1

Романтики бывают двух видов: те, кто влюблен, и те, кто влюблен в погоню за влюбленностью. Последние легки на подъем, подвижны и не боятся с головой окунуться в водоворот жизни. Джейн Дигби, главная героиня этих глав, успела побывать леди Элленборо, баронессой Феннинген, графиней Феотоки и, наконец женой шейха Абдула Меджуэля аль-Мизраба (и это только те ее любовные связи, которые были зарегистрированы официально). Она принадлежала ко второму роду романтиков. Простой влюбленности ей было мало – по крайней мере, хватало Джейн ненадолго. Она жаждала приключений да и умела добиваться своего: природа одарила ее нужными для этого качествами.

Моя героиня была романтиком до мозга костей, но притом в ней билось сердце авантюриста – в исконном смысле этого слова. Не стоит называть ее авантюристкой. В Европе XVIII века это слово использовали, чтобы оскорбить женщину, у которой много любовников. Например, по стандартам тех лет, Хэрриэтт Уилсон, известная куртизанка времен XIX столетия, – авантюристка, но никак не романтичная натура. А вот леди Бессборо, беззаветно влюбленная в юного Грэнвилла Левесон-Гауэра[95] и готовая раствориться в синеве его благодушных глаз, – полная противоположность жрице любви, образец романтичной дамы! «В глубине этих глаз я утонула навсегда», – написала леди Бессборо рядом с портретом возлюбленного уже после того, как мужчина женился на ее племяннице. Сама леди отошла в тень и вскоре зачахла и умерла. Для нее любовь к Грэнвиллу стала самым волнительным приключением в ее жизни, пусть и финал оказался трагическим.

Случай Джейн Дигби не так прост и однозначен. Ее любовные похождения поистине легендарны, и, как выразилась она сама на закате жизни (называть такую женщину старой кажется преступным), запиши их кто, получилась бы «развратная версия "Готского альманаха"»[96]. Такое произведение поведало бы нам о пятидесяти годах, полных страсти, а также о нескольких любовных историях с трагичным концом. И все же главная героиня этой саги, неизменно полная кипучих, но немного наивных чувств, оступалась, но находила в себе силы начать все с чистого листа. Фраза «с утра – опять в луга и лес»[97] из мильтоновского «Люсидас» вполне могла бы стать девизом Джейн.

Даже она, барышня крайне обаятельная, часто оставалась у разбитого корыта, брошенная и опечаленная. По счастью, Джейн никогда не впадала в уныние надолго: огненный темперамент и железное здоровье толкали ее на поиски любви и связанных с ней приключений. И вот моя героиня снова с безрассудно и радостно отправляется в погоню за счастьем, а потом в палате лордов гневно обсуждают ее супружеские измены, или ее баварский супруг вызывает на дуэль ее греческого поклонника, или из-за нее две королевы обижаются на двух королей – любовников Джейн, отца и сына. Где бы она ни появилась, в альмаке или в логове албанских бандитов, вокруг тут же разгоралась драма.

«Бушуют волны очередного скандала», – написал один из современников моей героини, наблюдая, как она мчится навстречу новому роману. Джейн так и дрейфовала на этих волнах, пока, наконец, они не вынесли ее к черным бедуинским шатрам Мизрабов – к мужчине, который станет господином ее сердца. С тех пор она частенько рассекала сирийскую пустыню во главе мужниной конницы и вела бравых воинов вперед, к жарким, лихим битвам – таких на Востоке хватает. А вот для самой Джейн привычным делом были приключения любовные. Именно поэтому среди арабов ее жизнь заиграла новыми красками.

Джейн была амазонкой. Всю свою жизнь она безудержно рвалась на поиски любви в дикие, неведомые края. Каждый роман становился для нее своеобразным перевалочным пунктом по пути на Восток. Однако сама Джейн, где бы ни оказалась – во дворце или в палатке, – искренне верила: здесь она навсегда. Ведь моя героиня не страдала от нимфомании, поэтому каждый раз надеялась, что уж эта глава в ее любовной саге станет финальной.

Но так вышло, что путь Джейн занял целых тридцать пять лет, и порой она презирала свои вечные скитания не меньше, чем ее недоброжелатели. За каждым неудачным романом следовал новый рывок, новая надежда, новый временный лагерь. Иногда Джейн даже слишком спешила вновь отправиться в путь. Однако, как говорил один средиземноморский философ, жизнь на три четверти состоит из любви. А жизнь моя героиня любила. Пожалуй, ошибка Джейн заключалась в том, что она считала, будто может приблизить судьбоносную встречу, если сама бросится в погоню за счастьем. Потому мисс Дигби, бравая амазонка, без устали двигалась от стана к стану, изо всех сил стремясь к заветной цели. Вот только путь к любви – не из тех, что можно проделать в одиночку, как это пыталась сделать Джейн.

В любовной истории моей героини персонажей много, будто в настоящем романе. Его пролог разворачивается в Норфолке, а финал – в Дамаске. Сага достопочтенной Джейн Дигби аль-Мизраб начинается в 1807 году. Почти все детство моя героиня провела среди пасторальных английских пейзажей. На дворе стоял спокойный, золотой закат XVIII века. С зарисовок Томаса Роулендсона на современников смотрели румяные крестьяне на фоне деревенской зелени, а с полотен Джорджа Морленда – столь же довольный домашний скот, дремлющий в уютных хлевах. Грозовые раскаты далеких войн тонули в гомоне грачей, устроившихся в кронах вязов. Деревенскую сладкую дрему нарушали лишь рассказываемые шепотом истории о головорезах да бабушкины страшилки про бабая-Бонапарта.

Холодное унылое утро индустриальной революции пока не наступило. Еще не померкли лучи сиятельного XVIII столетия, во время которого Собор святого Павла восстал из пепла, Клайв покорил Индию, Филдинг написал «Тома Джонса», а великие знатные дома наслаждались последними днями своего расцвета. Именно такой мир окружал маленькую Джейн Дигби в Холкхэм-холле – роскошном поместье деда, первого графа Лестера, прославившегося стальным характером. До того как получить дворянский титул, он был известен как Кук Норфолкский и считался главным аграрием и землевладельцем графства.

Стрижка овец, сбор урожая, майские пляски и прочие деревенские радости в детстве Джейн, конечно, присутствовали, но лишь в роли декораций. Куда интереснее для нас другой мотив, сопровождавший этот, казалось бы, прозаичный период, – восточная экзотика. В то время Британию и Европу захлестнул байронизм. «Дон Жуан» был у всех на устах.

Прежде Восток слыл неуютным далеким краем. Считалось, что там нет ничего, кроме пошлых дельцов да прохвостов из Ост-Индской компании. Теперь же он превратился в манящие земли одалисок и благоуханных фонтанов. Делакруа писал томных красавиц из Алжира, везде звучали строки из «Гяура»…

Ну какое юное ухо устоит перед столь чарующими стихами?

Джейн росла в эпоху Регентства. Вкусы моей героини формировались, когда писком моды считалась театрально-восточная роскошь. Знать вовсю любовалась романтичными диковинками: турецким тапочками, украденными из гарема, кинжалом Чингисхана… В домах и садах аристократов будто из ниоткуда появились экзотические павильоны; на смену «китайщине» пришли мавританские беседки и «храмы в индийском стиле».

В Глостершире сэр Чарльз Кокерелл[99] построил среди строгих котсуолдских утесов целое поместье, вдохновленное Индией. Местные дворяне, увидев такое чудо, чуть не захлебнулись слюной от зависти и принялись наперебой подражать соседу. Принц-регент не мог успокоиться, пока не возвел свой собственный павильон с очаровательными куполами-луковками, презрительно возвышавшимися над черными вымощенными галькой домиками сассекского прибрежного городка. Позже злые языки говорили: «Собор святого Павла обзавелся выводком бастардов в Брайтоне»[100].

Но личность столь независимая, как Джейн Дигби, никогда бы не стала довольствоваться разбавленной, второсортной версией Востока, даже если ее помогал сотворить гениальный архитектор вроде Хамфри Рептона. Не хотелось моей героине и праздно сидеть на диване, вздыхая над «Мелодиями» Мура или гравюрами с рассветом над пустыней.

