«Только бы они спали спокойно», – думал Дэниел, глядя на трех своих пациентов с дифтерией, которым он записал просто круп, чтобы оставить их в больнице до тех пор, пока на Грейт-Квин-стрит не появятся дополнительные койки. Он устроил малышей в самом дальнем углу, закрыв ширмами от остальных пациентов, которых пытался защитить от заразы еще и жгучими пастилками. Викери наверняка вскоре обо всем догадается, но если Дэниел и его студенты будут осмотрительны, то смогут выиграть для маленьких страдальцев еще немного времени.

Резкий утренний свет падал на деревянные доски пола, на скомканные постели и высвечивал несчастные, опухшие лица, демонстрируя следы еще одной беспокойной ночи. У девочки, привезенной с текстильной фабрики, не нашлось родных, и некому было тревожиться при виде ее неумолимо отекающей шеи и темнеющих кругов под глазами. Со вчерашнего вечера болезнь одержала явную победу в небольшой битве, отчаянный свет в глазах больной померк, уступив место темному, всепоглощающему страху.

Гибсон стиснул зубы, стараясь не выдавать сомнений, и заглянул ей в глотку. Когда Нора в детстве умирала от холеры, наверное, выглядела такой же хрупкой.

– Ты можешь нормально дышать, Летти? – спросил он девочку. Та молчала, устремив карие глаза в те далекие края, откуда пациентов почти не дозовешься. – Постарайся продержаться еще несколько дней, – уговаривал он ее.

От горячки пациенты хоть и мучились, но могли хотя бы погрузиться в бессознательное или бредовое состояние. Дифтерия же не давала детям спать, вынуждая осознавать каждый ужасный момент, пока смерть медленно сжимала в тисках их хрупкие шейки.

Дэниел подошел к следующей кровати. Всего час назад к ним привезли новенького. Тринадцать лет, старше остальных, что давало некоторую надежду, но для своего возраста мальчик был худой и недорослый. Нехорошо для верхних дыхательных путей, но организм иногда преподносит сюрпризы. Подросток ерзал под простыней, выпятив подбородок и ища положение, в котором было бы легче дышать.

– Айзек, – позвал Дэниел, подходя.

Мальчик сел на узкой койке, лицо у него было покорным и испуганным.

Из носа у него текла темно-серая слизь, словно у шахтера или трубочиста, хотя Айзек не был ни тем ни другим. Дэниел протянул ему чистый носовой платок.

– Оставь себе. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еще подушку и ты мог полусидеть.

Мальчик судорожно сглотнул, дернув кадыком. Дэниел понял, что он пытается избавиться от слизи в горле.

– Дай-ка я посмотрю, – мягко сказал он, откидывая Айзеку голову назад, чтобы лучше видеть при тусклом свете. Кожистая пленка из отмерших тканей образовалась пока только с одной стороны язычка. Накапливаясь и утолщаясь, она затрудняла дыхание и вызывала рвотный рефлекс, судорожное сглатывание и блеск отчаяния в глазах. Все равно как пытаться дышать, когда у тебя в глотке застряла мышь.

– Мы будем и дальше прикладывать горячие компрессы для разжижения слизи и резиновой грушей…

– Это один из твоих пациентов с крупом? – За плечом у Дэниела возник Хорас, оценивающе поджимая губы.

– Я думал, вы идете домой обедать, – удивился молодой хирург и отошел в сторону, чтобы наставнику было лучше видно.

– Да вот, решил сначала осмотреть твоих пациентов. – Крофт поднял Айзеку голову за подбородок и стал поворачивать, рассматривая шею со всех сторон. – Опухоли нет. Раскрой рот как можно шире, – велел он мальчику.

Айзек подчинился и закашлялся, сменив позу.

– Вот. Ты заметил, что у него спазм гортани? Кусок пленки свисает прямо над трахеей. – С расстояния в три фута Гибсон не мог ничего подобного разглядеть, но Хорас продолжал: – Оторвать пленку нельзя. Она очень плотно сидит на тканях; если ее просто отодрать, останутся кровоточащие язвы. Но иногда при кашле кусочки от нее отделяются сами. Вот их можно безопасно удалить. Дай мне самый тонкий и длинный анатомический пинцет, какой только найдешь.

Дэниел полез в глубины своего саквояжа в поисках инструмента, который, по его мнению, идеально подходил. Только на прошлой неделе он как раз таким удалял из горла мужчины застрявший кусок стейка.

Хорас одобрительно кивнул и взял протянутый пинцет.

– Неплохо бы использовать эфир, но, поскольку Викери вообще убрал его из аптек и разрешает только для одобренных операций, придется обойтись. – Он вынул из своего саквояжа деревянные клинышки, с помощью которых рот удавалось раскрывать невероятно широко, и вставил их глубоко между коренными зубами Айзека, так натянув нежную кожу в уголках губ, что, казалось, она вот-вот порвется.

