Все в ней было поразительно. Женщина, но одета как мужчина. Европейка, но стала арабкой. Русская, но обратила жившую в своей душе мистическую, беспокойную славянскую тоску в исламский «мактуб»[157]. И не просто обратила, а, уверовав в Пророка, смирилась с неотвратимостью судьбы и обрела покой духа и плоти. Родилась в чинной бледной Женеве, а умерла в пышущей жаром пустыне.

Моя героиня – изгнанница и скиталица, заложница мятущейся славянской натуры, которая гнала ее бесцельно бродить по пескам в поисках покоя. При этом Изабель была полна мечтаний о тихой семейной жизни и о лавочке в каком-нибудь алжирском городке. За ней моя героиня собиралась присматривать вместе с мужем-арабом и толпой его родственников.

Она обожала своего невзрачного супруга, но меняла любовников как перчатки. Вела себя скандально, будто какой-то люмпен, курила гашиш, пила, но оставалась при этом знатной дамой. У французских чиновников и колонистов она вызывала лишь презрение, но вот маршал Юбер Лиоте[158] считал ее близкой подругой. При жизни – бессребреница, никому не известная писательница, а после смерти – популярный автор. Жаль, что ее книги принесли богатство совсем не Изабель.

Но страннее всего была ее гибель: моя героиня утонула посреди пустыни.

За свою короткую жизнь Изабель Эберхард успела взбудоражить умы многих современников. Ее любили или ненавидели, уважали или презирали, но равнодушным к ней не оставался никто. Те, кому довелось с ней познакомиться, отмечали, что ей присущ диковинный магнетизм.

При жизни она стала легендой, а после смерти эта самая легенда превратилась в жуткую сказку. Изабель называли амазонкой пустынь, героиней-кочевницей, андрогином из пустыни, казачкой песчаных пустошей – звания романтические и вполне заслуженные. Но ведь ее награждали и совсем нелестными эпитетами: в 1924 году в репертуаре Парижского театра появился спектакль-фарс «Странствующая рабыня» (L’Esclave Errante), а в 1939-м – «Изабелла-африканка». От такого надругательства над искусством утонченная натура моей героини содрогнулась бы. Ведь Изабель была именно такой: утонченной, наивной, благородной и набожной. Эти качества сохранились в ней, несмотря на жизнь, которая показалась бы несладкой даже закаленным легионерам.

Ее книги долго не переводили. Да даже рукописи подверглись варварской «редактуре» ныне покойного Виктора Баррюкана, который переписал их, запутавшись в собственном словоблудии. Поскольку о писательском таланте Изабель Эберхард мало кому известно, я расскажу не о ее произведениях, а о ее жизни – и в роли Изабель, и под личиной Си Махмуд. Сейчас не осталось почти никого, кто знал бы ее лично. Она умерла в 1904 году; ей тогда было двадцать семь.

Всего пару лет назад[159] я говорила о ней с генералом Жоржем Катру[160]. Тот рассказал мне, что в то время, когда Изабель была с французскими военными в южном Оране[161], сам он находился на Индокитайском полуострове, а потому возможности познакомиться с ней ему не выпало. За эти годы моя героиня стала настоящей легендой Южного Алжира. Генерал приехал туда чуть позже и с Изабель разминулся. Зато его старший брат, служивший под командованием Лиоте, хорошо ее знал.

Изабель была одной из тех немногих женщин, к которым маршал проникся глубокой симпатией. Его покорил ее чудной характер, знания о пустыне и умение понимать арабский народ. Лиоте был по натуре и поэт, и прозаик. Как выражался Катру, с Эберхард маршал «говорил о Сахаре часами».

Французы частенько пользовались тем, что Изабель тесно знакома с арабскими религиозными вождями. А богатый жизненный опыт собеседницы восторгал Лиоте не меньше, чем ее начитанность. «Никто не разбирается в Африке, как она», – заявлял он.

Когда Катру рассказывал мне о своей поездке к могиле Изабель на мусульманском кладбище Айн-Сефры[162], его красивое суровое лицо смягчалось и светлело. Генерал общался со множеством арабов – с монахами-марабутами[163], кавалеристами-спагами[164], с кочевниками. И все считали ее воистину легендарной личностью.

* * *

Изабель Эберхард была русской, хотя кровей в ней смешалось немало: сказывались славяно-еврейские корни. Возможно, именно этот кипучий коктейль гнал ее странствовать. А вот юность, проведенная в пресной деревеньке близ Женевы, видимо, породила в ней тягу к восточным пейзажам.

Но пусть корни у Изабель были русские, россиянкой ее назовешь. Она – порождение бесчисленных неприкаянных славянских экспатов. Такие собирались вокруг самовара, курили, глухо обсуждали Ницше или Бакунина, мир во всем мире, анархизм, химию, музыку… Вели бесконечные бесцельные разговоры о вечном, тянувшиеся, пока очаг не начинал тлеть. Тогда на худые плечи накидывали шаль, кто-то начинал кашлять, кто-то – сонно сопеть, кто-то – играть на скрипке, а серый свет, знаменующий окончание ночи, пробивался через щель в ставнях. Часто за спорами напрочь забывали о еде, зато чай в стаканы лился рекой. Так и жили иммигранты. Ничего не менялось ни в Париже, ни в Риме, ни в Лондоне. Этот уклад был знаком всем, кто знал русских изгнанников.

В такой атмосфере прошли первые восемнадцать лет жизни Изабель: в Мерене, неподалеку от Женевы. Мать моей героини, Натали Мордé, в девичестве Корф-Эберхард, была женой русского генерала. Красивая, кроткая и избалованная. Внешне она казалась обычной богатенькой матроной из Петербурга, но можно ли судить о книге по обложке? Увы, о жизни Натали в России мы почти ничего не знаем.

В 1870 году мать Изабель, прихватив с собой троих детей, внезапно уехала из страны и поселилась в Швейцарии. Ничего необычного: русских иммигрантов везде хватало. Тургенев обосновался в Париже с Полиной Виардо. Герцен бушевал в Турине. Бакунин жил в Лондоне. По Лазурному Берегу прогуливались толпы славянских дворян, млеющих от теплого солнца и аромата свободы.

Но наше восприятие кардинально меняется, стоит нам узнать, что с Натали поехал еще и учитель ее детей, Александр Трофимовский. Приглядишься, и понимаешь, что мадам Морде не совсем похожа на стереотипную даму той эпохи. Натали – незаконнорожденная дочь фройляйн Эберхард и богатого русского еврея по фамилии Корф. В те годы такие постыдные тайны следовало обязательно скрывать от чопорного высшего света Петербурга. А теперь Морде взяла и сбежала с любовником… Но тут, пожалуй, она была не изменницей, а всего лишь жертвой сплетен. Все дело в том, что примерно через год генерал умер и оставил ей все свое состояние. Разве обманутые и брошенные мужья так поступают?

Александр Трофимовский родился в Херсоне в 1826 году. Высокий бородатый красавец-армянин, выпускник семинарии, бывший православный священник, он слыл интеллектуалом, атеистом и утопистом. Трофимовский дружил с Бакуниным и считал себя последователем Толстого.

Неизвестно, покинул ли Александр Россию ради мадам Морде или из политических и религиозных соображений. Так или иначе, он бросил жену и детей и поселился вместе со своей нанимательницей на вилле Тропикале (позже ее переименовали в виллу Нёв). Помимо Натали и Александра там жили ее дети – Николай, Наталия и Владимир, а также Августин, родившийся в Швейцарии в 1872 году. Генерал, отправившийся вслед за супругой, чтобы помириться, признал младенца своим. Однако мадам Морде предпочла мужу учителя. А через четыре года, 17 февраля 1877 года, у Натали и Александра родилась дочь. Ее зарегистрировали как Изабель-Вильгельмину Мари Эберхард.

Тем не менее идиллией в доме и не пахло. Виллу окружали густые заросли тропических растений, в честь которых она получила свое название. Трофимовский ухаживал за ними, но не так, как это делал бы садовник, а, скорее, придерживаясь подхода ученого-ботаника. Такое же отношение перекинулось на детей: учебный план у них был обширным и запутанным, словно растительность вокруг дома. Никаких других школ; только знания, не перечившие резким взглядам самого Трофимовсого. Изабель изучала шесть языков, в том числе греческий, латынь и арабский, а в придачу ей достались философия, метафизика и химия.

Старшие дети Натали глубоко презирали «Ваву» – любовника матери. Они закатывали скандалы и устраивали сцены ревности. Никто из наследников Морде не оценил многочисленные достоинства ироничного экс-священника. Хотя, возможно, отпрыскам Натали было сложно уживаться с таким скептиком. «Иисус – каналья!» – любил выражаться он. Поговаривали даже, что Трофимовский как-то связан с кружками нигилистов, ютившихся в Швейцарии.

Соседи считали Александра злодеем, а юных бедняжек Морде, оказавшихся в плену тирана, демонстративно жалели, драматизируя их судьбу. Швейцарская домоправительница, знавшая о семействе ровно столько, сколько может знать чужой человек, оставила после себя дневники, в которых порицала и осуждала Трофимовского. Тут на ум невольно приходит иная гувернантка, Мальвида фон Мейзенбуг, наблюдавшая за жизнью другого хаотичного семейства – Герценов. Хотя она пошла куда дальше: не просто критиковала отца семейства, но и успешно «отняла» у знаменитого писателя младшую дочь.

Вот только чтобы настроить отпрысков Морде против Трофимовского, не требовалось никаких нянь-интриганок. Наталия открыто выступила против отчима, сбежав из дома замуж. Ее избранником стал юноша из простой швейцарской семьи, сын клерка. Из-за этого на вилле разразился страшный скандал: Трофимовский бушевал, а Натали рыдала. Они многое могли простить, но мещанство? Однако Наталия оставалась непреклонна. В 1888 году она покинула отчий дом и навсегда стала мадам Жуль Перес-Морейра. Это был конец. Наталию вычеркнули из семьи, а ее имя больше никогда не упоминали.

Уход сестры стал для маленькой Изабель настоящим ударом. Наталия была для нее символом стабильности и чистоты. Теперь же дом окончательно захватили грязь и беспорядок: никаких простыней, скатертей, регулярных обедов и завтраков…

Годы спустя Изабель, рассказывая об этом эпизоде своей жизни, неизменно говорила, что Наталия вернулась в Россию и вышла замуж за офицера-гвардейца. Даже Великой кочевнице не был чужд снобизм.

Морде один за другим ускользали из-под гнета Трофимовского. После побега Наталии Николай вернулся в Россию. Он, судя по всему, принадлежал к числу реакционеров, а потом связался с царскими агентами, которые довели его брата Владимира до смерти. Самого Владимира прозвали Кактусолюбом, и комплексов у него было, что иголок на пустынных колючках. Предполагают, что он связался с революционерами-подпольщиками, а еще – с наркокартелями, в которых состоял Августин. Но это лишь догадки. Зато достоверно известно, что Владимир свел счеты с жизнью в 1898 году. Позже его примеру последовал Августин, а еще через много лет – дочь Августина. Семью словно поглотил злой рок.

Из всех Морде только Августин старался поддерживать хорошие отношения с Изабель. В детстве они дружили, а со временем между ними возникла болезненная, совсем не платоническая привязанность. Возможно, для Изабель единоутробный брат был любовью всей ее жизни. В письмах моей героини видно, как ребяческая симпатия перерастает во взрослую (или юношескую?) страсть – то ли взаимную, то ли нет.