Тяга к путешествиям и приключениям была у Джейн в роду. Ее отец адмирал Дигби слыл настоящим морским волком, типичным английским буканьером, ввергавшим врагов в ужас. Когда Джейн исполнилось двадцать, ее кузен Генри Ансон и его приятель Джон Фокс-Стрэнгвейс отправились в Мекку. Они задумали побывать на Святой земле и, замаскировавшись под арабов, пробраться в главный мусульманский город. Однако подготовились к такой опасной затее авантюристы из рук вон плохо. Мы не знаем, хорошо ли они говорили по-арабски, но выдали себя почти сразу: забыли разуться в мечети в Алеппо.

Конечно же, незадачливых путешественников тут же раскусили, и полная негодования толпа чуть не разорвала их на куски. Генри и Джон прозябали в местной тюрьме, а по Лондону расползались жуткие слухи, будто друзей застукали в гареме, изувечили, отравили и тому подобное. Местные сплетники не скупились добавить в историю побольше красок. Когда мужчин наконец выпустили на волю, дни Генри были сочтены: он заболел чумой и умер всего через несколько дней. Его похоронили в Алеппо, а Джон, бледный, потерянный и разбитый, вернулся на родину.

В очаровательной книге Элинор Одди о леди Элленборо высказывается мнение, что на Джейн очень сильно повлиял ее дальний родственник сэр Кенелм Дигби, поэт XVII века, искатель приключений, плававший в Блистательную Порту[101] и бывавший в Сирии. Возможно, моя героиня вдохновилась его примером подсознательно; или же дело в некоем мистическом родстве душ, перерождении; или любовь к Востоку передалась по наследству. Одди даже приводит доказательства «реинкарнации»: поразительное внешнее сходство между портретом Джейн кисти Штилера и портретом сэра Кенелма, написанным Ван Дейком.

Мне, автору этой книги, такая теория кажется не более чем притянутым за уши домыслом. С таким же успехом можно сказать, что на мою героиню повлиял необычный герб ее семейства. Хотя кто знает? Вдруг без этого не обошлось. Дело в том, что звери на гербе Дигби действительно выделялись на фоне типичного геральдического бестиария своей «восточностью». Конечно же, любого ребенка такое заинтригует: страус с подковой в клюве, а по бокам – две обезьяны с золотыми поясами! Обезьяны и страусы – символы удачи, путешествий и интригующих историй о дальних землях. Легко представить, как малышка Джейн сидит на детском стульчике и пораженно разглядывает герб, выгравированный на серебряной чашке.

– Няня, смотри! Мартышка!

– Мартышка? Какие мартышки? А ну ешь, пока не остыло.

Типичная сценка в детской.

Страус появится в жизни Джейн еще раз – на гербе ее первого мужа лорда Элленборо. Но там птица будет под стать супругу: надменная, с герцогской короной. Никаких веселых обезьян – с поясами или без, – никаких символов удачи или предвестников волнующих приключений.

На Джейн повлияли не только родственники, но и эпоха. Век Байрона манил мою героиню искать неведомое и экзотическое. Добавьте сюда природную непоседливость и тягу к приключениям, и поймете, почему Восток был судьбой Джейн. Да, моя героиня потратила почти полжизни, чтобы туда добраться, и пути выбирала окольные. Но, стоило Джейн очутиться на Востоке, в краю, который для нее символизировал романтику юности, покидать его ей не захотелось.

Часть жизни моей героини, действительно подходящая под название этой книги, началась в Греции, когда Джейн было уже за сорок. Именно тогда она впервые дерзнула отправиться в пустыню. Но сначала я расскажу вам обо всех остановках, которые Джейн сделала по пути.

Детство моей героини прошло без особых потрясений, в уюте и достатке. Она получила воспитание, вполне типичное для своего возраста и положения: ее везде сопровождали толпы нянечек, наставниц и домоправительниц. Самой запоминающейся из них была «Стили», мисс Маргарет Стил, ставшая для Джейн настоящим другом. Наставница безуспешно пыталась затянуть свою своенравную и непоседливую воспитанницу в корсет общественных приличий.

Мать Джейн леди Андовер рано овдовела. Позже она вышла замуж за адмирала Дигби, но со своим старым титулом расставаться не пожелала.

В родителях Джейн причудливым образом сочетались два качества: отец с матерью строили на дочь большие планы, но проявляли удивительное безразличие к ее будущему. Та родилась красавицей и вызывала всеобщее восхищение, а потому леди Андовер с супругом решили, что такой подарок природы – выгодное приданое, которым обязательно надо воспользоваться. Не исполнилось Джейн и семнадцати, как ее сосватали лорду Элленборо, циничному светскому льву, который, несмотря на то что ему не было и сорока, вел себя словно вредный старик.

Еще в юности супруг моей героини стал жертвой острого языка известной английской писательницы и куртизанки Хэрриет Уилсон, которая подметила: «Молодой Лоу, сын лорда Элленборо – джентльмен умный и приятный. Однако его вспыльчивость порой переходила границы. Парик на голове Лоу редко сидел как надо. Полагаю, молодой лорд спешил похвастать, что под искусственной шевелюрой у него есть еще и своя». Дальше писательница рассказывает о сцене, развернувшейся в суде: «молодой Лоу» проводил допрос пожилой встревоженной крестьянки и вел себя при этом до отвратительного напыщенно.

Было очевидно, что союз Лоу и Джейн неудачный. Супруги наскучили друг другу до зевоты, беспечное богатство не приносило радости, а атмосфера в доме стояла напряженная, ведь брак был по расчету, а не по любви.

Новоиспеченный муж почти сразу же позабыл о супруге и начал искать утешение с кем-нибудь посвежее – или же не искал утешение вовсе. Поговаривали, что Элленборо был идеальным супругом для своей первой жены, а еще – что он был распутником. И что был импотентом. Да и вообще кем только его молва не делала. Но Лоу точно никогда бы не стал хорошей партией для девушки с характером Джейн: непопулярен среди сверстников, вдовец, да еще и ровно в два раза старше моей героини. Но зато – выгодная партия, а потому мнение Джейн насчет его кандидатуры никого не волновало.

Медовый месяц еще не закончился, а молодая супруга Элленборо уже осталась предоставлена сама себе. Однако в Лондоне эпохи Регентства развлечений хватало. Конечно, некоторые осуждали поведение «Авроры» (так в то время прозвали Джейн), но большинство считало: раз уж супруг не уделяет внимание красавице-жене, то сам виноват.

Может, моя героиня некоторое время думала, что все происходящее нормально, надеялась, что муж скоро вернется в лоно семьи, и старалась быть приличной и сдержанной, как учила Стили. Но в 1827 году Джейн познакомилась с Фредериком Мадденом, приятным молодым мужчиной двадцати семи лет от роду. Он работал в Британском музее, а потому его пригласили в Холкхэм-холл составить каталог для библиотеки деда Джейн. Весной, когда мистер Мадден с увлечением копался в пыльных, обтянутых кожей фолиантах, с визитом прибыла юная леди Элленборо.

Вот какой увидел ее очарованный Фредерик:

«Ей еще не исполнилось двадцати, но она уже была самой прекрасной женщиной из всех, каких я когда-либо встречал: с фарфоровой кожей, синими глазами, способными околдовать даже святого, и устами, ради прикосновения которых многие бы отринули рай».

Мистер Мадден святым не был, да и не пытался им стать. Скоро он по уши влюбился.

Жизнь в поместье подчинялась неспешному загородному ритму. Обитатели дома гуляли и беседовали в саду, играли в карты, молились, обменивались рисунками для альбомов, музицировали. Леди Элленборо пела самые томные, распаляющие чувства романсы…

И вот одной памятной ночью…

«Леди Э. задержалась после званого ужина, и в полночь я проводил ее до комнаты… Каким же я был дураком! Не смею рассказать, что произошло… Святые угодники, неужели возможно такое счастье!»