– Подождите, Хорас. – Дэниел положил руку на пинцет. – Даже скругленные концы инструмента могут проколоть мягкие ткани, если мальчик пошевелится. Мы же можем отвезти его к себе в лечебницу, а там со спокойной совестью применить эфир…

Но наставник отмахнулся и от Гибсона, и от его возражений.

– Высунь язык как можно дальше, – приказал он Айзеку, который напрягся при виде длинного серебряного пинцета, занесенного над его распахнутым горлом, а потом от страха и вовсе закатил глаза. Вспышка серебра, короткая борьба, пока Дэниел давил мальчику на плечи, звук болезненного рвотного рефлекса, и Хорас победно поднял пинцет над головой, размахивая обрывком, похожим на кусок серой кожи с тела давнишнего покойника. – Если бы это попало в трахею, мы бы его потеряли, – заявил Крофт, оценивая размер и толщину извлеченной пленки.

– Я же его только что осматривал. Как вы умудрились увидеть отслоение? – Дэниела встревожил собственный промах.

Хорас пожал плечами.

– Я очень много видел самых разных кашлюнов и знал, где искать. Но если бы мальчик не кашлянул в нужный момент…

– Доктор Гибсон! – В дверях, раскрасневшись от бега, появился один из санитаров, обычно самый невозмутимый. – Кажется, ваших практикантов вот-вот зашибут насмерть.

– Я закончу здесь, – пообещал профессор, подняв брови.

Поспешно извинившись перед юным пациентом, Гибсон поспешил в коридор вслед за санитаром.

– Что там стряслось? – спросил он.

– Сэр, медбратья изо всех сил стараются зашить рану пьяному мужчине, но он в три раза крупнее и сильнее и скандалит в операционной. Лучше уж вы им помогите, а то, если прибежит доктор Викери…

Сказанного было достаточно. Дэниел рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и оказался словно в настоящем Бедламе [8]. Пациент его студентов напоминал перекормленного гладиатора, только что вернувшегося с битвы. По оскаленному лицу ручьями стекала кровь. Худощавый и неуместно смелый Джефферс пытался во вред себе пробиться к озверевшему гиганту. Стоддард выглядел заметно мощнее товарища, но, похоже, единственным медбратом, умеющим хоть как‐то защищаться, оказался Жирар, грубоватый парень из Парижа, говоривший по-английски с отчетливым рыканием. Под туго натянутой рубашкой перекатывались крепкие налитые мышцы.

– Поберегись, – предупредил Дэниел, когда пациент ринулся к нему и разразился потоком иностранных слов. – Что здесь, черт возьми, происходит?

Жирар, не отрывая глаз от нападавшего, спокойно ответил:

– Итальянский моряк. Подрался в пабе и получил бутылкой по голове. Прикасаться к себе не позволяет, и поговорить с ним никто из нас не может.

– Тогда какого черта он явился? – Гибсон выругался, когда кулак мужчины врезался Джефферсу в подбородок. Практикант вскрикнул, схватился за лицо и упал назад, опрокинув металлическую миску, которая со звоном свалилась на пол. Однако парень быстро поднялся и снова двинулся вперед. Что ж, очко в пользу упрямства янки.

– Его сюда принесли без сознания, – пояснил Жирар, по-боксерски переминаясь с ноги на ногу, словно ожидая, что скоро придется нанести удар. – Мы принялись швы накладывать, так он мигом очухался, а товарищи‐то его уже ушли.

– Вот повезло, – пробормотал Дэниел. – Джефферс, принеси мне эфира. Ингалятор настраивать некогда. Просто смочи препаратом салфетку.

Он смерил мужчину взглядом, и тот остановился; грудь у него ходила ходуном, словно кузнечные мехи. М-да… Попытка успокоить его платком с эфиром сродни безумию. Из наполовину зашитой раны, насмешливо поблескивая, торчали осколки стекла.

Джефферс вернулся и сунул в руку Гибсона ткань с едким запахом эфира. Не решаясь приблизиться, Дэниел достал свой носовой платок и сделал вид, что вытирает себе лицо, а затем указал на голову пациента и, подмигивая и улыбаясь, подошел поближе и показал ему салфетку с эфиром, после чего, размахнувшись, бросил ее раненому, который инстинктивно ее поймал. Дэниел снова показал, что нужно вытереть лицо. Итальянец поднял тряпку, протер глаза и завопил, когда в них попали пары эфира.

– Вот черт, – выплюнул Дэниел. Об этом он не подумал.