Когда на третьем десятке Августин несчастливо женился на девушке из простой семьи, Изабель презрительно окрестила ее «Женни-работягой» и своего недовольства не скрывала. В 1914 году Августин совершил самоубийство. Возможно, сделал он это не только для того, чтобы прекратить череду бесконечных печалей, страданий и меланхолии, но и чтобы заглушить тоску по погибшей сестре.

Конечно, истинной глубины семейной драмы мы никогда не узнаем, но очевидно, что именно она заложила фундамент нестабильной, мятущейся натуры Изабель. В сочельник 1895 года, предаваясь ностальгии, моя героиня написала брату письмо. Тот как раз вырвался из отчего дома и вступил во Французский иностранный легион в Сиди-Бель-Аббес – поступок вполне в духе того времени. Изабель писала брату о своей тоске о нем, о «поцелуях, что мы дарили друг другу в десять вечера, в воскресенье двенадцатого октября», а еще цитировала Пьера Лоти[165].

Неудивительно, что Изабель уже тогда поглотила прекрасная псевдовосточная красота «Азиаде». К тому времени моя героиня с легкостью читала и писала по-арабски, но все еще смотрела на ислам поверхностно, как иностранка, прельщенная чувственной тайной. Изабель со смаком утопала в скорби:

«Навсегда, навсегда разлучена я с возлюбленным. Возможно, навеки. Ни надежды, ни веры – лишь всепоглощающее одиночество… Никому и никогда не понять глубины наших страданий…»

Не в силах сдержать эмоции, она переходит на арабские письмена, цитирует что-то на греческом, а потом вновь вспоминает об их любви. Изабель мимоходом упоминает турка, в которого влюблена, но тут же отмахивается от него.

«Ты, ты, только ты! Всегда с тобой! Близко ли ты, далеко ли… Всегда твоя!»

Если Изабель и правда подавляла влечение к единоутробному (а может, и родному) брату, руководствуясь нормами приличия и морали, то в этом, думаю, и крылась причина обуявшей ее меланхолии, невротизма, жажды острых ощущений и крепких напитков. Я не намекаю, что, будь у моей героини шанс выйти замуж за Августина, она бы остепенилась и стала спокойной матроной. Такое просто невозможно – ни рядом с Августином, ни с кем-либо другим. Но я считаю, что отношения Изабель с братом сильно пошатнули ее внутреннее равновесие, толкнув на бесконечные поиски забвения. Ведь такое не объяснишь метаниями славянской натуры.

Но все это – рассуждения об Изабель, уже ставшей трагичной кочевницей. Пока же мы говорим о ее детстве в Мерене. Она росла, наблюдая за бесконечными переездами экспатов и изгнанников, а ее друзья были представителями самых разных народов и религий. Постепенно мусульман среди них стало больше. Виллу будто пропитал дух ислама. Именно тогда Изабель с матерью надумали стать мусульманками. Ведь атеист-Трофимовский не возразит, правда? И вообще, разве есть разница? И православные, и мусульмане обладали особым фатализмом, находя утешение в неотвратимости судьбы.

Позже, когда Изабель начала одеваться в мужскую одежду и притворяться арабским всадником по имени Си Махмуд, ее часто обвиняли в игре на публику и эпатаже. Но корнями это поведение уходило в детство: дело в том, что Трофимовский одобрял нонконформизм ради нонконформизма. Более того, генерал Катру отмечал, что у такого «маскарада» существовало и практическое применение. Изабель вела кочевую жизнь, а мужская одежда привлекала меньше внимания. К тому же моя героиня была очень бедна: тут уж не до гардероба. Изабель не располагала ни связями, ни ресурсами, в отличие от другой, не менее колоритной, востоковедки – Гертруды Белл. Вот та могла отправить домой весточку и попросить, чтобы ей прислали кисейные блузы, пурпурные шифоновые вечерние платья да изящный зонтик.

Увы и ах! Мелкие женские радости Си Махмуд ограничивались парой отличных красных сапожек. А еще современники Изабель отмечали ее белые, аристократически элегантные руки. Они были столь же красивы, сколь непримечательно – ее лицо.

Но давайте пока вернемся в 1890-е, в Женеву. Возможно, Изабель, росшая девочкой невзрачной, считала, что мужская одежда подходит ей больше, а потому растянувшийся на всю жизнь спектакль с переодеваниями был и защитным механизмом, и попыткой оградиться от ожиданий, с которыми сталкивались представительницы прекрасного пола. Казалось, что она и сама не могла определиться, какой хочет быть в глазах окружающих. Ее нерешительность отражается даже в дневниках, где Изабель сначала писала о себе в мужском роде, а только потом переключилась на женский.

Не думаю, что по сегодняшним меркам ее посчитали бы серой мышкой – напротив. Но Изабель была совсем не похожа на напомаженных розовощеких душечек своей эпохи. Высокая, стройная, по-калмыцки скуластая, с темными лисьими глазами и худым лицом. И фигура, и широкий шаг, совсем не похожий на мелкую поступь воспитанных леди, помогали Изабель выдавать себя за парня. А ей и нравилось так развлекаться: она фотографировалась то коротко стриженная и в форме французского матроса, то в сирийских одеждах, то, прихватив с собой кинжал, появлялась перед камерой в арабском костюме. Даже тогда, играя, она тянулась к исламу.

Изабель познáет арабский мир и пустыню полнее, чем какая-либо европейская женщина. Она будет без предрассудков и брезгливости жить среди грязи, болезней и пыли (не чета напудренной леди Эстер Стэнхоуп!), поселится в краю, где долгие периоды кутежа сменяются медитативной аскезой. Поэтому так удивительно, что один из самых известных ее портретов – костюмно-постановочное фото в европеизированном бедуинском наряде. С него на нас смотрит приведенная в порядок, аккуратно выглядящая круглолицая юная Изабель. Наверняка по окончании съемки она неохотно стянет с себя бурнус, отложит в сторону кинжал и поедет на конке домой пить чай.

Изабель Эберхард в бедуинском костюме, 1897 г.

В то время у моей героини завязалась переписка с молодым офицером, служившим в военной части, расквартированной в Сахаре. Он, мучимый скукой, подал в газету объявление, что ищет товарища по переписке, но вместо сентиментальных строк получил бесконечный поток политических и метафизических измышлений. Чтиво диковинное, но интересное. Эжен Летор и Изабель остались друзьями на всю жизнь. Было ли между ними что-то большее, неизвестно.

* * *

И вот сейчас, упомянув Эжена Летора, я вспомнила об одной интересной встрече. Вечером, за день до отбытия из Туниса, я прознала о пожилой француженке, которая когда-то дружила с Изабель Эберхард. Обитала старуха в богадельне за городом. Только подумать – кто-то, кто знал мою героиню и мог пролить свет на ее загадочную натуру!

Я поспешила туда, по колдобинам, через кучи мусора, усеивавшие пустоши за арабским городом. Обошла множество богаделен, сумасшедших домов, больниц… Но старухи нигде не было… Нашлась она лишь за час до моего вылета: потрепанная жизнью, дикая, но романтичная женщина, черты которой еще хранили отпечаток былой красоты. Старуха тоже когда-то перешла в мусульманство: на ее тощих, обвитых синими венами руках виднелись татуировки с исламскими символами.

Моя собеседница утратила зрение, но, по счастью, не рассудок и память.

Сразу стало понятно, что старуха хорошо знала Си Махмуд. О подруге она говорила без осуждения.

«– Она была алкоголичкой, – мимоходом заметила моя собеседница. – Только это противоречило ее искренней вере в Пророка. Да, она была крайне религиозна, как мистики и мученики… Жила словно мужчина; а точнее, юноша. Ну и природа наградила ее не слишком женственным телом и характером. Страстная, чувственная, но не как другие девушки. И грудь у нее была совсем плоская, – добавила старуха. – Уж я-то знаю: мы с ней вместе купались в горных ручьях. У нее были свои слабости, но такие, как у арабского франта… Свои прекрасные руки она подкрашивала хной, бурнус у нее всегда выглядел как новенький, а когда позволяли средства, Изабель обливалась тяжелыми духами, которые так любят все арабы… Одно время она целыми днями пропадала на рынках. Но стоило ей увидеть приглянувшегося мужчину, Изабель сразу же манила его к себе и вела прочь. Она никогда не притворялась и не скрывала свои похождения. Да и с чего бы? То была лишь одна грань ее натуры. А вот свои религиозные переживания она, думаю, держала в тайне. Молилась пять раз в день: в мечети, на улице, в пустыне – где бы ни оказалась. И каждый раз делала это деликатно и вежливо. Знаю, звучит странно, но так оно и есть. А еще она была очень бедна… И был еще мужчина по имени Эжен… Не знаю, кто это, но она часто его упоминала. Говорила, что он посылает ей деньги, когда дела идут совсем уж плохо. "Эжен или Аллах! На все воля Божья!" – говорила она. Зачем вы про все это спрашиваете? Я так устала. Сходите в библиотеку, почитайте там вздор про нее, – резко заявила старуха, и больше ничего вытянуть из нее я не смогла».

– У нее слабое здоровье. Ей нужно поспать, – сказала медсестра, и я ушла, размышляя, что, если бы Изабель Эберхард не утонула, то закончила бы свои дни точно так же. Ни Эжен, ни кто-либо еще не смог бы спасти ее от старости.

* * *

Если и существует такая вещь, как судьба, то она точно властвовала над жизнью Изабель. Все дороги вели мою героиню к исламу. Связей с Востоком становилось больше и больше. В какой-то момент мадам де Морде с дочерью решили, что неплохо бы переехать в Северную Африку. Августин в то время оставил Иностранный легион и теперь бесцельно скитался по Алжиру в поисках работы.

У семейства появилось много друзей-арабов. И, конечно же, там жил Эжен, готовый с радостью принять Изабель с матерью. Еще одна причина перебраться на другой континент! В мае 1897 года они приехали в алжирский Бон, где все пришли в восторг от беглого арабского моей героини. Та, как и многие славяне, с легкостью овладевала языками. Позже у нее спрашивали, с чего она начинала. В ответ Изабель заявила: «Да это было легко. Я не из тех, кто любит перетруждаться, поэтому просто взяла и заговорила».

Морде ощущали себя на седьмом небе: перед ними открылась дорога в новую жизнь. Изабель начала писать истории, вести дневники, набросала черновик своего первого романа – «Бродяга» (Le Trimardeur), а в местной газете опубликовали ее небольшой рассказ под названием «Ясмина» (Yasmina).

В те времена моя героиня начала выбираться в душную сельскую глубинку и мечтать о далекой пустыне. Теперь и Изабель, и, кажется, ее мать, перешли в мусульманство. Знакомых европейцев у них здесь не было, и, чтобы лучше прочувствовать новую жизнь, они поселились на отшибе в арабской части города (есть в таком положении что-то символичное). И все же мать с дочерью пока одной ногой застряли в западном мире, а из окна их пристанища на них глядели широкие французские улицы. Однако будущее сулило Натали и Изабель экзотические приключения. Сырые берега женевских озер растаяли под палящим африканским солнцем.

Но счастливая пора оказалась скоротечна. Мадам де Морде умерла от сердечного приступа. Изабель была безутешна. Трофимовский, опоздавший на похороны, застал дочь в исступлении: та выла, что должна умереть вместе с матерью. Тогда он спокойно протянул Изабель свой револьвер. Едва она заговаривала о суициде, он кивал на мощеную террасу под окнами. Однако вскоре иронично-циничная маска Трофимовского дала трещину, и в Женеву мужчина вернулся совершенно разбитым.

