деле.

Перра положил руку ей на плечо.

– Нет уж, тебе нужно спать в кровати. Позволь мне отвезти тебя домой.

К Норе так редко проявляли участие, что ей даже спорить не захотелось. Да и пожатие Перры было добрым и неожиданно радушным. Девушка почувствовала, как на нее разом обрушились все разочарования этого дня и навалилась усталость. А почему бы, собственно, и не позволить кому‐то другому принять такое пустячное решение?

Простая черная карета профессора и пара крепких лошадей, которые возили его в любую погоду, были ей знакомы. Но совершенно неожиданной оказалась стопка медицинских журналов на сиденье.

– Прости, – повинился Перра, перекладывая их себе на колени. – Я читаю, когда могу. Сейчас слишком темно, но, когда меня вызывают, хочется иметь свежие номера под рукой. А сейчас я просто забыл их убрать.

Нора улыбнулась. Здесь было не менее дюжины периодических изданий.

– Не извиняйтесь. Вы же видели дом доктора Крофта. Журналы и образцы повсюду…

– Я ему завидую, – усмехнулся Перра. – Мне не разрешают хранить образцы дома. Однажды я случайно забыл в гостиной изображение селезенки, так меня срочно вызвали домой. – Он пожал плечами, словно конец истории ясен и без слов. – Поэтому я оставляю свои дневники здесь, и теперь мне ужасно неловко, что из-за них тебе негде сесть.

– Да будет вам, места предостаточно, – возразила Нора, поскольку так оно, безусловно, и было, но все же она испытывала некоторое смущение, сидя совсем рядом с профессором, да к тому же при каждом толчке его колени задевали ее юбки. – Спасибо, что подвозите меня. – Она обратила внимание на блеск черного лака салона и мягкие кожаные сиденья. – Очень удобно.

– Так и должно быть, ведь здесь я читаю, сплю, а иногда даже переодеваюсь. – Он ухмыльнулся. – Мне не дозволяется приходить домой пропахшим больницей, но сейчас не удастся сменить сюртук и брюки, пока ты не уйдешь.

Щеки у Норы вспыхнули.

– По-моему, вы пахнете совершенно нормально, – пробормотала она.

– Потому что ты сама пахнешь так же. Поверь мне, запах есть. Просто мы его не замечаем.

– Вы, конечно, правы, – согласилась Нора. – Но я выросла у доктора Крофта в медицинской среде, и миссис Фиппс никогда не жаловалась.

– О, она превосходная женщина, – признал Перра. Пока они ехали, доктор молчал, улыбаясь и спокойно рассматривая мелькавшие за окном сцены. Было очень заманчиво расслабиться и даже закрыть глаза, но почему‐то говорить, неважно о чем, показалось Норе безопаснее, чем хранить молчание в напряженной близости.

– Я слышала, как вы сегодня разговаривали с одним из студентов по-французски. Даже не знала, что вы тоже владеете этим языком, – припомнила она. Искренний комплимент казался безопасной темой.

– Вокруг меня с самого детства говорили на разных языках. Так что я неизбежно выучил их, – пояснил он, переводя взгляд с окна на нее. – А ты очень преуспела здесь в изучении языков. Я слышал, как ты разговаривала с мадам Бушар. У тебя тоже очень хороший французский.

Нора улыбнулась.

– Не более чем сносный, и я никогда не буду говорить так свободно, как вы. – Профессор переходил с одного языка на другой, словно птица, ныряющая с небес в море, безупречно и с лету, поэтому с его стороны было нелепо хвалить ее удобоваримый, но с сильным акцентом итальянский или бытовой и весьма далекий от совершенства французский.

– Ты упорно трудилась, чтобы овладеть языками, – напомнил он девушке. – Этим следует гордиться, но у тебя есть тот же недостаток, который я замечаю у некоторых своих учеников. Вы стыдитесь радоваться собственным успехам. Конечно, есть и такие, кто считает себя искусными во всем, что почти всегда приводит к катастрофе, но это точно не о тебе. Смотреть, как ты реагируешь на комплимент, почти неловко. – Он склонил голову, глядя на девушку, и на лице у него замелькали тени от освещенных окон снаружи. – Неужели тебя так редко хвалят, что ты совершенно не привыкла к этому?

– Ну, просто у нас в Англии не принято делать комплименты, – чуть смутилась Нора.

– Тогда тебе тем более будет полезно позаниматься с Магдалиной, – улыбнулся Перра. – Она научит тебя уверенности в себе.