А мужчина, решив, что тряпка, от которой в глазах так жжет, это очередное нападение, зарычал, бросился вперед и, схватив обидчика, прижал его к ближайшей койке. Гибсон попытался высвободить руки, но их зажало под тушей грязного матроса.

– Помогите, пожалуйста! – взмолился молодой хирург сквозь стиснутые зубы. Студенты бросились вперед, но лишь заставили мужчину зарычать еще громче.

– Все равно как с быком сражаться, – проворчал Джефферс, обхватив буяна за плечи.

– Ох уж эти итальянцы, – прохрипел Дэниел, пытаясь вывернуться из-под матраса.

Он услышал, как колено раненого воткнулось в Джефферса, который застонал и согнулся пополам, но героически удержал озверевшего пациента.

Дэниел извернулся и почти выскользнул, но в следующую секунду его голова уткнулась в страшно вонючую подмышку невероятно могучего мужика. Позади раздался звон разбитого стекла – скорее всего, теперь жертвой стала одна из новых фляг.

А еще позади вдруг раздались шаги, и Гибсон услышал, как затрещал стол, когда в драку с мощью стенобитного орудия рванулся новый боец.

– Уж не знаю, чё ты пил, но если не хочешь свер-ркать осколками в башке и заливать все вокруг кр-ровью, то сию же минуту отпустишь доктор-ра!

Дэниел сразу узнал гортанный шотландский выговор Гарри Тримбла. В отчаянные моменты акцент слышался сильнее, а нынче момент был, без сомнения, отчаянный. Крепким толчком плеча давний друг отбросил в сторону Гибсона, который, вовремя отшатнувшись, увидел, как кулак Гарри врезается итальянцу в челюсть. Драчун застонал и обмяк.

– Ты еще не отключился, но могу добавить, коль попросишь. – Гарри потряс мужчину, размахивая покрасневшим кулаком в нескольких дюймах от его носа. – Уж я‐то о тебе позабочусь.

Мужчина ошеломленно моргнул, не в силах оценить эту новую угрозу.

– Он пьян, и у него, скорее всего, сотрясение, – предупредил Гибсон. «А после твоего удара, пожалуй, и еще одно». Дэниел и сам как‐то растерялся: внезапное появление Гарри ошеломило его даже больше, чем драка.

– Щас я его успокою. Дай-ка мне тряпку с эфиром, – приказал Гарри. – А сам начинай шить.

Жирар протянул Тримблу пропитанную препаратом ткань, явно сбитый с толку, но не возражая, что новичок тут распоряжается. Дэниел о бывшем друге знал мало. По последним слухам, которые до него доходили, Гарри открыл практику в Корнуолле. Что он забыл здесь, в Святом Варфоломее, когда ворвался в операционную?

«Ладно, дареному коню в зубы не смотрят», – сказал себе Дэниел и, сжав челюсти, принялся промывать рану водой, извлекая осколок за осколком.

Когда мужчина попытался оторвать от себя ткань, прижатую к его рту, Гарри зарычал:

– Заканчивай быстр-рей.

Гибсон перевел взгляд с окровавленного черепа на лицо мужчины. Обычно он в подобных случаях накладывал не менее двадцати швов, но, если расположить их дальше друг от друга… Выругавшись, он стал зашивать рану, мужчина же тем временем затих, и мышцы его расслабились.

– Приключение было уж слишком захватывающим, – пробормотал Дэниел. – Кто‐нибудь, сотрите с него кровь. А пока, джентльмены, полагаю, не стоит никому рассказывать, что один итальянец одолел здесь четверых. Нужно заботиться о репутации. – И он бросил на студентов выразительный взгляд, надеясь, что те поймут: он говорит не столько об их национальной гордости, сколько о том, как на подобную историю отреагирует Сайлас Викери.

Все дружно кивнули, уловив подтекст, и Дэниел проследил, как трое медбратьев осторожно выкатывают из операционной носилки с укрощенным итальянцем.

Бесчинство закончилось слишком внезапно – словно на еще недавно шумной сцене задернули занавес, – и Дэниел не сразу осознал, что остался один на один с Гарри. Он вздохнул, подыскивая слова.

Но Тримбл, как всегда, его опередил:

– Это было просто феноменально.

– Спасибо, что пришел на помощь. Парень уложил меня буквально одной рукой, и захват, знаешь ли, дурно попахивал.

Гарри рассмеялся, снимая напряжение.

– Жаль, ты не видел себя со стороны. Я бы многое отдал за то, чтобы запечатлеть такую картину! Ну и силища. – Гарри вгляделся в коллегу. – У тебя кровь на лице. Этот итальянец тебя ранил?