Но Джейн пока не позабыла нравоучения Стили, а потому, видимо, мучилась от угрызений совести. Она принялась критиковать своего любовника, избегать его, а потом и вовсе потратила на моральные терзания последние вечера, которые могла провести с Мадденом. Всю свою жизнь Джейн начинала корить себя, стоило ей пойти на поводу у искушения. Каждый раз в дневниках она задавала себе новую, более высокую планку, а потом, опять оступившись и вкусив сладость очередного падения, начинала порочный круг заново: самобичевание, стыд, молитвы о становлении на путь истинный, а затем – новая буря страстей.

Впрочем, с мистером Мадденом моя героиня на прощание помирилась. Молодые люди обменялись нежностями в сыром гроте на территории поместья. На этом все и закончилось. Вскоре Джейн вернулась в Лондон, полный волнительных балов и светских сборищ на Мейфэр. Мадден попытался последовать за возлюбленной, но приемы у Альмака и Британский музей имели друг с другом мало общего. Фредерик и Джейн больше никогда не пересекались.

Через какое-то время моя героиня стала всюду появляться в компании своего кузена Джорджа Энсона, и по городу поползли небезосновательные слухи. В феврале 1828 года Джейн родила сына, которого лорд Элленборо с готовностью признал своим наследником. Примерно в это же время Лоу назначили лордом-хранителем Малой печати в кабинете герцога Веллингтона, и с тех пор мужчина окончательно перестал уделять внимание супруге как дома, так и в обществе – по крайней мере, пока на всю Англию не прогремел скандальный развод.

И вот впервые за все замужество Джейн ощутила, как затухает эхо наставлений мамы и Стили. Она почувствовала себя свободной, взрослой женщиной, которой не страшен холод супружеского дома. Ее первенца окрестили Артуром, в честь «Железного герцога». Но мою героиню сын, как и все ее дети (за исключением одного), не слишком интересовал.

К следующей стреле Купидона, пронзившей сердце, Джейн была готова. Объектом ее чувств стал обворожительный австрийский князь Феликс Шварценберг. Тот недавно приехал в Лондон и заступил на должность секретаря при посольстве под началом князя Эстерхази. Ни Джейн, ни Феликс даже не пытались скрывать свой роман. Пара беззастенчиво встречалась в доме Шварценберга на Харли-стрит: окна там стыдливо прикрывали шторы, но у крыльца, на виду у всех, стоял зеленый экипаж Джейн, а рядом с ним – скучавший в ожидании госпожи кучер. Хуже того, как-то раз в Норфолкском отеле в Брайтоне некий любопытный официант заметил, что любовники покидают номер вместе.

Родственники Джейн пришли в ужас, но ее муж упорно притворялся, что ничего не происходит. В прессе печатали пасквили, а сплетники обменивались сальными шуточками. Весь Лондон гудел, взбудораженный пикантным скандалом – в ту эпоху их очень любили. В «Альмаке» и «Будлз»[102] только об этом и говорили. Княгиня Дарья Ливен[103] и Маргарет Гревилл[104] упомянули интрижку в своих записках – для потомков. К тому времени англичане уже привыкли к подобным скандалам, в которые регулярно попадал принц-регент, но этот, похоже, привлек всеобщее внимание.

Поговаривали, будто лорд Элленборо нашел утешение в объятиях симпатичной девушки-кондитера. Или даже в постели дамы, в доме которой тайком встречались Джейн и ее ухажер… Нет, он вызвал Феликса на дуэль. Или пустил себе пулю в лоб! Или подал на развод…

Забавная деталь: князь получил в Британии прозвище «Кэд», абсолютно созвучное с английским словом «подлец». Если учесть поведение австрийца, это кажется почти пророческим совпадением, но история у имени другая. В то время дерби выиграл жеребец по кличке Кэдлэнд, обойдя всеобщего фаворита, коня Полковника. Альмакские остряки тотчас провели параллель, заявив, что Кэдлэнд Шварценберг обскакал Полковника Энсона в битве за благосклонность леди Э.

Чуть позже, не спеша (что потом сыграло с ним злую шутку в суде) лорд Элленборо подал на развод. Вот только князь к тому времени уехал из Англии. Неизвестно, сам он принял решение или австрийское министерство иностранных дел сделало это за него, но внезапно Феликса перевели на службу в Париж. Однако столица Франции находилась слишком близко к Лондону. Знай австрийцы пылкую леди Элленборо получше, они поняли бы, что для ее влюбленного сердца даже Китай не показался бы далеким краем.

Джейн Дигби принадлежала к той породе страстных и импульсивных женщин, какие в нашем мире встречались всегда и везде. Она никогда не преследовала высоких идеалов, не направляла свой пыл ни в политику, ни на борьбу за благо общества – всем своим естеством Джейн жаждала любви и романтики. Если бы моя героиня родилась чуть позже, не такой красивой да с более острым чувством гражданского долга, то стала бы суфражисткой или коммунисткой, готовой выйти на баррикады. А может, одной из преданных жен, которые, как это сделала княгиня Мария Волконская, героически отправились вслед за своими мужьями-декабристами в ссылку.

Но дела обстояли иначе. По жизни Джейн следовала за байроническим идеалом Любви, и так уж вышло, что тогда у моей героини получилось отыскать все его черты в образе князя Шварценберга. Говорить с ней о супружеском долге, приличиях, муже и даже маленьком сыне было бесполезно.

Родители Джейн тем временем повели себя еще более недальновидно, чем австрийское министерство. Они с помпой приехали в поместье Элленборо и, полные праведного гнева, увезли блудную дочь в деревню. Какая разница, что Джейн носила под сердцем ребенка от любовника? Родители все равно обошлись с ней как с нашкодившей школьницей. Ее отправили в Илфракомб томиться под неусыпным надзором Стили. Теперь та выступала в роли дуэньи, а не гувернантки, но склонности к поучениям, наверняка, не утратила. В общем, решение немудрое.

И теперь Джейн, прекрасное томящееся от скуки создание, героиня всех светских балов и сплетен, а еще – обладательница заметно округлившегося живота, каждое утро выходила из коттеджа Стили на прогулку. Гувернантка и ее бывшая воспитанница бодро шагали мимо живой изгороди по слякотным аллеям к северу от Девона. Тут морской туман пробирался на берег, окутывал пышную зелень лугов молочной дымкой и, оседая на нависающих ветвях деревьев, мягко стекал по ним на землю. «Здесь все прекрасно, кроме человека».

Наверняка Стили пыталась вразумить воспитанницу, умоляла ее подумать о высоком. Но то была борьба с ветряными мельницами.

Один за другим тянулись мучительно скучные дни. По утрам – вышивание, после обеда – прогулки, а ночами, когда задвигались шторы, зажигались свечи и на дом опускалась густая тишина, – воспоминания о Феликсе, от которых не могла отвлечь ни высокая литература, ни партии в безик[105], ни приклеивание гербария в альбом. В комнатке с низким потолком перед мысленным взором Джейн, словно арлекин в сверкающем костюме, танцевал образ князя Шварценберга: свободного, сулящего безграничную любовь. Стили столкнулась с соперником, который был ей не по зубам.

И вот, в ночи, оставив позади чашечки с чаем, альбомы и бедную нянюшку, Джейн сбежала. Она отправилась в Париж, к возлюбленному. И, сама того не ведая, сделала первый шаг к Востоку.

* * *

Бежала моя героиня не от скандалов на родине: к ним она была равнодушна. Нет, ее гнал зов влюбленного сердца. Увы! Джейн совершила очередную страшную ошибку. Оказалось, что чувства князя к ней сильно охладели. Феликс был из иного теста. В таких мужчинах нет ни наивности, ни истинной страсти. Австриец считал, что, если жить без любви, мир не рухнет, да и разводиться не хотел: строгая католическая семья ему бы никогда не позволила этого сделать.

В общем, такой поворот событий оказался крайне неудачным. Теперь скандал вспыхнул уже во Франции, вновь поставив карьеру князя под угрозу. Какой же бестактный поступок со стороны Джейн! Конечно, она была одной из величайших красавиц своего времени и пожертвовала ради возлюбленного всем – богатством, репутацией, друзьями. Да, это очень приятно, но… Сердце у князя уже отболело, и больше отношений с Джейн он не желал.