Нора горько рассмеялась и тут же покраснела от своей дерзости.

– Да у нее для меня одни только нелестные слова. А я вечно теряюсь и не знаю, что сказать в ответ, – призналась девушка уже сдержаннее. – У доктора Маренко такой переменчивый характер.

– Да уж, ты, пожалуй, куда более уравновешена. Такое самообладание непременно сослужит тебе хорошую службу.

– Вы давно знаете dottoressa? – поинтересовалась Нора.

– Мы вместе учились и с тех пор дружим. Я рад, что она вернулась поздоровевшей.

– Вот никогда бы даже не подумала, что она болела.

– Ей было полезно уехать. Она же то и дело норовит взвалить на себя дополнительную работу. – Нора не успела скрыть улыбку, Перра ее заметил и ухмыльнулся в ответ.

– Не говори ничего. По твоему лицу все и так понятно.

– Знаете, у нас дома есть поговорка, что закопченный горшок обзывает чайник…

– Знаю-знаю: грязнулей. Но, Элеонора, разве взваливать на себя как можно больше работы не является частью нашего призвания? Лучшим врачам не всегда комфортно живется в этом мире.

Нора улыбнулась, вспомнив, как Дэниел с книгой на коленях боролся со сном после долгого дня в Святом Варфоломее. Или Хораса, взявшего в привычку выискивать больных по трущобам, в то время как другие мужчины после службы отдыхают у камина, почитывая газетку и покуривая трубочку.

– Теперь это относится и к женщинам-врачам, – добавил Перра с усмешкой.

– Полагаю, все же нет, – сказала Нора, но не успела сформулировать следующую мысль, как коляска остановилась.

Пера протянул ей руку:

– Вот мы и приехали.

Девушка посмотрела в окно, озадаченная видом большого незнакомого дома.

– Это же не моя улица. – Она была слишком увлечена разговором и не обращала внимания на дорогу.

– Нет. Моя. А ты явно умираешь с голоду. Пообедаем, а потом я отвезу тебя домой.

Дом выходил окнами на площадь с фонтаном, тихо журчащим в тусклом вечернем свете. Между крышами кружили воробьи, а мимо чинно шествовали три красивые женщины, вышедшие на вечернюю прогулку, которую итальянцы называют passeggiata. Англичанкам никогда не пришло бы в голову стайкой бродить ночью по Грейт-Квин-стрит, но тут был не Лондон. Нора улыбнулась:

– Здесь так тихо.

– Да, – согласился Перра. – Даже слишком. Знаешь, я бы предпочел, чтобы было чуточку шумнее. – В его голосе слышалась нотка странной горечи.

Нора осмотрелась, пытаясь найти хоть какую‐то причину недовольства наставника, и подумала, что это хорошее место для воспитания детей. Такие высокие и раскидистые деревья, сладкий воздух.

– Заходи. – Перра провел ее мимо дворецкого через светлый, прекрасно обставленный холл в библиотеку, роскошно и изысканно отделанную полированным деревом и вышитым шелком, усадил девушку, а сам пошел распорядиться насчет еды. На стульях были разложены взбитые пуховые подушки, на полках аккуратно стояли книги, а также номера журналов со статьями профессора, красиво переплетенные: в зеленый сафьян – «Всемирные анналы» за десять лет, в темно-синий – «Бюллетень медицинских наук», в светло-коричневый – разные зарубежные публикации. В специальном шкафу с диковинами располагались чучела экзотических птиц в естественных позах: от сидящих на гнезде до летящих. Никаких медицинских препаратов, образцов, никаких рисунков органов или растений, никакого беспорядка и почти никаких признаков, что библиотекой пользуются. Вернувшийся Перра опустился в кресло, полез в карман за трубкой и, словно прочитав мысли гостьи, сказал:

– Добро пожаловать в мой второй дом.

Нора усмехнулась. По больнице ходила шутка, что Перра живет в университете.

– Если интересно, то вот старые выпуски «Экспериментальной школы». – Профессор указал трубкой. – Не возражаешь, если я?..

– Наоборот, я скучаю по табачному дыму. – Нору вдруг охватила острая тоска по вечерам с Дэниелом, по запаху его трубки. – Не беспокойтесь обо мне. – Девушка подошла к полкам, сбитая с толку таким идеальным порядком в домашней библиотеке. Но не успела пролистать даже один журнал, как появилась служанка с подносом мяса и сыра, украшенного оливками. Желудок Норы тут же дал о себе знать, и она прекратила свои изыскания.