На могиле матери на мусульманском кладбище Изабель поставила мраморную стелу и табличку с именем Фатимы Манубии. Моя героиня часто возвращалась сюда, оплакивая уход «белой души» – так она называла свою покойную мать, а прозвище это всегда записывала на русском. Всю жизнь Изабель упивалась мрачными печалями. Ее болезненное внимание к смерти – материнской, своей, вообще любой – превратилось в навязчивую идею.

А дальше начался период бродяжничества – предвестник кочевой жизни. Одевшись в арабское, Изабель купила лошадь и помчалась верхом прочь из Бона в Сахару. После этого мимолетного путешествия моя героиня не просто стала жаждать кочевой жизни – в ее душу впечаталась любовь к пустыне. Изабель нашла свою страну, народ, ритм жизни.

Но путешествия стоили дорого, ведь она еще не научилась выживать по-арабски: обходиться горсткой зерна и спать где придется. Как только деньги кончились, пришлось возвращаться в Женеву. Там, на вилле, окутанной тенями прошлого, Изабель настиг Рехид-бей, турецкий поклонник, с которым она водила знакомство уже несколько лет. Восточный мужчина внезапно воспылал страстью к удивительной девушке, а потому предложил ей руку и сердце. Изабель согласилась. Рехид-бей служил дипломатом в Гааге, и его собирались отправить в какую-нибудь восточную страну. Изабель пришла в восторг от таких перспектив: и любовь, и таинственный Восток!

Но внезапно все изменилось. Дипломата решили назначить в Стокгольм. Восточный мираж растаял… А Изабель содрогнулась от одной только мысли о холодных северных сияниях и западном политесе. Помолвку пришлось разорвать.

Августин, вернувшийся чахнуть домой, проводил время вместе с сестрой у постели тяжело больного Трофимовского. Все трое тонули в печальных воспоминаниях. Садовые джунгли больше не приносили утешения, зато повсюду витали призраки: исчезнувшая Наталия, Владимир, его кончина и могила, мадам де Морде, покоящаяся среди стел в Боне, увядающий Трофимовский. Не дом – склеп.

Ночью 14 мая 1899 года Трофимовский попросил принести ему хлорал: у мужчины был рак горла, причинявший нестерпимую боль. Изабель и Августин, обладавшие зачатками медицинских знаний, приготовили раствор. Он оказался смертельным. Теперь никто не знает, как так получилось. Пошли ли они на это намеренно или допустили вполне типичную для их семейства ошибку? Как бы то ни было, к утру одинокий эксцентричный любовник их матери умер. Брат с сестрой погребли его рядом с Владимиром, а вместе с ним – и все свое детство. После этого пути Изабель и Августина разошлись.

Брат отправился на юг Франции, где вскоре женился на «Женни-работяге». Позже Изабель, выехав из Парижа, присоединилась к паре в Кальяри. Но к тому времени все изменилось. Образовался треугольник. Женщины враждовали, а Августин очутился между двух огней.

Тогда Изабель решила навсегда уехать в Северную Африку. Ее манил Эль-Уэд, городок тысячи куполов. Это место сыграет в ее судьбе важную роль. Но почему Эль-Уэд? Ведь перед ней простиралась вся Сахара. Все просто: Изабель слепо следовала за судьбой, которой доверяла, как и положено истинной мусульманке.

«Ах, если бы мы только могли предсказать важность некоторых поступков или даже слов, которые сначала кажутся нам незначительными… Нет в нашей жизни ни одного случайного, лишенного смысла момента. Мактуб! Все предначертано!..»

Да, Изабель впитывала дух ислама, как прилежная ученица.

Однако, прежде чем навсегда стряхнуть с сапог европейскую пыль, моя героиня вернулась в Париж, чтобы заняться делами насущными. Она рассчитывала, что там ей подвернется какая-нибудь работенка, например подготовка географических материалов об Африке. Тут ее могла выручить подруга – русская путешественница и писательница Лидия Пашкова.

В жизни Си Махмуд эта поразительная женщина появляется эпизодически, мелькая на страницах дневника, словно экзотическая птица среди зарослей. Лидия исследовала регионы у истоков Нила, была журналисткой в Le Figaro, читала лекции в Королевском географическом обществе, а еще написала несколько позабывшихся с течением времени романов и книг с путевыми заметками.

Лидия – дама эксцентричная, светская, щедрая, а притом еще и ярая феминистка. Она давала Изабель множество дельных советов, которые, как несложно догадаться, моя героиня игнорировала. «Чтобы жить, как хотим мы с тобой, нужно иметь доход в 50 000 франков», – заметила Пашкова. Она же представила подругу многим влиятельным людям. Весь Париж приходил к писательнице в салон, поэтому она быстро поняла, как моя героиня может извлечь выгоду из своего экзотического амплуа: Изабель нужно везде появляться в арабских одеждах и представляться как Си Махмуд. Буржуа придут в восторг от такого эпатажа! Влиятельных евреев Пашкова советовала не гневить. Зато нужно было завести знакомство с другими путешественниками: князем Монако и принцем Анри Орлеанским. Следовало остерегаться французских покровителей с неуемными аппетитами. Такие мужчины зачастую требовали, чтобы одинокие и эксцентричные особы вроде Изабель расплачивались за оказанную милость «натурой».

Лидия открыла подруге мир удивительных, интересных людей, но та была то ли слишком неотесанной, то ли прямодушной, чтобы играть по их правилам. В итоге Изабель встретилась со вдовой путешественника маркизой де Морес. В 1896 году ее мужа убили на границе Триполи и Туниса при загадочных обстоятельствах. Знатная дама, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, наняла Си Махмуд, чтобы та отправилась на юг и отыскала следы маркиза или его убийц. Изабель такое поручение наверняка пришлось по душе. Предположу, что на том женщины договорились и де Морес спонсировала мою героиню.

Именно под таким предлогом Изабель отправилась в путь, хотя злые языки ехидно напоминали, что после этого больше ничего ни о маркизе, ни о деньгах его вдовы слышно не было.

Зато легенду о той экспедиции до сих пор рассказывают в небольших деревушках на юге Туниса, затерявшихся близ границы с Сахарой. Там пустыня медленно подступает к подоконникам одиноких башен, песчинка за песчинкой отвоевывая у людей аванпосты. Именно в таком селе я и услышала эту историю от пожилого арабского слуги. Он когда-то служил среди спаги, а потому немного знал французский.

Мое внимание привлекла едва заметная тропка: полоска из камней и придавленного ковыля, которая тянулась к дюнам.

– Куда она ведет? – праздно поинтересовалась я.

Старик вгляделся во тьму, которую не смог рассеять круглый ореол фонарного света. От порывов холодного ветра зловеще гремели и по-змеиному шуршали пальмы.

– На юг, – сказал он. – По ней одна безумица как-то отправилась на поиски маркиза де Мореса… Но никого не нашла.

Старик презрительно сплюнул, и нам пришлось долго его уговаривать, чтобы он рассказал нам хотя бы о том немногом, что знал: поведал нам легенду о вооруженной Си Махмуд, когда-то проходившей здесь в компании слуги.

* * *

Ее присутствие в Париже осталось по большей части незамеченным. Изабель провела несколько недель среди сливок французского высшего света – людей тщеславных и не признающих тех, кого они сочли недостойными. Увы, она так и не смогла произвести на них впечатление. Моя героиня была робкой и неуверенной, а высший свет предпочитал ярких и запоминающихся персонажей. В итоге Изабель внезапно покинула Францию.

Так грустно, что столь необычная девушка – интересная, аристократичная, прекрасно образованная – слишком поздно оказалась в кругу тех, кто способен оценить ее по достоинству: небольшой элитной группы блестящих, утонченных военных. В нее входили Лапперин, Мотылинский, Лиоте и его офицеры Катру и Беррио. Все они относились к Изабель с заслуженным уважением, но, увы, с этими мужчинами моя героиня познакомилась лишь за год до смерти.

Встреться они ей раньше, возможно, судьба Си Махмуд сложилась бы иначе. Изабель наверняка нащупала бы точку опоры и проложила свой путь по жизни, а выдающиеся знания и интуицию применила бы, чтобы процветать среди арабов. Предположу, что моя героиня смогла бы найти ту самую истину, которую так долго искала, и в Таманрассете[166] обрела покой в компании блаженного монаха-отшельника Шарля де Фуко.

В июле 1900 года Изабель вновь вернулась в Алжир. Так и началась самая насыщенная глава ее кочевой жизни. Пока не посмотришь на карту, сложно представить, сколь беспокойна была натура моей героини. А вот на бумажном полотне огромные расстояния, которые караван преодолевает за два месяца (а Изабель – пешком рядом с ним), можно объять взглядом, а потому масштаб оценить проще. Моя героиня появляется на карте везде: на юге страны, на севере, в пустыне, в оазисе и даже на плато Сахарского Атласа.

Изабель была ведома страстью к простору – именно так моя героиня называла самый сильный порыв своей души. Взгляните на карту: вот Изабель проводит дни и ночи в арабских деревнях, спит на грязных земляных полах или в караван-сараях, а потом следует за племенами налетчиков на юг, пока от усталости едва не валится из седла. Вот путешествует со спагами; дни напролет созерцает великую пустыню; кутит в борделях с солдатней. Вот пытается приучить берберов к европейской гигиене, но при этом за собственным здоровьем следить ленится. Или вот она примыкает к религиозному братству кадириев и грезит о суфизме, мечтая стать священницей-марабуткой, вроде Лаллы Зайнаб[167]. Такое сближение с местными имело и практическую пользу: теперь Изабель была среди своих, под защитой.

Моя героиня сияла от счастья. Ликовала! Она запрыгивала на своего коня Суфа и вместе с псом Лупьотом мчалась на поиски новых приключений. Ее дневники сохранили упоительную сладость этих дней, жажду познавать всё новые и новые дали. Изабель хотела, чтобы ее любовь к арабскому миру стала взаимной. «Я желала покорить эту страну так же, как она покорила меня», – писала моя героиня.

Изабель обожала здесь все: и людей, и их легенды, и образ жизни. Моя героиня была молодой, полной романтизма, свободной. Настоящее олицетворение слов писателя Эдварда Моргана Форстера: «Истинную красоту восточного пейзажа можно узреть лишь в юности, и лишь когда землю ласкают радостные утренние лучи». Я бы с ним поспорила, ну да ладно. В случае с Изабель он прав. Она переживала рассвет жизни, а потому испытывала неутолимую жажду. Совсем как Эндрю Марвелл, в стихах сетовавший, что солнце не остановить. Так и Изабель не могла прекратить ход времени, но могла попытаться за ним угнаться.

Никто не «продирался сквозь железные врата судьбы»[168] вперед, к наслаждениям, яростнее, чем моя героиня. Всё, всё вокруг было прекрасно! Изабель бросилась навстречу жизни. Чтобы удовлетворить тоску по духовному, она долго и почтительно беседовала с монахами и священниками. От старцев напитывалась мудростью. А потом перебирала пылких любовников-арабов как перчатки. Упивалась грубой, почти слепой чувственностью. Забывалась в мареве гашиша и анисовки и ликовала во время диких скачек по пустыне.

Хотя сама Изабель, описывая странствия по южному Орану, где жила одна или с кочевниками, говорила совсем о другом.

«Бывает, время тянется часами и не приносит с собой ни тоски, ни скуки – лишь пустоту, наполняющую душу тишиной. Ни об одном подобном мгновении я не жалела. В такие моменты я ощущала себя бессмертной и, несмотря на бедность – удивительно богатой, – писала она, а затем вновь возвращалась мыслями к пустыне: – Эта страна – страна без деревьев и травы. Эта страна – край камней. Важно здесь лишь одно: время. Каждый рассвет и закат превращаются в настоящую драму».