Бывшие любовники попали в очень неприятное положение. Однако в то время существовали определенные приличия, которые следовало соблюдать даже в такой ситуации. Именно они какое-то время удерживали пару вместе и делали это куда успешнее, чем необузданная любовь Джейн. «Бедняжка Элленборо вот-вот родит, – писала леди Гренвилл, находясь в Париже, – а Шварценберг флиртует направо и налево».

Рождение дочери не сплотило пару. Не сблизило их появление второй двенадцать месяцев спустя. Срок годности их интрижки подошел к концу: ни Джейн, ни Феликс не были готовы свить друг с другом теплое семейное гнездышко.

В 1831 году после рождения второго ребенка князь покинул мою героиню еще раз. Теперь навсегда. И именно когда Джейн осталась совсем одна, ее супруг подал в палату лордов прошение о разводе.

Стоит отметить, что в те годы в Англии расторжение брака отнимало уйму времени и денег. Немногие могли позволить себе такую роскошь. Сначала требовалось получить частный акт от парламента, затем обратиться в церковный суд. На этом этапе закон разрешал супругам жить раздельно.

Потом просителю следовало выставить иск к любовнику жены. Что же до потерпевших убытки дам, то те не могли этого сделать; им оставалось молча сносить лишения. Если суд присуждал компенсацию, истец переходил к следующему шагу: обращался в палату лордов и просил полного расторжения брака, а также разрешение на новый. Если лорды, пролистав все бумаги, решали смилостивиться, дело посылали обратно в палату общин. А если уж и заседавшие там граждане выносили вердикт в пользу истца, то бумагу требовалось заверить монарху.

В общем, неудивительно, что в среднем в год случалось не больше пары разводов. Так бы все и продолжалось, если бы в 1856 году не учредили Особый суд по брачным делам, который появился вопреки ярым протестам церкви и возражениям мистера Гладстона.

Джейн не стала защищаться, да и, судя по всему, тяжба не слишком ее волновала. Наверное, моя героиня была разочарована и раздавлена финальным расставанием со Шварценбергом. Более того, ее первенец, Артур Лоу, умер всего несколькими месяцами ранее. Теперь у лорда Элленборо не осталось наследников, и даже пожелай Джейн вернуться к мужу (а дама ее прямоты и простодушия способна вообразить любые повороты судьбы), супругов больше ничего не связывало.

Да и сам лорд Элленборо, похоже, прекрасно понимал ситуацию. Он прагматично и холодно, как и положено юристу, все обдумал и решил, что пора с этим покончить. Но зла на Джейн бывший муж не держал. Напротив, он продолжил выделять ей щедрое довольствие.

А в это время прошение Элленборо о разводе сталкивалось с самыми неожиданными препятствиями. Несмотря на то, как нагло Джейн сделала мужа рогоносцем («Да еще и иностранца приплела!» – возмущались в народе. «Вот именно, аж иностранца!» – мечтательно вздыхала знать, раболепно восхищавшаяся европейскими аристократами), ни верхи, ни низы лорду Элленборо не сочувствовали.

Нет, конечно, никто не пытался обелить непутевую изменщицу: во время слушания всплыло множество пикантных подробностей, и на вопросы следствия в суде отвечали конюхи, горничные и даже бывшая гувернантка Джейн, удрученно признавшая, что, когда она попыталась образумить воспитанницу, та рассмеялась ей в лицо. Однако лорды настаивали: что-то здесь нечисто. Уж не сговорились ли супруги? Почему это лорд Элленборо вздумал разводиться с женщиной, с которой никогда и не обходился как с женой? Его что, настолько волнует благочестие супруги? Тогда почему же он оставлял ее, восемнадцатилетнюю красавицу, спать в холодной постели и дозволял появляться в обществе с кем угодно, только не с ним? И почему со стороны защиты никто не пришел? Лорд Рэднор, упражняясь в красноречии, укорил Элленборо, процитировав Евангелие от Матфея: «А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать»[106].

Нет, палату лордов предоставленные объяснения не устраивали. Благородные мужи продемонстрировали широту взглядов, какая после воцарения королевы Виктории уже не встречалась, и заявили, что Джейн – жертва. Они даже провозгласили, что лорд Элленборо «своей злонамеренной холодностью и равнодушием толкнул супругу на самое низкое распутство».

Газеты злорадствовали. Поговаривали, что князь Шварценберг расшнуровывал корсет леди Элленборо! Мисс Стили, гувернантка, от возмущения забыв о робости, положенной прислуге, посмела обвинить всю аристократию в безнравственности – якобы это из-за них Джейн ступила на скользкую дорожку! Следующий скандал такого же калибра произойдет через целых двадцать лет: некто (скорее всего, супруг) убьет герцогиню де Прален, пошатнув положение аристократии при дворе Луи-Филиппа.

И лорды, и общины смаковали каждую деталь дела: снова и снова они вызывали мальчиков на побегушках и служанок давать показания и с удовольствием копались в грязном белье. Второе слушание, состоявшееся 9 марта 1830 года, стало сенсацией. Только представьте себе эту сцену: зал, в котором сам воздух пропитался торжественной суровостью закона; кислые, бледные и багровые лица пэров, епископов и парламентариев, явившихся вершить суд над «Сиятельной Авророй».

Сначала собравшимся представили леди Элленборо, сказав, что она – «энергичная женщина, поддавшаяся очарованию светской жизни». Далее принялись дотошно разбирать злополучное свидание в Брайтоне: швейцар из Норфолкского отеля рассказал, что туда прибыл иностранец, у которого из багажа были только плащ и саквояж.

– Как вы поняли, что перед вами иностранец? – уточнил прокурор.

– По усам, – ответил свидетель. Рассказ продолжился: – Иностранец отправил визитку леди Элленборо, а та пригласила его на чай.

– И?.. – подались вперед члены палаты общин, ожидая, что им снова поведают, как господин остался с Джейн до самого завтрака.

Роберт, швейцар ночной смены, признал, что глубоко переживал за доброе имя отеля, а потому ему ничего не оставалось, как прильнуть к замочной скважине. Увы, кто-то не вынул оттуда ключ, так что разглядеть ничего не получилось. А вот услышать…

– И что же вы услышали? – продолжило допрос обвинение.

– Звуки поцелуев, – заявил свидетель, вызвав у собравшихся еще большее воодушевление.

Но членов палаты общин и это не удовлетворило. Они просто обязаны были знать больше! И вот им в подробностях рассказали, как Джейн и Феликс по отдельности покинули вечер в Уимблдоне, но оба сделали остановку у парка Патни-Хит. Там леди Элленборо отослала экипаж и слуг домой, а дальше поехала в повозке австрийского князя.

В палате общин посчитали, что их обязанность – отстоять честь заброшенной жены. «Что ей было делать? Сидеть дома и чахнуть от тоски? – поинтересовался представитель от Абердина, мистер Хьюм, склонный к занудным нравоучениям. – Кто поверит, что дама, одетая для бала, замышляет нечто непристойное?»

Зал взорвался смехом, типичным для регентской Англии – громким, радостным, заглушающим любое ханжество. Но мистер Хьюм, который был в равной степени наивен и набожен, продолжил упорствовать. Даже во время третьего чтения он намекал, мол, налицо преступный сговор, и с удовольствием ставил палки в колеса распутной аристократии, отстаивая интересы простого народа.

Все согласились: складывалось впечатление, что лорд Элленборо просто подыскал повод избавиться от неугодной жены. Суд продолжался, и оба семейства, Элленборо и Дигби, все сильнее тушевались от пристального внимания общественности. Вот он – Запад, полный величественной помпезности, ханжества и лицемерия!

В конце концов развод все же утвердили, хотя и разошелся слух, будто лорд Элленборо тайком вытребовал от князя Шварценберга 25 000 фунтов, чтобы не оплачивать содержание бывшей супруги из своего кармана. Но даже если муж и любовник Джейн проявили себя не слишком достойно, парламент повел себя по отношению к такой красавице, попавшей в беду, благородно. Любопытно, конечно, что те же самые люди могли и глазом не моргнув приговорить ребенка к повешению за украденную овцу. Однако в этом случае они благосклонно не стали издавать традиционный указ, запрещавший виновной стороне заключать брак с соучастником. То есть они позволили Джейн выйти замуж за князя и, возможно, когда-нибудь вернуться в лоно Мейфэр.