– Кровь не моя. И он меня всего лишь стиснул. Но ощущение, как будто медведь насмерть зажал в объятиях. – Губы Дэниела невольно скривились в усмешке. – Не думаю, что в медицинских статьях рекомендуют кулаки как средство для обезболивания.

– Тогда мне, пожалуй, следует выступить новатором и написать статью об их эффективности. – Гарри опустил изогнутую иглу в чашку с водой, чтобы смыть кровь. – Слушай, здесь ведь было еще трое молодых парней, и что? Каких, однако, бесполезных практикантов теперь шлют в больницу!

– Пожалуй, стоит в следующий раз заказать пару-тройку моряков. – Это была первая встреча прежних друзей за целый год. – Я и не знал, что ты вернулся в Лондон.

– Труро для меня слишком тихий городок. Я покончил с обязанностями временного заместителя и только на этой неделе вернулся. – Губы Тримбла дрогнули, и нарочито невозмутимое лицо вдруг исказила нерешительность. – Да и жене здесь тоже больше нравится.

– Жене? – Дэниел был ошеломлен. Несказанное удивление на кратчайший миг даже заглушило вспыхнувшее вдруг жгучее чувство вины. Он покраснел, глядя в заросшее рыжей щетиной лицо Гарри.

– Всегда думал, что дольше тебя смогу сопротивляться семейному счастью, однако она… – Гарри запнулся, не в силах подобрать слова, но неожиданно смягчившееся выражение его глаз подсказало Дэниелу, что шотландцу встретилась потрясающая женщина.

– Поздравляю! – Он хлопнул Гарри по руке, неожиданно осознав, насколько ничтожным выглядит этот жест со стороны человека, который считался другом. Он должен был знать о помолвке Тримбла и стоять рядом у алтаря. Дэниел переступил с ноги на ногу. – А когда же ты…

– Только в прошлом месяце. Следовало, конечно, пригласить вас в гости. Хоть комнаты у нас маленькие и ничем не примечательные, но… – Гарри замолчал, его улыбка померкла.

Гибсон неловко кивнул, думая о горле Айзека.

– Я с удовольствием с тобой поболтаю, но сюда меня выдернули в разгар осмотра. – По лицу Гарри пробежала такая легкая тень, что ее можно было бы и не заметить, но Дэниел заметил. – Еще раз спасибо, что заглянул.

– Научи своих студентов боксу. Когда‐нибудь он им пригодится. – Шотландец поправил пальто и выскользнул в коридор.

После его ухода в смотровой стало вдруг так пусто, что Дэниел чуть было не кинулся следом, но остановился: о чем им сейчас говорить, кроме как о студенческой жизни в Париже и случаях из общего прошлого? После яростных слов, разлучивших друзей год назад, не осталось моста, который привел бы их к совместному будущему. Доктор Крофт поклялся не прощать Тримбла, но преданность, свойственная Дэниелу, заставляла его горько сожалеть об утрате друга.

А ведь Гарри мог предотвратить разрыв. Но вместо того, чтобы прийти к ним с Норой и Хорасом и поведать о приключившихся с ним неприятностях, Тримбл продал их секрет Викери и позволил им угодить в ловушку. Дэниела даже замутило при воспоминании о ликующей усмешке Викери, когда тот заявил, что Гибсон не мог самостоятельно провести свою знаменитую операцию по удалению грыжи, поскольку Гарри Тримбла, соавтора статьи, даже не было с ним в тот вечер. Дэниел тогда рассчитывал на Гарри, а тот подвел друзей, подчинившись давлению Викери, и оставил друзей на растерзание неумолимой публике.

Но вмешалась Нора. Она заступилась за Дэниела, признавшись, что помогала ему во время операции. Их открытие и репутация возлюбленного оказались для нее важнее собственной участи. Это был смелый и дерзкий поступок, но девушка не представляла, с каким презрением отшатнется от нее мир и какой жестокостью отзовется.

Если бы не Гарри, Нора была бы сейчас здесь и тихо работала вместе с Гибсоном в их лечебнице и операционной на Грейт-Квин-стрит. Они бы наверняка уже поженились, и это он, Дэниел, со смягчившимися глазами делал бы радостные признания.

Он достал часы и вздохнул. За последние три дня его и так достаточно потрепало, а ведь нынче он еще и сорока пяти минут не пробыл на работе.

На пороге появился Джефферс, на остром подбородке которого уже наливался синяк.

– Доктор Гибсон, я знаю, что вы заняты больными крупом, – он подчеркнул последнее слово, – но не могли бы вы сначала помочь нам еще с одним пациентом, а уж потом возвращаться?

– А что там? – осторожно спросил Дэниел.

– Проститутка. Говорит, кровоточащая рана на руке отпугивает клиентов.

Гибсон провел рукой по волосам, стараясь не думать о боли в плече. «Господи, помоги».