Но в жизни Си Махмуд всегда хватало и других драм. В Эль-Уэде она познакомилась со спагом Слиманом Энни, арабом, гарнизонным квартирмейстером. Он неплохо говорил по-французски и даже получил гражданство в метрополии. Красивый, но вполне заурядный араб и, судя по всему, со слабым здоровьем. Но Слиман влюбился в Изабель, а она – в него, причем безудержно. Адам и Ева в знойном раю!

Молодые люди обменивались пылкими письмами и сбегали на тайные свидания. Сразу же хочется спросить: от кого прятались голубки? Разве во всем мире остался хоть кто-то, кому было бы небезразлично, кому и как отдала свое сердце Изабель? Возможно, моя героиня скрывалась от тени Августина, чтобы мысли о нем не омрачали свидания в сени пальм.

Но вскоре возлюбленные перестали прятаться и заговорили о браке. Счастье не угасало; когда два сердца искренне нуждаются друг в друге, больше ничего и не требуется. И все же молодые люди решили, что неплохо бы открыть лавку или кафе: так можно заработать и на крышу над головой, да и на сигареты останется. А если паре вдруг захочется отправиться в пустыню, за заведением присмотрит брат Слимана.

Но даже для таких скромных запросов требовались деньги. Слиман получал жалкие гроши, а мадам де Морес, устав ждать от Изабель результатов, перестала ее спонсировать. Более того, моя героиня легкомысленно позволила Августину распоряжаться ее долей наследства, и оно осело в карманах какого-то сомнительного адвоката. Она заложила походную раскладушку и чернильницу, оставшись ни с чем. Даже на трубку с кифом денег не хватало.

Ничего страшного! Мактуб! Пара доверилась судьбе, находя утешение друг в друге. Слиман любил и Изабель, и Си Махмуд – и девушку, и ее амплуа, видя в ней идеал, который изображали в восточной литературе.

Арабы принимали мою героиню такой, какая она есть: они понимали, что перед ними женщина, но из уважения делали вид, что верят в ее «маскировку». Более того, Изабель принадлежала к кадириям, дружила с шейхом Си Лашми, а с другими европейцами не водилась, поэтому ее считали «своей». В январе 1901 года она, как и полагалось послушнице ордена, уединилась, чтобы изучить заповеди. Не казалось ли Слиману во время таких отлучек, что его бросили? Кто знает. Возможно, он просто любил свою энергичную пассию такой, какая она есть.

Однако даже тогда Изабель, все еще увлеченной Слиманом, стало понятно, что избранник у нее пресный, особенно если сравнивать его с блистательным Си Лашми, вскружившим ей голову. Красавец, подлец, он обладал природным магнетизмом и харизмой, которые позволяли ему жить чуть благочестивее пирата, но при этом оставаться самопровозглашенным главой кадириев. Он захватил власть в обход братьев и против воли отца, не желавшего делать Си Лашми наследником, а также множества кадириев, не считавших его не то что достойным лидером, но и даже марабутом.

Однако шейх всегда шел напролом, стремясь взять от жизни все: в один день он мог облачиться в зеленые одежды, какие носили мудрецы, и отправиться в паломничество, а в другой – вскочить в седло и, паля из ружья и взмахивая саблей, с истинно арабским азартом повести кавалькаду всадников в атаку.

Вот как Изабель описывала одну из таких сцен:

«Они ринулись на нас, в едином порыве выхватывая оружие, и устремились в раскаленные пески, пролетев мимо наших до смерти перепуганных кобыл. Кислый, пьянящий запах пороха будоражил и мужчин, и скакунов сильнее, чем вой боевых кличей».

Да, подобные зрелища всегда производили на европейцев неизгладимое впечатление.

Естественно, Изабель пришла в восторг от такой атмосферы. Женева словно осталась в какой-то другой, пресной жизни. Да разве это Изабель влачила унылое существование на берегу холодного озера? Вот теперь-то она жила; теперь она нашла по-настоящему свое место, свой дом – исламский мир.

Прежде путь Изабель был просто красочной прелюдией, и перед моей героиней открывались лишь те грани Востока, которые она выбрала сама. Но 29 февраля начался первый акт драмы. Изабель отправилась вместе с кадириями и Си Лашми к селу Бехима близ Эль-Уэда. Однако их соперники, религиозная секта тиджаниев, уже выбрала мою героиню в жертвы. Она должна была умереть. Пока Изабель читала письмо неграмотному арабу, на нее с саблей наголо набросился фанатик. Лезвие прошло в сантиметрах от головы, а потом впилось в запястье девушки, чуть его не перерубив. Как только тиджания скрутили, он заявил, что это Аллах приказал ему избавиться от Си Махмуд.

Поднялась суета: Изабель, истекая кровью, бормотала, что прощает своего обидчика; фанатик молился и притворялся невменяемым; в стане кадириев разразилась буря. Тут вмешались французы, отправив Изабель в военный госпиталь, где та медленно пошла на поправку, а тиджания арестовали и начали готовить к суду. В воздухе витали слухи, обвинения, тревоги. Атмосфера накалилась. Слимана перевели в Батну.

На 18 июня назначали суд, проводить который предстояло военным. Для колонии случай был уникальный. Жертва – знаменитая амазонка пустынь, сбившаяся с пути европейская журналистка, амбициозная кавалеристка, скандально известная особа… Ради такого вся алжирская пресса слетелась в крошечный облепленный мухами зал суда.

Непонятно, почему они решили написать, что Изабель тридцать пять лет. Неужели побоялись, что, если укажут реальный возраст (двадцать четыре года), она превратится в загадочную героиню, способную пошатнуть общественное мнение? Додумались ли они до этого сами? Двигал ли ими неуклюжий порыв кавалерской вежливости и стремление не прогневать местных колонисток? Или же приказ спустили по официальным каналам, распорядившись, что о скандале, вспыхнувшем в беспокойном Южном Алжире, надо бы поскорее забыть? Что лучше бы сделать главную героиню непривлекательной старой девой и не будоражить воображение публики?

В общем, «дело Эберхард» оказалось сложнее, чем о нем говорили. Уж слишком много там подобралось тем, которые лучше не затрагивать, ведь в то время положение Франции в Африке оставалось шатким. Ссора с религиозной общиной была чревата непредсказуемыми бедами. Более того, исламские группы с военным прагматизмом пытались стравить конкурентов с французами.

Считается, что именно Си Лашми спланировал покушение. Отчасти потому, что хотел избавиться от надоевшей любовницы, а отчасти оттого, что рассчитывал подставить другую секту, выдав кадирия за тиджания. Все это знали, но говорили об этом мало, а доказать и вовсе не могли.

Несмотря на окружавшие ее интриги, Изабель держалась с достоинством – одинокая и обезоруживающая своей простотой. «Я всегда была простой, и в этом находила радость жизни», – писала моя героиня. Такая почти детская непосредственность искушенным французам казалась диковинной. Они-то считали, что женщина – либо любовница, либо мать, но уж точно не искренняя искательница приключений, романтики и любви божественной.

Вердикт поразил всех.

Нападавшего приговорили к двадцати годам каторги, а жертву изгнали из Северной Африки. Даже те, кому Си Махмуд не нравилась, считали решение несправедливым. Но что поделать: кадирии могли использовать ее, чтобы выступить против тиджаниев, а мир в Сахаре еще не воцарился. Французы опасались, что вспыхнет конфликт, и потому приказали Изабель уехать.

Но было ли дело лишь в фанатике? Или существовали и другие причины? Может, то был план какого-нибудь недруга Изабель или агента-провокатора? Или, как, утверждали некоторые, происки французов? Ответ на эту загадку так и не нашелся. Непонятно, чем руководствовались французские чиновники.

Может, Си Лашми, с которым у Изабель, вероятно, была интрижка, решил, что пора избавиться от обузы? От иностранки, которая лезла в арабские дела, а особенно – в дела его братства, кадириев? И место, и время, и люди подобрались такие, что возможно было всё.

Однако сама Изабель, судя по ее дневникам, ни о каких интригах не подозревала. Для нее происходившее стало лишь продолжением череды кровавых событий, с которыми она столкнулась еще во время «дела Мореса».

В приступе отчаяния моя героиня уехала в Марсель, покинув и возлюбленного, и дорогую сердцу страну. В дневнике она упоминает, что пыталась свести счеты с жизнью. Дела обыденные и практические Изабель давались плохо, поэтому и покончить с собой у нее не получилось. Попытки уйти из жизни – темная нить, тянущаяся сквозь всю историю моей героини. Этакий лейтмотив, обманчиво простое решение проблем.

Она рвалась уйти из жизни после смерти матери, а потом – и после изгнания из Африки, и в гостях у Августина с женой, едва дела пошли совсем худо (Изабель даже написала: «Коллективным самоубийством тут ничего не решить»), и позже, вместе со Слиманом в Тенесе, когда пару обвинили во вмешательстве в выборы, а денег не хватало даже на оплату одной комнаты.

Тогда страдания моей героини достигли апогея, а суицид казался ей не импульсивным поступком, а продуманным, сладким исходом, этаким уговором двух влюбленных. Она оставила Слиману записку: «Давай сегодня встретимся за городом и покончим с собой. Прихвати револьвер и абсент». Пассивный, уже болевший чахоткой Слиман не стал противиться. Встреча состоялась, а вот прощание с жизнью – нет. Распив абсент и подекламировав арабские стихи, возлюбленные уснули. А поутру револьвер казался ну уж слишком драматичным способом отправиться в мир иной. Так что пара вернулась к повседневности, которая в их случае была не менее трагична и драматична.

Но пока, в изгнании в Марселе, запертая в тесной дальней комнате, Изабель страдала от никчемности жизни. Русский и французский юристы растащили последние деньги, доставшиеся моей героине от матери. Вдова Трофимовского, пользуясь положением законной супруги, захватила женевскую виллу, заявив, что та принадлежала ее покойному мужу. И всё – несмотря на то, что этот оплот печали, свободной любви и интеллектуальных изысканий купили на деньги обманутого генерала де Морде. Когда юридическая волокита закончилась, Изабель Эберхард и вовсе оказалась должна юристам шестьдесят франков.

Моя героиня тонула в бесконечном отчаянии: ни надежды, ни единого проблеска. Она упивалась тоской, лишь бы тосковать.

«Нет смысла гнаться за счастьем. Его можно встретить по пути, но оно всегда стремится в противоположную сторону, – писала Изабель. Счастье не было для нее самоцелью. Напротив: – Когда я страдаю, то ощущаю себя живой».

В тот период она создала прекрасные рассказы и зарисовки, которые позже появились на страницах алжирской газеты L’Akhbar («Акбар»), и другие, которые после ее смерти собрали и чересчур ревностно отредактировали. Ее слог, простой и чувственный, сохранился в редких текстах, избежавший чрезмерной правки. Они были опубликованы ее биографом в сборнике «В стране песков» (Au Pays des Sables). Сравните их с теми, что попали в руки Виктора Баррюкана, выпустившего книгу «В тени ислама» (Dans l’ombre chaude de l’Islam).