Бывшая леди Элленборо превратилась в парижскую знаменитость. В столице она жила вместе со Шварценбергом с 1829 по 1831 год, но ни он, ни его родня даже не намекали на возможный брак, а потому флер скандала делал Джейн особо притягательной для местной публики.

Моей героине выдалась возможность познакомиться со множеством выдающихся людей из самых разных кругов: литературных, светских, спортивных. Например, несмотря на совсем не располагающую к романтике внешность кавалера – двойные подбородки спадали вниз, будто водопад, да и вид у воздыхателя был неопрятный, – Джейн закрутила интрижку с Бальзаком. Он запечатлел леди Элленборо (точнее, набросал ее шарж), сделав женщину прообразом чувственной леди Арабеллы в «Лилии долины». Бальзак, обладавший поразительной прозорливостью и чутьем, разглядел в ней ростки восточной страсти, которые взойдут годы спустя, и раскрыл истинную натуру Джейн. Хотя некоторые поговаривают, что на создание Арабеллы Дадли знаменитого писателя вдохновила другая английская красавица, жившая в то время в Париже, – графиня Гвидобони-Висконти.

Бальзак изобразил леди Арабеллу женщиной, полной необузданной, первобытной энергии, всецело направленной на дела любовные, а не на светские интриги. Он называл ее страсть африканской – любопытный выбор эпитета, – а чувственные порывы сравнивал со смерчами, гуляющими по раскаленным пустыням. Бальзак разгадал кипучую натуру Джейн. Про мою героиню он говорил, что та – ласточка, парящая над пустыней, дитя Востока.

Упоминала ли она во время их недолгой связи о своей ребяческой, но, кажется, глубокой страсти к тем волшебным краям? Иначе как Бальзак смог столь точно уловить суть натуры Джейн? Ведь во время знакомства с писателем моя героиня обитала в парижских салонах, а от бедуинских шатров ее отделяли целых тридцать лет. И все же Бальзак снова и снова обращает внимание читателя на то, какая знойная и «африканская» эта блондинка-аристократка из Англии, очаровавшая его своим природным изяществом.

Между тем по переписке, которую Джейн вела в то время с австрийским князем, легко понять, что его чувства охладели. Моя героиня оказалась в рядах жен, которые воспринимаются мужчинами не то как домашняя утварь, не то как обуза. В перерыве между родами Феликс оставил ее коротать время в одиночестве. Однако, если верить его семье, Джейн нашла себе утешение так же легко, как и в Лондоне.

Моя героиня вновь отправилась на поиски своей судьбы. Ее окружало множество друзей, среди которых затесались и старые знакомые. Париж как-никак тогда был мировым перекрестком. Большинство приятелей простило ее за страшное прегрешение: за то, что о ее измене узнали. В конце концов, Джейн обладала по-детски обезоруживающей простотой и очарованием. Их она пронесла через всю свою жизнь. Что бы ни говорили брызжущие слюной моралисты, Джейн оставалась чиста душой, и не было в ней ничего мелочного или лживого.

В те времена Париж находился на одном из пиков своего великолепия. Жизнь там била ключом, а населяли город люди, чьи имена будут греметь в веках. Французская столица превратилась в рассадник романтиков, только что узнавших о Шекспире и поспешивших возвести его в культ.

Так, Берлиоз впадал в почти что кататонический восторг, едва видел на сцене «Одеона» Харриет Смитсон в роли Джульетты. Актриса была серой мышкой, но этот недостаток ей простителен, ведь она вдохновила возлюбленного на создание «Фантастической симфонии».

Много лет спустя Харриет, которую Берлиоз к тому моменту успел не только взять в жены, но и бросить, умерла. Тогда Лист написал другу: «Она вдохновила тебя. Ты ее любил. Ты запечатлел ее в своей музыке. Ее дело сделано». В этих строках гремит не только эгоизм творца, человека искусства, но и другого непомерно эгоистичного создания: мужчины. А если точнее, мужчины XIX века, который взирал на женщин с олимпийских высот собственной гордыни и считал их украшениями, игрушками, племенными самками, бесплатной рабочей силой – тут все зависело от социального положения.

С подобным отношением к себе Джейн Дигби боролась всю свою жизнь. Но любопытно то, что арабу, за которого она в конце концов выйдет замуж, такие предрассудки, кажется, были не свойственны. С ним Джейн стала покорной и нежной, словно восточная гаремная жена. Не потому, что супруг того требовал, а потому, что она глубоко его любила и желала быть с ним таковой. Современники вспоминают: Джейн с удовольствием опускалась на колени перед своим шейхом, омывала ему ноги, будто покорная восточная женщина, – и «делала это с ликованием», как одобрительно подметила одна из свидетелей сцены.

В Париже в то время была мода на все британское, а потому Джейн пользовалась еще большей популярностью, чем обычно. Превозносили не только английскую литературу, но и спорт. Лорд Генри Сеймур, сын печально известного маркиза Хартфорда (того самого, с которого Теккерей писал злобного маркиза Стайна), учредил жокейский клуб. Дом его стоял на месте нынешней Парижской оперы, и в нем устраивали по-настоящему роскошные приемы.

Церковь Мадлен тогда только строилась, а вокруг нее простиралась пустошь. Район Елисейских Полей считался зловещими трущобами, кишащими преступниками. Но большая часть левобережного Парижа, остров Сите и узкие улочки, тянущиеся прочь от Сены, с тех пор мало изменились.

Париж той эпохи дышал карнавалами, балами-маскарадами, танцами вдоль бульваров в любое время года – эти сцены увековечил на своих иллюстрациях Поль Гаварни: ему происходящее казалось ироничным. Эжен Сю считал подобные зрелища зловещими, Хайн – трагичными. А вот Джейн маскарады наверняка помогали забыть о холодности любовника-австрийца.

В такие моменты мир моей героини пересекался с миром полубогов – со сливками парижского общества, богемой. Все здесь друг друга знали. Эпатаж приветствовался: Петрюс Борель[107] требовал, чтобы его называли оборотнем, человеком-волком; все местные франты, стараясь угнаться за английской модой, разъезжали в каретах-тильбюри[108]; английские псевдонимы считались признаком шика, хотя встречались среди них и такие, которые показались британцам крайне неэлегантными, вроде «Филоти О’Недди».

Вспыхнула революция 1830 года, но затухла, превратившись в постоянные перепалки между бурбонами и бонапартистами. А вот за границей бушевала Алжирская война, и имя Абд аль-Кадира впервые прогремело в стране. Через тридцать лет Джейн познакомится с ним в Дамаске лично. Он будет великим изгнанником, а она – женой сирийского шейха.

Войны в далеких странах вновь пробудили интерес к восточной экзотике. Делакруа восхищался томной атмосферой гаремов. Когда в Париж привезли жирафа, город пришел в восторг, а его жители превратились в свиту диковинного зверя. Все было «а-ля жираф», даже высокие шляпки и перчатки в пятнышко. Жирафы, пасущиеся среди пальм, украшали столовые сервизы и туаль[109], из которой что только не шили.

Альфред де Мюссе набросал портрет Жорж Санд в турецких шароварах и восточном халате, подобный наряд с удовольствием носил Бальзак. (Стоит отметить, что все творцы того времени с радостным упоением делали героями своих картин и книг себя или своих знакомых.) Проспер Мериме изобразил себя в традиционном китайском костюме – ципао и треугольной шляпе-доули – с бородой и усами, уложенными на восточный манер. Лист, знатный модник, щеголял в синих турецких шароварах.

Париж кишел любителями переодеваний, будто театр «Фюнамбюль»[110], где выступал знаменитый «отец» образа Пьеро Жан-Батист-Гаспар Дебюро. В то время на улицах города можно было увидеть Паганини. Каждый день, в любую погоду он, инфернальный, укутанный в поразительно длинное, отороченное мехом пальто, неподвижно застывал в музыкальной лавке на Пассаж де л’Опера. А Россини, едва сводивший концы с концами, считал за радость сыграть на чьем-нибудь приеме, даже если платили всего тридцать франков.