Девушка положила немного еды себе на тарелку, но, прежде чем попробовать приправленное специями мясо, заставила себя подождать, пока хозяин сделает то же самое. Потом взяла еще ломтик брезаолы [9] и принялась жевать, слушая, как профессор вдохновенно рассказывает о загородных садах и оливковых рощах:

– К югу от Бренто есть семейная ферма, где производят лучшее масло, которое мне доводилось есть. – Перра протянул ей блюдечко, чтобы она попробовала, но, заслышав звук торопливых шагов в коридоре, отставил, уронив на поднос несколько шелковистых капель масла.

– Извини, я на минутку, – пробормотал он.

Едва профессор вышел за дверь, как в коридоре раздался неприятный надменный голос.

– Значит, мне не показалось, что я слышала шум твоей коляски. – Нора оглянулась на дверь, встревоженная гневными нотками в словах женщины. – Ты пропустил званый ужин у Розалии. Еще одно унижение, Сальвио.

Его ответа Нора не расслышала из-за потока обвиняющих слов.

– А дочь ждала тебя. Хорошо, что на помощь в очередной раз пришел ее дядя, хотя он вовсе не обязан тебя прикрывать. Если ты не способен проявить хоть капельку уважения…

– Прости. Должно быть, я перепутал дни, – твердо сказал Перра.

– Ой, перепутал. Впрочем, как всегда. – Синьора Перра цедила слова так тихо, что Нора не была уверена, правильно ли ее понимает. – Я бы с наслаждением выставила тебя вон, но отец, изгнанный из дома, – это же позор для Розалии.

– Фина…

– Бедной девочке и так хватает забот, так еще и ты ставишь ее в неловкое положение своим пренебрежением. К тому же от тебя вечно больницей воняет.

Шаги возобновились, а потом их заглушил звук хлопнувшей двери.

Нора сидела, держа тарелку на коленях и мучительно желая раствориться в воздухе. Вернувшись, Перра смущенно взглянул на нее.

– Мне жаль, что тебе пришлось это услышать. Очевидно, жене не сказали, что ты здесь. Давай я тебя тихонько увезу, чтобы ей потом не было неловко.

«Поздно. Неловко уже всем», – подумала Нора и отставила тарелку; еда в желудке слиплась в тошнотворный комок.

Перра позвонил в колокольчик и шепотом велел горничной вызвать экипаж, чтобы отвезти гостью домой, а сам тем временем собрал для нее целую охапку книг.

– Я буду очень бережно с ними обращаться, – пообещала девушка. – И верну, как только смогу.

– Не спеши, – кивнул профессор. Под вялой растерянной улыбкой скрывалась измученность. – И не терзайся, ты же ни в чем не виновата.

– А вы? – спросила она и тут же прикусила язык, положив журнал на толстую стопку книг. Глупый, очень глупый вопрос. Ведь невозможно же, чтобы столь сильный гнев, как у жены профессора, мог возникнуть на пустом месте.

Перра забрал у Норы журналы и повел ее в коридор, а она тем временем искала глазами женщину, от души надеясь, что та больше не появится.

– Если верить моей жене, то, конечно, я виноват решительно во всем. Мы были очень влюблены, когда только поженились, но это случилось почти двадцать лет назад. К тому же мы были достаточно молодые и богатые, чтобы целыми днями любоваться друг другом. Но, похоже, красота – не единственное, что нужно для брака. – Он улыбнулся так криво и безрадостно, что у Норы защемило сердце.

Она опустила голову, не в силах встретиться взглядом с наставником.

– Мне не следовало спрашивать.

– Невелика тайна.

– И все же… – Нора замолчала, дожидаясь, пока лакей откроет входную дверь. Теперь ей стало понятно, отчего Перра так часто и надолго задерживается на работе. Но все‐таки жгучая ненависть в доме доктора, которую девушке невольно пришлось наблюдать, оказалась для нее полной неожиданностью. Вроде бы в таком браке все должно ограничиваться разве что ледяным безразличием. Перра был так непринужден в обращении, так доброжелателен и красноречив, а вот жена показала себя настоящей мегерой. – Мне жаль. Я всегда представляла себе… – И она смолкла, не в силах выразить сочувствие.

– Спасибо, – мягко произнес профессор и накрыл ее руку своей, как будто угадав сострадание. – Я тронут твоим участием. Пойдем, тебе нужно уехать отсюда.