Стиль Изабель можно увидеть и в ее дневниках и заметках (Les journaliers): ему не свойственны высокопарные псевдопоэтические обороты. Их в ее тексты позже воткнул другой автор. Ее слог не был лишен выразительности, и слышались в нем и намеки на Лоти, и на романтические восточные клише той эпохи. Однако, в отличие от многих писателей-современников, Изабель жила в краях, о которых рассказывала, и слилась с арабским народом, а потому была гораздо объективнее. В ее творчестве важна не манера, а содержание. Изабель писала так же, как говорила и думала. В ее прозе нет изощренных приемов и авторских изысков. Да и сама Изабель была крайне недисциплинированной. Когда она прикладывала усилия, получалось хорошо, а если ленилась (происходило такое часто) или пребывала в дурном настроении, то неделями не бралась за перо.

По сути, Изабель можно назвать дилетанткой. В письме Абдулу Аль-Вахабу она так отзывается о своем творчестве:

«Стремление сделать себе имя с помощью пера для меня второстепенно, да я и не уверена, что достаточно хороша, чтобы чего-то достичь. Я пишу, потому что мне нравится создавать тексты. Пишу так же, как люблю, – потому что такова, наверное, моя судьба. В литературе – мое единственное утешение».

Потом она вскользь упоминает некое «великое Ничто – единственное место, где измученные души способны найти утешение». Интересно, почему же Си Махмуд превратилась в «измученную душу»? Остается ссылаться только на загадочную русскую душу – явление, которым можно прикрыть множество странных неврозов.

В Марселе, впадая то в тоску, то в ярость, Изабель вела переписку с драматургом Эженом Бриё, который восхищался ее работами. Увы, у него никак не получалось убедить парижских издателей опубликовать хотя бы одну из них. Еще она обращалась ко всем, кто, по ее мнению, мог поспособствовать ее возвращению к Слиману. Идея брака стала для нее навязчивой. Возможно, Изабель стремилась не столько к возлюбленному, сколько к недосягаемому исламскому миру.

Увы, ее подруге-феминистке Лидии Пашковой пасторальные мечты моей героини показались скучными. И ради этого-то Изабель так рвалась за границу? Пустынный Мазепа жаждал суетиться у колыбельки с младенцем? Дружба охладела, и письма с советами прекратились.

Изабель осталась совсем без денег, поэтому подалась работать в порт докером. Любые муки, даже те, которые она испытала, надорвавшись на причале Жолиотт, она смаковала. Некоторые эпизоды из ее «Бродяги» автобиографичны и описывают именно этот период жизни.

Но внезапно удача будто повернулась к Изабель лицом. Офицерам полковника Ранконя удалось добиться, чтобы Слимана перевели во Францию. 17 октября 1901 года возлюбленные поженились. Ради такого события Си Махмуд на денек отложила бурнус и облачилась в женский наряд, состоявший из разных взятых напрокат вещей. К тому времени мусульманское рвение довело ее до того, что все волосы, за исключением небольшого чуба, за который правоверного должны утащить в рай Пророка, Изабель сбрила. Поскольку наряд на свадьбе у нее был европейский, пришлось искать разные украшения-безделушки, а также парик. Моя героиня выбрала иссиня-черный.

Но семейная жизнь в трущобах у порта была Изабель и Слиману не по душе. Не всякая нищета одинакова. Супруги мечтали о караван-сараях и касбах, пусть там грязно и полно мух, а потому пара вернулась в великолепный Магриб. Мадам Си Энни, жене французского гражданина, во въезде отказать не могли – не то что экспатке-славянке Изабель.

Слиман ушел из армии и теперь искал работу. А во время простоя Изабель с неутомимым упорством занималась образованием супруга. Ей хотелось во что бы то ни стало подтянуть его к своему интеллектуальному уровню. Помимо авторов-классиков в программу вошел Золя: Изабель импонировал его взгляд на общественные проблемы. Так что ее муж послушно корпел над книгами.

Денег не было, поэтому пришлось перебраться к семье Слимана. Душащая атмосфера в доме оказалась немногим лучше, чем в Марселе, и от такого быта пылкая любовь начала постепенно угасать. Си Махмуд чахла. Вскоре она снова отправилась в путешествие: на юг, к Мзабу[169]. Ее манили коварные, скрытые от неверных святые города, таившиеся за каменистыми пустошами.

Незадолго до отъезда Изабель Слиман получил должность ходжи. Теперь он значился председателем небольшого провинциального городка Тенеса близ Алжира и там и остался ждать возвращения жены. 7 июля 1902 года странная парочка прибыла в Тенес на повозке из Орлеанвиля. Они сняли небольшую комнату на окраине. Из домашней утвари у них при себе были чернильница, соломенные матрасы, кастрюля да несколько хлипких книжных шкафов. На полках, конечно же, расположилась библиотека Изабель: Достоевский, Надсон (поэт ее юности), Тургенев, Золя, Гонкуры и, конечно же, Лоти. Мрачноватая подборка.

В те годы Робер Рандо описал портрет Изабель: элегантная, стройная, в кавалерийском костюме и ослепительно белом бурнусе да высоких красных сапогах, какие обычно носят спаги. Глаза бездонные, темные, завораживающе блестящие, лицо оживленное, скулы высокие, а волосы с легкой рыжиной. Под тюрбаном, рядом с ушами и вокруг бледных губ кожа с легкой пергаментной желтизной. Рандо такая странная гостья заинтриговала. Он вспоминал, что у нее был неприятный, несколько гнусавый голос (это отмечали все, кто с ней общался); она много и со вкусом ругалась, но, что поразительно, держалась с достоинством. И во всем ее образе – ни намека на сексуальную привлекательность. В других записках он упоминал, что «лицо у нее было мягкое, нежное, как у подростка, а улыбка – детская».

Робер Рандо для Алжира – фигура знаковая. Писатель, государственный служащий, а по натуре – человек образованный, щедрый и преданный. Они с женой любили и понимали Си Махмуд, а потому подставили ей плечо в тяжелые времена.

Устроившись в Тенесе, Изабель начала время от времени писать для L’Akhbar. То была газета умеренных проарабских взглядов, симпатизировавшая «Лиге прав человека», лозунги которой с удовольствием подхватывали арабские интеллектуалы. Конечно же, моей героине издание понравилось.

Северин, писательница, при жизни относившаяся к Изабель холодно, после смерти окрестила ее ученицей Бакунина, но отметила, что та, увы, была слишком полна фатализма, чтобы стать настоящей революционеркой. Моя героиня всегда сочувствовала ущемленным, хранила романтичную веру в равноправие и справедливость, а потому активно критиковала антисемитскую и антиарабскую политику многих алжирских чиновников. При этом, однако, она была слишком ленива, чтобы участвовать в каких-либо движениях или объединениях. В случае Изабель бунт всегда сводился к побегу.

Детство наложило на мою героиню отпечаток: поздние беседы за самоваром всего лишь перенеслись в кафе мавров, где жаркими африканскими ночами, сидя по-турецки на циновке и сжимая в руке трубку, набитую кифом или гашишем, Изабель крутила сигареты или пила анисовку за оживленной, мрачной или радостной беседой – тут все зависело от настроения.

К тому моменту моя героиня потихоньку становилась личностью легендарной, хотя некоторые более благопристойные дамы до сих пор окатывали ее презрением. Возможно, они просто ей завидовали, ведь где бы Изабель ни появлялась, вокруг нее тут же собирались слушатели. Журналисты, писатели, художники, арабские вожди жадно внимали каждому слову неповторимой Си Махмуд.

Порой в портовых кафе Алжира Изабель отходила от приятелей-европейцев, чтобы обменяться церемонными приветствиями с каким-нибудь бородатым старцем. Она почтительно кланялась ему, а потом возвращалась к друзьям, которые открыто восхищались увиденным.

Изабель мало волновало мнение окружающих, а если точнее, окружающих ее европейцев. Тем не менее ей нравилось хвастать своими приключениями или эпатировать слушателей так, что те пораженно отставляли в сторону чашечки с кофе. Как-то раз она начала читать лекцию о сладости подчинения. В пример Изабель привела историю о том, как во время путешествия по южному Орану оказалась в лагере легионеров. В рассказе хватало и романтики, и жестокости, и эротизма. Дело в том, что во время сражения она нарушила приказ одного из офицеров и покинула лагерь. В результате молодой лейтенант наказал ее за вероломство, словно Изабель была одним из его солдат: ее приковали к стремени командира и целый день тащили по раскаленным пескам. После того как моя героиня безропотно стерпела несколько часов такого обращения, все прегрешения позабылись. Вечером у костра Изабель ждала теплая компания, коньяк и страстные наслаждения.

Предположу, что гостьей моя героиня была не самой простой. Иногда она весь вечер рыдала, разбитая после абсента, мировой скорби и невероятно глубокой горечи оттого, что у нее никак не получалось достигнуть главного идеала, мистического покоя суфизма – Абсолюта. Далекие горизонты, Абсолют, бесконечный путь к Аллаху – все это сливалось воедино. Изабель, как истинный мистик, страдала от неутолимого духовного голода.

Иногда моя героиня разражалась пространными страстными монологами о страдании и о жалости к себе. Однажды, возвращаясь верхом с пикника за Тенесом, она осталась в хвосте кавалькады. В какой-то момент Изабель внезапно повернулась к Роберу Рандо и заявила:

«– Ах, если бы вы только знали, как я презираю эту страну. Она толкает меня на крайности. Я ненавижу зеленые ухоженные поля, на которых колосятся посевы. Откуда во мне такая мрачная тяга к бесплодным землям и пустыням? [Их она поэтично называет la phantasmagorie de pierre, en pleine vie minérale – «каменной фантасмагорией на пике жизни минерала». – Прим. авт.] Почему мне кочевники милее крестьян, а бедняки – милее богачей? Ай-ай-ай! Для меня несчастье – будто приправа. О да! В душе я самая настоящая русская! Люблю кнут! И люблю, когда меня жалеют, после того как этим кнутом оприходовали… Я не держу зла на врагов [она имеет в виду тех, кто дурно отзывался о ней в Тенесе. – Прим. авт.], как и не держу зла на безумца, который попытался убить меня в Бехиме. Не стала бы я держать зла и на палача, прикажи ему кто подготовить для меня веревку на эшафоте. Я не держу на них зла, потому что благодаря им я могу пробудить сострадание в других. Однако мои алжирские друзья, и вы, и все здесь – жестокосердны. Вы не понимаете меня, да и никогда не поймете, потому что мы не одной крови. Сколько же полей ржи и виноградников разделяют нас с вами? Я ненавижу закон. Да-да. В основном – из-за его безразличия. Я хочу чувствовать и будить чувства в других. Эх, ладно, сегодня переборщила я с абсентом. Я пьяна, пьяна до мозга костей…»

Вот он, самый настоящий крик русской души.

Бедная жалкая Си Махмуд: запутавшаяся, доводившая окружающих до белого каления. Вела себя то как ребенок, то как утонченная натура; была сразу и гордой, и дерганой, и нестерпимо оптимистичной, и абсурдно пессимистичной. Но при этом все излишества в ней – признаки особой породы.

Часто казалось, будто Изабель лень жить. Она пренебрегала и собой, и работой: не платила по счетам и не отвечала на письма. Моя героиня сдалась на милость нищеты и бездействия. Болезни в ее теле множились, ведь за свободы, которые она так любила, приходилась платить. Лечиться Изабель не пыталась. Зубы ее начали гнить. Тем не менее в дорогу она брала с собой револьвер (который, конечно, хорошо прятала), но не зубную щетку.

Лоб у нее был высокий и выпуклый, лицо невзрачное, голос – неприятный и гнусавый. Такую точно не назовешь притягательной. И все же в некоторых она пробуждала глубокую, непоколебимую привязанность. Арабы уважали ее все больше и больше; даже почитали. Своей набожностью и добротой Изабель заслужила прозвище La Bonne Nomade – «героиня-кочевница».