Существовал ряд официальных мероприятий, куда леди Элленборо ход был заказан, ведь Шварценбергу она приходилась лишь любовницей, а в браке ни с кем не состояла. Джейн оставалось рассчитывать только на себя, и потому круг ее общения сместился в сторону персон менее благородного происхождения: писателей, музыкантов и другой богемы. А те пусть и снискали славу бедных романтиков, но были полны энергии. Гюго, Дюма, Бальзак, де Мюссе и Готье имели вкус к жизни.

Общество таких людей, должно быть, сильно повлияло на юное впечатлительное создание. Вскоре Джейн выпуталась из кокона девочки-школьницы, окутывавшего ее в первые годы брака. Даже на лондонском Альмаке, где собирались далеко не гиганты мысли, все отмечали, что она столь красива, сколь и пустоголова. Теперь же Джейн внезапно начала раскрываться с иной стороны. Моя героиня стала прекрасной собеседницей: остроумная, начитанная, за словом в карман не лезет. Все это в сочетании с тонким английским юмором делало ее душой компании.

И когда в 1831 году Шварценберг решил удалиться из жизни Джейн, моя героиня внезапно осознала, что с нее довольно. Обеих дочерей она оставила князю, который великодушно согласился забрать их себе на воспитание.

Избавившись от обязательств, бывшая леди Элленборо покинула Париж, окруженная шлейфом слухов. Черные бедуинские шатры стали еще на шаг ближе: моя героиня снова двинулась восточнее – к другим берегам и другим романам. «С утра – опять в луга и лес».

2

В начале XIX века путешествия все еще отождествляли с гран-турами прошлого столетия[111]. Чинные, спокойные поездки проходили по проторенным дорогам, соединявшим дома английской знати с постоялыми дворами, почтовыми станциями, французскими шато и итальянскими замками. Вена, Рейн и Альпы были непременной частью тура. А вот Венгрия, Греция и Россия – нет. Зато в обязательную программу входило любование закатом над Монбланом.

В пыли и под дождем, по ущельям и через леса неповоротливые кареты аристократов ползли, постанывая под весом драгоценной поклажи, нужной, чтобы комфортно устроиться в гостинице. В то время налегке не путешествовал никто. Конечно, окованные золотом и серебром сундуки, портмоне из телячьей кожи, кухонная утварь (в том числе разнообразные горшки и сковороды), а также постельное белье считались предметами первой необходимости.

Когда в 1821 году лорд и леди Блессингтон[112], а также вездесущий граф Д’Орсе[113] выезжали в Париж, весь город собрался поглазеть на бесплатный спектакль. В «странствующем цирке Блессингтонов», как прозвали его очевидцы, для леди Блессингтон даже организовали отдельную обитую изнутри шелком карету с раскладной кроватью и небольшой, но библиотекой. Лорд Байрон путешествовал с семью слугами и пятью экипажами, брал с собой мебель, лошадей и даже скот, чтобы в пути всегда была еда.

У нас не осталось никаких свидетельств о том, как отправлялась в поездки леди Элленборо, но, судя по всему, она была куда легче на подъем, чем современники, и запросы имела поскромнее: свой набор посуды, белья да простыней. К тому же обычно она не путешествовала, а сбегала: внезапно срывалась с места верхом на племенном жеребце (породистых лошадей она любила) и спешила к новому возлюбленному. Джейн слыла прекрасной наездницей и внешне казалась воплощением героини какого-нибудь залихватского романтического произведения.

Но вот в душе она была куда более простой и тонкой. Джейн не ведала притворства, отличалась порывистостью, трогательной доверчивостью и кристальной честностью. Каждое новое увлечение она искренне считала любовью всей своей жизни. Даже после сорока лет удивительных приключений на мою героиню не осел налет цинизма. Ни характер Джейн, ни ее красота не испортились из-за раскрепощенности.

Современники леди Элленборо, особенно ее английская родня, повернувшая портрет скандалистки к стене, поведение моей героини презирали. И негодование это росло: наступила Викторианская эпоха удушающего снобизма, и даже мелкие бытовые проступки приводили общественность в ужас. А ведь стоит признать, что «прегрешения» Джейн были монументальны.

Но, пусть новости о ее похождениях возмущали окружающих, где бы она ни оказалась, новые знакомые ее любили и уважали. Характер, а еще неувядающая красота и бодрость духа, которые Джейн сохранила после семидесяти, подобно Нинон де Ланкло[114], сделали ее уникальной. В те времена леди Элленборо не было равных. Но, с другой стороны, какую эпоху считать эпохой Джейн? Да, она дитя Регентства, унаследовавшее весь его лоск и беспечность. Но ведь Джейн жила и в Викторианскую эпоху, когда сама королева, овдовев, отказывалась снять траур.

Когда моя героиня внезапно покинула Париж, скандал со Шварценбергом еще не утих. За время короткого пребывания в городе ее успели «уличить» во множестве любовных связей, как той, с Бальзаком. Неудивительно, что все сплетники Лондона, Парижа и Вены принялись наперебой гадать, куда же исчезла скандальная леди. Она стала тайной любовницей кого-то из шведских Бернадотов… Нет, она сбежала с сыном трактирщика, утверждали Шварценберги. Что вы, она подалась в монастырь, спорили другие. Все в Европе с энтузиазмом обменивались теориями.

Вскоре Джейн нашлась в Мюнхене. Как и с кем она туда приехала, неизвестно. Но сплетники быстро разжились новыми пикантными слухами. Леди Элленборо завела очередного любовника. В этот раз – короля! Злые языки сыпали остротами, но кое-кто одобрительно кивал. Роман с венценосной особой – поступок вполне в духе эпохи Регентства.

Король Людвиг I Баварский принадлежал к династии Виттельсбахов. Его крестной была Мария Антуанетта, а покровителем – Наполеон. Людвиг слыл мужчиной обаятельным и эксцентричным, но умел контролировать себя куда лучше, чем его родственники – внук Людвиг II и племянница императрица Елизавета. Людвиг I был неудержимым филэллином[115]: выделял колоссальные суммы, чтобы создать в Мюнхене некое подобие то ли Афин, то ли Рима, ввозил в страну огромные археологические трофеи и закладывал фундаменты для триумфальных арок. В общем, король представлял собой фигуру романтическую, хоть и с легким налетом комизма; этакий гений с тревожными глазами мечтателя, прохудившимся зонтиком и в профессорском мятом пиджаке.

Филэллинические фантазии короля обходились дорого, но в остальном строительство и жизнь двора подчинялись четким правилам. В Мюнхенской резиденции царские отпрыски ели черный хлеб. Придворные поварá признавались, что, когда король просил добавить в блюдо лук, сделать это было невозможно: не позволял бюджет.

Людвига такое положение дел мало волновало: больше всего его насыщало любование красотой во всех ее формах. Это стремление было для монарха первостепенно. Его баварская «Грекланд» стала второй творческой столицей мира после, конечно, Парижа. Мюнхенцы ворчали на высокие налоги и государственные траты, но вместе с тем лучились от патриотической гордости, глядя на то, как множатся чертежи и проекты, а в город стекаются строители и архитекторы, готовые трудиться не покладая рук. Изящное рококо братьев Азам позабыли. Шедевры Кювилье вышли из моды. На глазах рождался новый Мюнхен, в котором смешалась архитектура Рима, Афин и эпохи Возрождения.

Именно тогда была построена Старая пинакотека: король задумал выставить там великолепную коллекцию фамильных предметов искусства – пусть на них любуется вся нация. А дальше возвели Новую пинакотеку, театр, Глиптотеку[116], дюжину классических обелисков, арок и многое другое. Апофеозом этой страстной любви ко всему греческому стала Вальхалла на холме в Регенсбурге. Этот зал славы для величайших мужей страны почти в точности повторял архитектуру знаменитого Парфенона – вот такое воплощение пангерманской кипучей энергии, облеченной в классические формы.

Именно в эти великолепные края и направилась наша амазонка.