Но в Тенесе к моей героине относились без жалости. Колонисты, консервативные и едкие, ополчились против нее в едином порыве. Когда начались местные выборы, Изабель и Слимана обвинили в подкупе арабских избирателей, взяточничестве и других грязных делах. К счастью, моя героиня отстояла свою честь и честь супруга в суде; тогда и вскрылось, что чету коварно подставили. Однако в душе Изабель остался горький осадок. Такая грязь была не по ней.

Местные политические интриги и распри слишком запутаны, чтобы пытаться о них рассказать. Достаточно упомянуть, что в скандале оказалось замешано несколько кандидатов проарабских и антиарабских группировок, а также много влиятельных граждан Алжира, причем все они спешили издалека осудить Изабель с мужем.

Настанет день, и Советы вспомнят, что Изабель Эберхард была русской по крови, и станет нетрудно возвести ее в ранг мучениц – своих, идеологических. Простая пролетарка против буржуа, младшая сестра униженных и обездоленных. Пустынная казачка, которая боролась за мировое братство. Русская, гонимая развращенным Западом, цинично наживающимся на несчастных арабах. Была в этом толика правды – но лишь толика. Пришлось бы долго оправдывать поведение Си Махмуд, чтобы подогнать его под линию партии.

Мою героиню по-настоящему преследовали и притесняли, причем делали это очень жестоко. И да, она защищала интересы арабов. Однако при этом Изабель свято верила в пользу французского колониального управления. Она постоянно убеждала арабов воспользоваться благами европейской цивилизации – медициной и образованием. По сути, Изабель принадлежала к тому сорту славянских либералов, которые, где бы они ни находились, в пустыне или в Сибири, считали Францию неким светочем истинной либеральной мысли.

Но вернемся в Тенес. Скандал разросся до таких масштабов, что не только арабы заволновались, но и местная администрация решила провести расследование, а вскоре назначила новых чиновников, чтобы замять досадный инцидент. Вот только для Си Махмуд и Слимана жизнь становилась все сложнее. Власти вновь пришли к выводу, что, раз Изабель оказалась в центре скандала, то лучше от нее избавиться. По крайней мере, пока не завершатся выборы.

Когда Виктор Баррюкан, живший в то время в Алжире, предложил ей за еду и кров (по сути, за сущие гроши) поработать в его газете L’Akhbar, моя героиня с радостью согласилась. Мечта о милой семейной лавочке так и оставалась несбыточной, зато работа в прессе казалась Изабель занятием интересным. Теперь у нее появился неплохой повод для новых путешествий по пустыне.

Вскоре другое издание, Dépêche Algérienne («Алжирская весть»), заказало у нее репортаж из южного Орана на границе с Марокко, где полковник Лиоте укрощал враждебные племена и насаждал французскую мирную политику. Изабель пришла в восторг. Именно для такой работы она и родилась, именно к ней стремилась всю жизнь! Грязные политические игры Тенеса тотчас позабылись. Изабель, витая в облаках, представляла, как исследует центральную Сахару или пробирается в загадочное нагорье Ахаггар: в ее крови вновь взыграла «любовь к просторам».

* * *

Осенью 1903 года моя героиня находилась в южном Оране и запомнилась многим из присутствовавших там. Журналист Род освещал ход жестоких приграничных боев, которые легионеры и гумьеры[170] вели против мятежных племен. С Изабель он познакомился в Бени-Унифе. Она подселилась в убогий отельный номер и вместе с Родом начала писать отчеты, обмениваться впечатлениями да и в целом вскоре стала для него неплохим товарищем.

Изабель предпочитала спать на полу: ночевать в кровати она давно разучилась. Вечерами она вместе с молодыми офицерами бродила по кабакам, пытаясь перепить своих спутников и вливая в себя дикий коктейль из кюммеля, шартреза и куантро. Иногда такие «подвиги» заводили Изабель в канаву. Тогда приятелям приходилось тащить мою героиню обратно в гостиницу, где пьяница стонала, лежа на циновке, и противным гнусавым голосом причитала, что она самый несчастный человек на земле, бедолага, никому не нужная изгнанница… Как-то она вытянула из-за пояса револьвер и попыталась вышибить себе мозги, а в итоге чуть не пристрелила Рода, который полез отбирать у нее оружие.

А в иные вечера, не в силах сдержать зов плоти, она начинала носиться по крохотной комнате, завывая: «Тиральера![171] Подайте мне тиральера! Хочу отдаться тиральеру!» И если в тот момент кто-нибудь из ее приятелей-французов пытался предложить свою кандидатуру, Изабель тут же резко, с брезгливостью его отвергала. Все знали, что любовниками у нее были только арабы. Это не могло не раздражать ее европейских злопыхателей. Как высказался кто-то из ее хороших знакомых: «Спиртного она хлестала больше, чем легионер, курила больше кифа, чем заядлый наркоман, а любовью занималась, что называется, из любви к искусству».

Возможно, ее тяга к насилию, страданиям и унижениям были эхом славянской крови. В пьесе Горького «На дне» много таких персонажей – измученных душ. Или же Изабель оправдывала свои порывы религиозными убеждениями. А может, еще в юности на нее повлиял турецкий возлюбленный. Тот в одном из писем Трофимовскому говорил:

«Я всегда считал, что, как учит наш Пророк, единственное блаженство – здесь, на Земле. Вместо того чтобы презирать землю и законы природы, ислам учит нас любить их и изучать их, ведь Аллах создал это все, чтобы принести нам радость, а тоску приносит лишь невежество».

Си Махмуд, как никто иной, следовала этому совету.

Ее прекрасный арабский производил неизгладимое впечатление на всех, кто с ней знакомился. Она говорила не только на диалектах простого народа, но и на классическом возвышенном арабском, на котором с превеликим удовольствием общалась с мудрецами и марабутами. Очевидно, и им беседы были крайне приятны.

После неумеренных ночных возлияний Изабель могла без проблем вскочить на рассвете в седло и ринуться в тяжелое путешествие к самому пеклу сражений: наблюдать, а иногда и помогать при переговорах. А иногда она будто теряла всякий интерес к батальным сценам и ехала в обитель какого-нибудь уважаемого религиозного ордена, чтобы побыть в уединении. Летом 1904 года Изабель так и поступила, отправившись в Кенадзе, в суфийскую обитель-завию при марабуте Сиди Брахиме Ульд Мохаммеде. Там, истерзанная все более и более серьезными приступами малярии, моя героиня молилась, медитировала и выполняла религиозные обряды вместе с другими послушниками. На стене своей кельи она изящно вывела мелом витиеватую фразу на арабском: «Мир движется к могиле, как ночь движется к рассвету».

Арабы то ли игнорировали, то ли принимали буйную сторону Изабель. Возможно, они смогли разглядеть, что за маской распутницы скрывается душа религиозного мистика. А вот европейцы догадались о такой грани Си Махмуд, лишь когда через много лет после ее смерти были опубликованы дневники легендарной кочевницы. Но даже тогда многие не смогли принять, что чувственные наслаждения и духовный экстаз – две стороны одной монеты, а переход от сексуального к духовному – опыт, признаваемый многими религиями.

Выражаясь словами Си Махмуд:

«Ну а я, я знаю достаточно мелодий, чужих и сильных, мелодий, от которых в тишине сердце обливается кровью. Мелодий, нашептанных губами, несуществующими губами, которые выпьют чужое дыхание, но только не мое. Губами, которые вдохнут чужую душу, но только не мою. Все потому, что моя душа не могла ничего отдавать, ведь она существовала не внутри меня, а в вечном. Моя душа обитает в укромном месте, в божественном одиночестве и во всем моем теле, что я отдала на милость южным ночам».

Вот такой вот вычурный пассаж. Метания русской души, изначально облаченные во французский слог.

Один из высокопоставленных военных, бах-ага Си Мулай, решительно выступал против всех, кто обвинял мою героиню в непристойном поведении. «Никогда не слышал, чтобы Си Махмуд вел себя бесчестно», – решительно заявил этот высокопоставленный муж после ее смерти и даже назвал в честь Изабель улицу в Айн-Сефре.

Шейх Белардеж из завии в Кенадзе, где моя героиня находилась в духовном уединении, отзывался о Си Махмуд трогательно: «Он был нашим гостем. Днем он медитировал, отдыхал, писал, а по вечерам гулял в саду в сопровождении раба». Вы уже заметили, что арабы говорили о Изабель в мужском роде. Все потому, что они либо делали вид, что верили, либо правда верили в ее маскировку. «Нам сказали, что Си Махмуд женщина, но мы решили, что это вздор», – поделился один из марабутов.

Когда Изабель стала официальным корреспондентом, освещающим военные действия под Фигигом, Бешаром и в глубинах Сахары, к ней наконец пришло заслуженное уважение. В глазах военных она перестала быть подозреваемой, замешанной в эль-уэдском скандале, и сделалась почти что агентом разведывательного управления.

Правда труды Изабель оценивали в весьма скудную сумму: ей часто приходилось выпрашивать несколько франков авансом, чтобы купить корм для лошади. Тогда моей героине бросали какую-нибудь подачку, и жизнь продолжала идти как прежде: в режиме строжайшей экономии. Единственным богатством у Изабель была лошадь.

В алжирских колониях мою героиню все еще считали скандальной особой, но негодование местных несколько смягчилось, ведь теперь она стала известной военной корреспонденткой и, более того – подругой самого Лиоте. Ему (тогда полковнику) Изабель представили в октябре 1901 года. По словам одного из очевидцев, тот был «буквально очарован этим странным созданием». Лиоте взял Изабель под крыло, открыл перед ней многие двери, а самое главное, оформил для нее пропуск, позволявший путешествовать где угодно.

Поговаривали, что он был любовником моей героини, но и о нем, и о ней чего только не судачили. Несомненно одно: друзья проводили много времени за, как называл их генерал Катру, «разговорами о Сахаре». Известно и то, что Лиоте доверял Изабель, а потому поручил ей несколько деликатных миссий, касавшихся арабских вождей. Именно это доказывало, что Си Махмуд не участвовала ни в каких грязных политических махинациях. Свидетельствовало это и о том, что, как бы сильно болезни ни подточили здоровье Изабель, ее рассудок остался ясным. «Бог знает все тайное и может отличить искреннее свидетельство от ложного», – написала моя героиня у себя в дневнике, возможно, вспоминая о том, как несправедливо с ней раньше обходились.

Изабель нашла свое место в жизни слишком поздно. Наконец она могла следовать пути, полному опасностей, романтики и свободы. В ее дневниках постоянно мелькают слова «вкус простора» и «право на скитания». Для нее долгая дорога и путешествия всегда были и сладким наркотиком, и главным стимулом.

Моя героиня рассказывала, что среди просторов пустыни личность словно растворяется, что там – «дорога к далекому, неизвестному». Да, звучит заезженно, но в духе последних романтиков XIX века. Индустриальный век погубил бы Изабель, равно как и неспешный быт. Когда Робер Рандо спросил ее, что бы она сделала, забеременей она, моя героиня ответила, что стала бы хорошей матерью, как и многие русские женщины. Но заводить детей Изабель не желала.

Любовь моей героини к Слиману, несмотря на многочисленные отлучки и приключения, сохранилась. В дневниках моя героиня пишет, что не устанет благодарить Аллаха за то, что он наградил ее мужа такой доброй и прекрасной душой. Упоминает Изабель и то, что любовником ее супруг был идеальным. Она зовет его «рух» – «душа моя» – и вспоминает, как встречалась с мужем в пустыне, вдали от всего, чтобы вместе утонуть в мечтаниях, «в мечтаниях и долгих часах безумного наслаждения».