* * *

Стоить отметить, что иногда король снисходил до любви менее абстрактной и возвышенной: он обожал красивых женщин. Позже одной из них, Лолой Монтес, монарх увлечется настолько, что отречется от престола[117]. Но это произойдет только через тридцать лет. Сейчас король был образованным и обаятельным мужчиной в самом расцвете сил, пусть и несколько эксцентричным.

Появление великолепной леди Элленборо сразу же наделало в Мюнхене шума. Та жила, судя по всему, с размахом. Ее пригласили ко двору, и король тут же стал ее преданным рабом, а она – его любовницей. Людвиг нанял Карла Штилера, чтобы тот написал ее портрет для известной «галереи красавиц» – собрания полотен с прекрасными дамами, на которые король любовался каждый день: говорил, что они его вдохновляют. В коллекцию входили изображения не только знакомых и любовниц монарха, как это было с «Виндзорскими красавицами» кисти Питера Лели (те полотна были созданы по распоряжению Карла II, дабы украшать королевскую спальню; ныне же эти пышногрудые гурии томно отводят взгляд с картин на стенах дворца Хэмптон-Корт). Нет, Людвиг приказал запечатлеть и собственную дочь, и даже дочь придворного мясника.

Штилера нельзя назвать выдающимся портретистом: картины, написанные им, напоминали, скорее, олеографические репродукции. Такие же ровные, сочные, но лишенные деталей. Работы Штилера передают некий собирательный образ красавицы – не как образы Винтерхальтера[118] или Гейнсборо[119]. Отличить изображенных на его полотнах дам проще не по чертам лица, а по деталям, добавляющим национальный колорит, – костюмам или фону. Например, одна гречанка изображена в фареоне с кисточкой[120], а сзади угадываются очертания острова.

Вряд ли у Штилера получилось создать достойный портрет леди Элленборо. Мы не можем судить о ее внешности по немногочисленным сохранившимся изображениям, и уж точно не стоит обращаться для этого к полотнам, вышедшим из-под кисти немецкого художника. Полагаю, моя героиня отличалась не только симпатичными чертами лица и гармоничной внешностью: золотисто-каштановыми волосами (Бальзак называл этот цвет нежно-ореховым), синими глазами и изящным благородным носом. Ее красота была лучащейся, живой, чарующей.

Но что же мы видим? Флегматичную, если не сказать вялую матрону с застывшим на лице пустым «одухотворенным» выражением. Глаза на портрете – точно не те, о которых Бальзак говорил, описывая Арабеллу Дадли: «Сердце ее пламенеет, как африканское солнце; страсть налетает, как вихрь в бескрайней пустыне, жар которой светится в ее глазах, – в пустыне, с палящим небом и прохладными звездными ночами, полными лазури и любви…»[121] Но на картине – образец унылой покорности, покатые плечи да богатые драпировки. Сразу видно, что художник хотел сделать портрет в модном стиле, а не показать истинную природу своей натурщицы. Настоящая леди Элленборо, если верить воспоминаниям современников, обладала той простой, деликатной английской красотой, которую лучше всего оттеняют тонкий муслин и нежный утренний свет – мастером таких образов по праву считался Гейнсборо.

Как бы то ни было, мы должны признать, что Джейн считалась одной из самых красивых женщин того столетия: харизматичная и чувственная, но притом живая, а не томная. Возможно, именно эти качества и делали ее неотразимой для всех представителей сильного пола вне зависимости от возраста и национальности.

В Мюнхене жизнь Джейн была полна безмятежного счастья. Король поощрял увлечение пассии искусством, а еще пробудил в ней любовь к Греции, которая позже сыграет в судьбе леди Элленборо важную роль.

Джейн училась рисовать и создавать скульптуры, а также изучала классический греческий язык. Людвиг обсуждал с ней все свои «античные» проекты. Пара обменивалась чертежами с такой же страстью, с которой иные любовники обмениваются романтическими посланиями.

Джейн начала звать короля Базилием. Она использовала греческую версию его имени, чем еще сильнее очаровала монарха. Тот, в свою очередь, окрестил ее Ианфой. Настоящая идиллия! Наверное, тогда Джейн верила, что наконец нашла свое место в жизни. Но то была лишь очередная интерлюдия, из каких и состояла бóльшая часть земного пути леди Элленборо. Джейн неслась от одного перевалочного пункта к другому, останавливалась погреться у чужого очага, а потом мучительно размышляла, почему пламя страсти угасло.

По счастью, Джейн и Людвига всю жизнь будет связывать близкая дружба. А вот с его сыном Оттоном моя героиня заведет отношения, когда тот взойдет на престол Греции. Всё как в предсказании, которое она получила от мадам Ленорман, знаменитой гадалки, без прикрас описавшей судьбу императора Наполеона. Прорицательница предрекла Джейн, что в ее жизни будет три короля.

О последнем, кстати, нам поведал Эдмон Абу, французский писатель, посетивший Афины в 1852 году. Там он познакомился с Ианфой (называть мою героиню иным именем беллетрист отказывался) и счел ее самой яркой личностью в городе. Именно Абу говорил, что во время ссылки в Бадене будущий император Наполеон III завел роман с Джейн.

Вскоре английская родня моей героини вздохнула с облегчением: та вышла замуж за баварского аристократа, барона Карла фон Феннингена. Поговаривали, что инициатором брака выступил король, который хотел, чтобы у его фаворитки оставалось место при дворе или даже чтобы его бастард родился в законном браке. Но, судя по всему, то были просто злые сплетни. Барон был молод, красив, богат и имел чувство собственного достоинства. Вряд ли бы он стал жениться, чтобы помочь королю скрыть интрижку. Что же до ребенка – тот был как две капли воды похож на фон Феннингена, поэтому сплетникам пришлось умолкнуть.

Как барон, ревностный католик, смог добиться от церкви разрешения на брак с разведенной женщиной, мы не знаем. Полагают, что сам Людвиг похлопотал перед Ватиканом.

Свадьба состоялась 10 ноября 1832 года в Италии. Людвиг остался зимовать на Сицилии, а в Палермо в декабре Джейн родила сына, которого назвали Герибертом. Два года Феннингены жили на Сицилии, наслаждаясь солнцем и семейной идиллией. Наверняка барон считал, что приручил супругу, ведь она и не думала ходить налево. Но, когда супруги вернулись в Мюнхен и обосновались там в одном из фамильных имений Карла, Джейн, несмотря на беременность, начала изнывать от скуки.

Медовый месяц кончился, а монотонный ритм замужней жизни уже наскучил моей героине. После рождения дочери Берты бывшая леди Элленборо начала искать развлечений, а на деле – приключений, опасностей и перемен, которых жаждала ее неуемная натура.

В то время Мюнхен и Афины оживленно вели дела друг с другом: Людвиг I с энтузиазмом советовал своему недавно коронованному сыну, Оттону I, как возродить античные чудеса в новой вотчине. В Германии в моде было все греческое, а в Греции – немецкое. Афинские щеголи носили национальные костюмы, разбивая сердца впечатлительных немецких фройляйн. Греки, диковинные, одетые с иголочки, затыкали за пояс кинжалы и расхаживали в белоснежных складчатых фустанеллах[122], золотистых богато расшитых болеро и фареонах, залихватски сдвинутых набекрень. Черные и бездонные, глаза этих модников разжигали в сердцах страсть.

И вот на сцену выходит один из таких греков: самоуверенный байронический герой, граф Спиридон Феотоки. Дворянин с Корфу, бедняк, гордец и отъявленный сердцеед, покоривший столько же женщин, сколько Джейн – мужчин. Он и баронесса Феннинген встретились на придворном балу и сразу нырнули в пучины страсти. Спиридон стал для Джейн воплощением той красочной, полной приключений жизни, о которой рядом с Карлом оставалось только мечтать. Моя героиня любила супруга и восхищалась его честностью и великодушием, но даже тогда, наивно надеясь, что наконец встретила своего единственного (как происходило с ней каждый раз, когда начинался новый роман), она не могла представить, что в двадцать семь осядет в Мюнхене и превратится в степенную немецкую матрону.