Однако Изабель не так уж часто виделась со Слиманом. Тот, в свою очередь, даже смирился с образом жизни своей супруги и позволял той скитаться, как ей вздумается. А может, она просто начала его слегка утомлять. Пара встречалась очень редко: ради свидания Изабель приезжала из мест, куда занесла ее работа, а Слиман терпеливо преодолевал десятки километров, добираясь со своего северного поста.

Репортажи моей героини тем временем начали пользоваться популярностью. Они появлялись в Dépêche Algérienne, хотя сама Изабель порой говорила, что пишет для Journal de Paris. Если это так и было, то на страницах газеты ничего из ее творчества не появилось. Но, вероятно, Изабель лукавила. В конце концов она, фигура романтическая, любила приукрасить действительность.

Даже если Изабель придумывала или искажала факты своей биографии, все остальное, выходившее из-под ее пера, оставалось правдивым. Это одна из главных ее прелестей. Моя героиня пишет о вещах, казавшихся большинству экзотической сказкой. Она рассказывала о них и объективно, и субъективно, и как восторженный турист, и как просвещенный путешественник, ставший частью исламского мира. Именно в такой манере Изабель описала духовное уединение в суфийском ордене. О том, как жили послушники, не мог бы узнать ни один европеец. Однако в словах моей героини все равно сквозило чисто западное, отрешенное любопытство.

Изабель писала о жизни в одиноких пустынных фортах-борджах, о легионерах, базарах, прохвостах-юристах, детях, старухах и о маленьких драмах в замшелых деревеньках. Об Уджде[172], красивой только на закате, когда до путника, словно во сне, доносятся молитвы суфиев из ордена айссауа, и «ночь прячет под целомудренным покровом тьмы все нечистоты, страдания и унижения людские». О песнях и знаменах, сопровождавших религиозные процессии, взбирающиеся на холмы; о ящерках, снующих по высохшему в палящем зное фонтану; о звездных ночах и кочевых лагерях; о стране, ставшей ей родной. Все это было Изабель мило. Она впитала эти красоты в себя и стремилась поделиться сокровищем с другими.

«Лишь смерть способна отобрать у меня такие богатства… И, кто знает? Если судьба даст мне шанс, пожалуй, я смогу запечатлеть хотя бы малую их толику, чтобы они сохранились в памяти других людей».

Иногда она обедала на полевой кухне вместе с легионерами. Там мою героиню всегда принимали с распростертыми объятиями и относились с уважением, несмотря на то что о ней ходили весьма нелицеприятные слухи, например, будто она торговала девушками из племени Улед-Наиль в обмен на пакетик гашиша и участвовала в других сомнительных делах.

Изабель говорила с легионерами на разных языках, хотя мужчины упоминали, что русский она подзабыла. Ее хороший знакомый, полковник де Лусталь, отмечал: Си Махмуд погрузилась в глубины меланхолии, из которых ничто не могло вытащить ее надолго. Слишком уж поздно к моей героине пришла слава.

«Она ни на что не жаловалась, но от нее веяло горьким разочарованием. Она была женщиной, которая больше ничего от жизни не ждет и не желает. Ей еще не исполнилось тридцати, но очарование ее уже увяло. Алкоголь наложил на ее внешность разрушительную печать. Голос ее был неприятным и скрипучим. Голова обрита налысо, зубов не осталось».

Малярия и, возможно, сифилис, делали свое дело. У Изабель не было никакого будущего, да и она сама, скорее всего, это понимала. Слиман болел чахоткой. Какая жизнь ждала бы ее в старости, хворую и слабую? Была ли пассивность моей героини, ее «мактубизм», достаточно сильной, чтобы смириться с таким финалом? Стала бы вера для нее спасительным стержнем, когда от удовольствий плоти пришлось отказаться?

Изабель была фигурой трагической. Трагической была и ее жизнь, пусть там и проскакивали нотки комедии. А вот смерть Изабель, хоть ее и называют большим горем, я бы таковой не считала. Моей героине повезло: она избежала ужасов старости.

Последний год жизни Изабель был лихорадочно насыщенным. Неужели она предчувствовала, что конец близок? Моя героиня изъездила весь южный Оран, добралась до Эль-Мунгара, посетила Айн-Сефру, а потом Алжир. В мае 1904 года Изабель выдвинулась в пустыню, на юг, через Высокие плато к Бешару[173]. Она поговаривала о том, чтобы ехать и дальше, на земли туарегов, в Ин-Салах. Но долгий путь истощил ее и без того изможденное тело.

В мае, прощаясь с друзьями в Алжире, она протянула им охапку разных бумаг и рукописей, заявив привычным иронично-равнодушным тоном:

– Если я не вернусь, позаботьтесь обо всем этом. Пригодятся, если придется выступать с речью на моих похоронах.

После уединения в Кенадзе, к концу лета, приступы малярии у Изабель стали такими серьезными, что она решила поехать в больницу Айн-Сефры, небольшого городка на границе с Сахарой. Это место моя героиня считала чем-то вроде своей южной базы, последним аванпостом колонистов и французского легиона. Здесь, на возвышении, Лиоте построил бараки, канцелярию, а также госпиталь. А в овраге, образовавшемся на месте пересохшего русла, расположилась бедная часть города: глиняные лачуги-губри, школа, а также притоны и их обитатели. Именно тут Изабель Эберхард сняла крохотный домишко. Именно тут Слиман, примчавшийся с севера, ждал жену.

Утром 21 октября Си Махмуд рвалась поскорее сбежать из больницы. Она не стала дожидаться доктора, советовавшего ей задержаться подольше. Нет, Изабель ушла рано, в районе девяти. Послушай она врача или вернись домой чуть позже, то избежала бы смерти. Но хотела ли Изабель ее избежать? Думаю, что, учитывая ее суицидальные наклонности и нарастающую меланхолию, даже если бы моя героиня знала, как развернутся события, ничего бы не изменилось. Изабель спешила на свидание со Слиманом. Они планировали устроить праздник. Выпить, покурить, заняться любовью, а потом, окрыленные, вновь поскакать в пустыню, к далеким горизонтам.

Утро выдалось ненастное; в воздухе витала гроза. Желтоватые воды уже заполняли русло пересохшей реки, бурлили и двигались к низине. Такое в это время года происходило часто. Но тут, в одиннадцать утра, с гор хлынул ревущий поток, сметая на своем пути дома, скот, деревья и людей.

Си Махмуд добралась до лачуги, и местные заметили ее на хлипком балконе, неподвижно наблюдающую, как стихия несется сквозь городок. После этого живой Изабель не видел никто. Воды, грохоча, поднялись еще выше. Глиняные домишки буквально таяли на глазах, оседая, а солдаты на холме беспомощно смотрели на хаос внизу.

Спустя несколько часов поток схлынул. Военные тут же соорудили переправу и выдвинулись на поиски уцелевших и погибших. Стихия унесла с собой множество жизней: целые семьи, детей да и обитателей местных борделей.

Слиман был потрясен. До него дошли слухи, что Си Махмуд спаслась, что ее просто унесло течением дальше. Но еще поговаривали – и тень этого подозрения долго не исчезала, – будто араб специально оставил супругу погибать.

Итак, никто не видел Изабель. Лиоте приказал продолжать поиски. Солдаты безуспешно прочесывали местность, блуждая в ледяной воде при свете фонарей. Спустя два дня удалось найти тело Изабель, придавленное упавшей балкой. Моя героиня утонула посреди пустыни. Лиоте, глядя на это зрелище, решил, что Си Махмуд и не пыталась выбраться, а, напротив, покорно отдалась смерти, радостно предчувствуя долгожданное избавление.

Генерал приказал войскам разобрать руины дома, чтобы спасти уцелевшие бумаги и рукописи. Сырой ворох собрали как могли и позже, упаковав, отправили специальным курьером Баррюкану в Алжир. Лиоте распорядился похоронить Изабель на мусульманском кладбище в Айн-Сефре, а на простом мраморном надгробии высечь арабское имя моей героини – Си Махмуд. Остальные надписи сделали на французском. Она до сих пор там и покоится, вдали от других могил, рядом с пустыней, которую так любила.

Слиман, судя по всему, на похоронах не присутствовал. Немногочисленные пожитки Изабель в Тенесе по его приказу пустили с молотка, а потом Слиман в последний раз покрасовался европейскими корнями жены, опубликовав в газете напыщенно-скорбный некролог в черной рамочке: «Наша супруга, сестра, золовка, тетя, союзница, трагически погибшая в Айн-Сефре…»

Казалось, это было жизнеописание не одной Изабель, а целой толпы людей, уж слишком разнообразны титулы. Столь же многочисленны и разнолики и те, кто скорбел по Си Махмуд. Среди них – представители всех наций и сословий: простые арабские клерки и переводчики, высокопоставленные военные из Варшавы и Полтавы, чиновники из министерства иностранных дел Российской империи, Августин, значащийся лишь как «преподаватель немецкого из Марселя», женевские торговцы и еще какие-то арабы…

Из всей родни, кроме Слимана, мою героиню, наверное, искренне оплакивал лишь Августин.

Но в сердце ее друзей уход Изабель оставил зияющую дыру. Лиоте скорбел не только по подруге, но и по ценному союзнику, хотя и высказался, что жизнь моей героини уже клонилась к закату.

«Бедняжка Махмуд! Я любил ее за то, какой она была, и за то, какой не была. Любил ее творческую натуру… Она всегда оставалась собой: бунтаркой».

Посыпались надрывные панегирики. Конечно же, авторами были те, кто при жизни не имел к Изабель никакого отношения. А несколько особо рьяных писательниц тут же воспользовались шансом и превратили мою героиню в символ женской борьбы за равноправие. В порыве запоздалой гордости алжирцы назвали одну из улиц ее именем. Робер Рандо подметил символичное печальное совпадение: улица начинается в жилом квартале, а обрывается у пустоши.

После смерти Изабель ее труды ждала жестокая судьба. Виктор Баррюкан намеренно исковеркал авторский стиль, и никто из друзей моей героини этого ему не простил. Однако, как бы они ни пылали праведным гневом, поделать ничего не могли. Си Махмуд стала легендарной фигурой, а рукописи хранились у Баррюкана. Он считал, что раз до этого был ее редактором, то и после смерти имеет право творить все, что вздумается.

И вот теперь все, кто наблюдал за тем, как при жизни Изабель ее таланты попирают, видели, как после кончины ее личность и творчество извращают, делая источником наживы.

Творения Изабель Эберхард, особенно дневники и путевые журналы, заинтересуют любого, кто когда-либо бывал в Северной Африке. Они не устаревают. Сама я едва прикоснулась к арабскому миру, но, когда перечитываю строки Изабель, то снова и снова поражаюсь образности ее речи. В такие моменты меня вновь окружает кисловато-пряный запах Африки; вокруг бродят неспешные, ворчливые верблюды «со странными головами: словно наполовину птичьими, а наполовину – змеиными»; долетают издали гортанные крики кочевников, сворачивающих лагерь под зеленовато-бледными лучами рассвета; летят бесконечные меланхоличные напевы, а солнце медленно выползает из-за далекого горизонта.

Такие простые сцены были хорошо знакомы Изабель Эберхард и любимы ею не меньше, чем драматичные и порой пугающие истории местных. Она называла это все «маленькими украшениями жизни». На страницах своих книг и дневников моя героиня вдыхала жизнь во множество суровых, но прекрасных пейзажей южного Орана. С такой же легкостью она передавала мучительную скуку в рассказе «Воскресенье в деревне» (Dimanche au Village) или внешний лоск и внутренний мир обаятельной проститутки – в «Портрете Улед-Наиль» (Portrait de l’Ouled Naïl). «Лицо, западающее в душу, лицо идола… лицо хищной птицы». О страстях, покорности и фатализме восточных женщин Изабель рассказывает с поразительной отрешенностью.

А как ярко и живо она описывает хаотичные, неистовые танцы чернокожих в «Суданском празднике» (Fête Soudanaise)! Изабель подмечает: «Есть в этих плясках с подпрыгиваниями что-то присущее африканцам. А вот мавританский танец, танец живота, напротив, обладает плавностью, которая напоминает о священных религиозных ритуалах Востока».

Баррюкан опубликовал собрание сочинений Изабель. Он не просто сильно их отредактировал и навесил на них броское название «В жаркой тени ислама»[174] (Dans l’ombre chaude de l’Islam), но и объявил себя единственным автором, а мою героиню даже не упомянул. Имя Изабель Эберхард появилось на обложке намного позже. Книгу не раз переиздавали, ведь образ героини-кочевницы оказался удивительно прибыльным – но только не для нее самой. Баррюкан продолжил переделывать ее тексты, превращая их в цветастое подобие оригинала, ну а публику, которая рукописи и в глаза не видела, это устраивало. И все же интересно сравнивать «Жаркую тень ислама» со «Сказаниями и пейзажами» (Contes et Paysages), опубликованными в 1925 году без серьезных изменений.

В первые годы после смерти Изабель Баррюкан намеренно игнорировал все возражения ее друзей. Робер Рандо и художник Максим Нуаре призвали его к ответу. Они напомнили Баррюкану, что у Изабель Эберхард был очень характерный стиль: она могла создавать и сухие репортажи, и яркие, образные, фотографически точные, хотя и не сентиментальные описания, а потом внезапно разражаться потрясающе чувственными пассажами – обычно очень личными, интимными.

Собеседник парировал, что их подруга была посредственной писательницей, неспособной родить ничего, кроме газетной заметки, а все потрясающие своей художественностью абзацы из ее книг – его рук дело. Он, мол, сознательно их добавил, чтобы читатель мог лучше понять личность Изабель. Именно потому, по словам Баррюкана, он и назвался соавтором.

Однако годы спустя нечистого на руку «редактора» все же разоблачили. Рене-Луи Дуайон опубликовал случайно найденные заметки и дневники Изабель. И, конечно же, в подлинниках нашлись витиеватые вирши, на которые, по словам Баррюкана, моя героиня не была способна.

Но до того как перед миром предстала настоящая Изабель Эберхард, ею нагло воспользовался не только Баррюкан. При этом ее истинная натура и писательский талант так и оставались для других загадкой.

История появления сборника «Мои дневники» (Mes Journaliers) а с ним – образа подлинной Изабель, такая же странная, как и вся жизнь моей героини. В 1914 году мадам Хлое Бюлльо, кузине господина Гайара, светоча алжирской прессы, предложили приобрести мешок с бумагами Изабель Эберхард, уцелевшими после потопа в Айн-Сефре. Один из родственников Слимана таскал их по Алжиру, лишь смутно догадываясь о ценности этой кипы. Несколько лет назад бумаги предлагали Баррюкану, но тот отказался платить, заявив, что они и так должны принадлежать ему по праву. По какому такому праву – непонятно.

Как бы то ни было, Баррюкан на сделку не пошел, решив заработать на том, что у него уже есть, а не возиться с новыми, «неисправленными» рукописями. Хотя, честно говоря, его отказ кажется мне странным. Мужчина мог бы и купить бумаги хотя бы ради того, чтобы позже не оконфузиться.

Сама мадам Бюлльо ничего с рукописями делать не стала. А вот в 1921 году в Боне проездом оказался Дуайон, прознавший о бумагах. Его долгие годы будоражила легенда о Си Махмуд, поэтому он тут же воспользовался шансом заполучить рукописи.

В его распоряжении оказалась мешанина из писем, дневников, заметок, счетов, манускриптов на русском и арабском, документов из Верховного суда Москвы, карт, карикатур, стихов, а также посредственных, но вполне выразительных зарисовок со сценами из африканской жизни. Но главным сокровищем, конечно, были дневники. С их страниц, хаотичных и нелогичных, как и их владелица, сошла истинная Изабель. Рене-Луи Дуайон опубликовал «Мои дневники», а потом составил новую биографию моей героини, пролив наконец свет на происхождение Си Махмуд, о котором мало что знали даже самые близкие из ее друзей. Дуайон же представил миру подлинную Изабель Эберхард.

Но биографии, какими бы точными они ни были, мало влияют на легендарных личностей. А именно такой и стала моя героиня: столь хорошей, но и столь плохой; столь слабой, но и столь сильной; столь простой, но и столь сложной… Бедняжка Си Махмуд, героиня-кочевница, несправедливо униженная и оскорбленная, зато свободная от кандалов унылого быта и чужой мелочной злобы! Сбегавшая в бескрайнюю пустыню, ночевавшая где вздумается, сносившая страшные болезни, разрываемая страстями! То мечтавшая о собственной лавочке, то грезившая стать жрицей-марабуткой. Писавшая о необычайном – сухо, а о духовном и о муках своей истерзанной русской души – просто.

При жизни Изабель Эберхард была легендой. Ею она и осталась.

Астрологический эпилог

Натальная карта Изабель Эберхард, составленная по равнодомной системе

Скитаясь по Северной Африке в погоне за крупицами историй о легендарной Си Махмуд, я наблюдала за местным предсказателями – дегез. Те частенько сидели, сгорбившись, прямо в пыли и бормотали заклятия, словно пытались выловить в подносе с песком саму судьбу.

Я помнила, что Изабель приняла и эту сторону ислама. Моя героиня сделалась суеверной, как любой полуграмотный бедуин. Она часто обращалась за советами к магам. В дневнике она упоминала, что «ходила за советом к колдуну с улицы Дьявола». Тогда Изабель, как утверждала, убедилась в существовании непостижимой и загадочной науки волшебства.

Я ничего не знаю об астрологии, но она неизменно вызывала у меня подспудное уважение. Нет, не краткие прогнозы в газетной колонке, а традиция, которая стоит за этой наукой. Я не могу отнести ее к разряду странной чертовщины, сославшись лишь на то, что не понимаю, как она работает. Мне нравится идея, что гороскоп может быть картой какого-то момента времени. Даже Юнг, рассуждая об архетипах, говорил: «Мы рождены в определенный момент в определенном месте. И, подобно выдержанным винам, несем в себе отпечаток сезона и года, в который появились на свет».

Изабель Эберхард всегда казалась мне удивительным персонажем, а потому я решила заказать ее гороскоп. Для этого я обратилась к миссис Хоун, декану на факультете астрологических исследований. Я отправила ей письмо из Швейцарии, где тогда жила, и поинтересовалась, возьмется ли она составить натальную карту вслепую. То есть не зная, о ком идет речь. Такой подход показался мне интересным. Циники же могут заметить, что это еще и своеобразный тест. В письме я назвала свою героиню «миссис Э.», указала время и место рождения, а также добавила, что насыщенная жизнь этой особы должна понравиться астрологам. И больше ничего.

Миссис Хоун ответила, что не слишком-то любит делать гороскопы вслепую: положение планет, конечно, не изменится, но вот трактовка может оказаться не слишком точной, потому что нет никаких реальных точек опоры. Однако астролог добавила: в ней взыграло профессиональное любопытство, и она начала составлять прогноз. Тот настолько ее заинтриговал, что пришлось сделать его полностью.

Хоун также поделилась со мной некоторыми техническими тонкостями. Нужно было определить, какое время использовалось в Женеве в 1877 году (нынешний часовой пояс ввели в 1894 году). Также она приложила первую, сделанную вслепую версию гороскопа. В нем она анализировала характер Изабель Эберхард, ее жизненный маршрут, а также указывала dсамые важные, на свой взгляд, даты и события. Позже, когда я вернулась в Лондон, миссис Хоун показала мне запутанную натальную карту с расчетом загадочных «прогрессий», и мы обсудили, как удивительно сплетаются реальная жизнь и астрологические прогнозы.

Я думаю, многим будет интересно взглянуть на этот гороскоп и первый, «слепой» прогноз. Скептиков этот текст, конечно, не тронет или вовсе рассердит. Но для тех, кто разбирается в астрологии, гороскоп станет доказательством ее точности. А всех остальных, непосвященных, но любопытных, ждет несколько интересных пассажей об удивительных совпадениях.

Строки, которые я приведу ниже, – из первого, «слепого» гороскопа. Оттуда я убрала все сложные астрологические термины. Мои комментарии выделены курсивом. Итак, приступим.

Творческая энергия в ней льется через край. Эта женщина полна сочувствия к другим. При этом – бунтарка. Ей всегда хочется следовать собственной дорогой. Индивидуалистка, часто до крайности.

В ее внешности, скорее всего, есть что-то странное или необычное. Необычны и ее отношения с окружающими. Она с воинственным рвением посвящает себя другим людям и их идеалам, но при этом лишает себя возможности обрести полное счастье. Она полна идеализма и гуманистических порывов. Из-за избыточной, беспокойной энергии, переполняющей ее естество, леди Э. необычна в общении. При этом по натуре она мистик. Добросердечная, но внесла в свою жизнь некий разлад, слишком резко и категорично избавившись от вещей или людей, которых сочла ненужными.

Первопроходец в чужих землях.

Она должна была стать известной. Если не обрела счастье в материнстве или общем деле, смогла сделать прекрасную актерскую карьеру. Или попасть на сцену каким-то иным путем.

Скорее всего, леди Э. отличается душевной хрупкостью и нервозностью, хотя и обладает крепким здоровьем.

Склонна к частым переменам настроения. Очень горделива. Предположу, что по жизни зависит от других или живет ради них. Склонна зацикливаться на темах секса, смерти и загробной жизни.

Миссис Хоун выделяет три самых важных года в жизни Изабель.

В десять лет она, скорее всего, пережила некую потерю или трагедию.

(Бегство старшей сестры с виллы Нёв?)

В возрасте двадцати она либо влюбилась, либо сильное счастье связало ее судьбу с другим человеком. Чувство завершенности, глубокого удовлетворения.

(В то время Изабель попала в Северную Африку, приняла ислам и впервые начала жить среди арабов.)

Двадцать четвертый год жизни – год внезапных перемен, драматичных происшествий, опасностей. Кульминация. Много событий, связанных с другими людьми. Возможно, замужество.

(В этом возрасте Изабель вступила в братство кадириев, пережила попытку покушения, познакомилась с Баррюканом. А позже была выдворена из Северной Африки, вышла замуж и, став супругой араба, навсегда покинула Европу.)

Астрологическая формулировка точна: «Солнце в точном аспекте сразу с тремя планетами, которые в гороскопе тоже находятся в точных аспектах между собой. Следовательно, этот год должен быть переломным».

Двадцать пятый год жизни – существование замкнутое. Тяга к творчеству, а не к материальным благам. Жизнь переходит в другое, более бурное русло. Если бы леди Э. дожила до этого момента, полная сила такого аспекта проявилась бы через шесть лет.

Смерть, судя по всему, внезапная. Виноваты, скорее, другие, а не она сама.

Неужели Слиман все же оставил ее сгинуть в потопе?