Когда Феннингены отправились в имение в Бадене, граф последовал за ними по пятам и обосновался неподалеку в Гейдельберге. Во время долгих романтичных прогулок под сенью изумрудных сумеречных лесов влюбленный Спиридон молил баронессу сбежать с ним. Для такой женщины, как Джейн, речи его были особо сладки: он сулил не только жизнь, полную любви и приключений, но и манил отправиться к знойным греческим островам – байронически прекрасным. Моя героиня не могла устоять.

Свидания становились все менее и менее тайными, и вот уже Джейн посреди ночи мчалась на коне, чтобы броситься в объятия Спиридона, пока ее ничего не подозревающий муж объезжал другие имения. Но это не могло продолжаться вечно. Барон стал догадываться о происходящем – а ведь он был не из тех мужчин, кто смирился бы с участью рогоносца. Поговаривают, что любовники ускользнули во время бала прусского короля, и едва Карл заметил их отсутствие, то пустился в погоню, полный праведного гнева. То ли он мчал во весь опор, то ли голубки потеряли счет времени, но у барона получилось нагнать пару. Он выхватил пистолеты и вызвал Спиридона на дуэль.

Джейн, онемевшая от ужаса, наблюдала за сценой, сидя в карете. Слуг-верховых назначили секундантами, и началась дуэль. Первый же выстрел сразил Феотоки; пуля пронзила грудь графа, и тот упал как подкошенный. Вот вам и романтика, и драма – всё как хотела Джейн.

Однако дальше события приняли трагикомический оборот. Феотоки стенал, лежа на траве; очевидно, он был обречен. С последним (как все полагали) вздохом грек не преминул заявить о своей любви к баронессе Феннинген и уточнить, что их связывал лишь невинный флирт, а ничего, порочащего честь и достоинство Джейн, не происходило. И, кажется, барон, человек по натуре благородный, ему поверил. Вот только почему-то предсмертная агония греческого сердцееда (умостившегося в объятиях моей героини) подзатянулась. В итоге было решено, что помирать удобнее в замке Феннингенов, куда и повезли раненого.

И вновь все оказалось не так просто. Джейн, заливаясь слезами, самозабвенно выхаживала Спиридона, а Карл мучился угрызениями совести. Наконец, после череды нескончаемых душераздирающих прощаний, граф пошел на поправку. Нет сомнений, что все три наших героя осознавали, насколько нелепа ситуация.

Однако дороги назад не было. Ни для Феотоки – в Грецию, ни для Джейн – к строгому, но милосердному мужу. Тогда моей героине пришлось бы жить как подобает чинной матери семейства и скрывать свою кипучую натуру за тяжелыми гардинами общественных приличий. Ни манящих горизонтов, ни томительных мгновений. Нет, так нельзя! Джейн не осталась бы с мужем даже ради малыша Гериберта и новорожденной Берты, как раньше не захотела оставаться ради трех других детей.

А дальше – больше слез, самобичеваний, страданий и нерешительности. На одной чаше весов – бледный, но такой страстный Феотоки, а на другой – суровый, начинавший терять терпение Феннинген. И оба ожидали решения Джейн. Как я уже говорила, моя героиня была не из тех, кто позволяет на себя давить. Выбор она сделала сама: снова сбежала от оков брака и ринулась навстречу очередному медовому месяцу.

И опять дом, мужа и детей принесли в жертву загадочному монстру по имени «любовь». Доброе имя Джейн в этот раз не пострадало: от него и так уже ничего не осталось. Влюбленные отправились в Париж, рассудив, что афишировать отношения среди консервативных греков не стоит. Во Франции Джейн и Спиридон прожили несколько счастливых лет вопреки всем нормам морали. Омрачали их разве что призрачные сожаления о боли, причиненной Карлу. С Феннингеном и детьми Джейн обменивалась теплыми письмами всю свою жизнь. Однако она, женственная и чувственная, была неспособна на материнскую теплоту и заботу: скорее любовница, нежели жена. Бальзак, наблюдавший за Джейн в седле, подметил, описывая леди Арабеллу: «Позже я убедился, что у большинства женщин, ловко скачущих верхом, очень мало нежности». Зато моя героиня, как и многие дочери Туманного Альбиона, с трепетной теплотой относилась к животным. Эта черта неизменно ставила в тупик и раздражала иностранцев.

Любовники, оказавшиеся в центре международного скандала, провели несколько безмятежных лет в Париже, упиваясь романтизмом ситуации. В какой-то момент деликатный вопрос с разводом удалось разрешить. Джейн приняла православие и вышла замуж за Спиридона.

В 1841 году молодожены выехали в Дукадес – родное поселение Феотоки на острове Корфу. Семья мужа была очарована бывшей леди Элленборо, а та – ими. Неизвестно, умышленно или нет (все же Корфу находился далеко от остальной Европы), но именно под этим именем Джейн представили родне графа. О случившемся со Шварценбергом и Феннингеном умолчали.

Джейн наслаждалась домашним уютом, разбивала новые сады и сажала кипарисы (поговаривают, что те до сих пор возвышаются на Корфу), выписывала столовое серебро и фарфор из Англии, устраивала приемы для именитых путешественников, а еще родила сына – Леонидоса. Его она, в отличие от остальных своих детей, обожала.

Кажется, Джейн остепенилась. «Наконец-то», – преждевременно восторжествовала ее английская родня.

* * *

Графа Спиридона назначили адъютантом короля Оттона (может, то был сговор двух королей, отца и сына, вздумавших снова сблизиться с красавицей-графиней?), и Феотоки переехали в Афины, навсегда оставив простое пасторальное счастье, царившее в доме на острове. В те годы любовная жизнь Джейн вошла в зенит. Моя героиня была на пике красоты и, наконец, благодаря малышу Леонидосу, познала новую, глубинную радость – материнство.

В Афинах Джейн ждали поклонники и бесчисленные искушения. Ждали они и ее супруга. А молодой король был пленен красотой моей героини так же, как когда-то его отец. Конечно же, разгорелся скандал, тревожные слухи о монаршей измене добрались до Лондона, и ликование в Холкхэм-холле стихло. После этого родственники Джейн перестали с ней общаться, навсегда вычеркнув ее из жизни. Исключением оказался только родственник моей героини, священник Кенелм.

Тем временем в Греции королева Амалия начала ставить Джейн палки в колеса. Она завидовала, что англичанка покорила и столицу, и сердце короля Оттона. Каждый раз, стоило графине Феотоки выехать верхом на белом жеребце, вокруг собирались толпы, восхвалявшие царицу любви и красоты – именно так они ее и называли.

Спиридон, на первый взгляд, оставался безразличен к скандалам, однако отплатил жене ее же монетой. Супруги отдалились друг от друга, и теперь их связывал только Леонидос. Но даже он не удержал пару вместе надолго.

Когда обожаемому сыночку было шесть, Джейн взяла его с собой летом в Лукку отдохнуть на водах. Мальчика поселили в детской на верхнем этаже. Как-то раз он посмотрел через балюстраду и увидел маму в холле внизу. Леонидос решил съехать к ней по перилам, но не удержался и, рухнув прямо под ноги матери, разбился насмерть. Для Джейн это стало первым серьезным ударом в жизни; она так никогда и не смогла от него отойти.

* * *

После смерти любимого ребенка моя героиня снова отправилась странствовать. Долгое время от нее не было ни слуху ни духу, а когда она вернулась в Афины, то рассталась с Феотоки. Формально супруги не разводились, но их пути разошлись.

Чтобы заглушить горе, Джейн выдвинулась на поиски новых приключений. Слухи о ее связи с королем Оттоном стали множиться. Поговаривали о муже-итальянце, любовнике-турке… Джейн якобы тайно обвенчалась то ли со своим кучером, то ли с греческим монархом…

Люди никогда не проявляли по отношению к моей героине ту же щедрость и терпимость, с какими она относилась к другим. «Не судите, да не судимы будете», – выписала Джейн на форзац своей Библии и руководствовалась этими словами всю жизнь.

Обитатели Афин любили посмаковать скандал не меньше, чем народы Востока. Сплетни бродили по салонам, кафе и базарам. В городе вообще было много восточного. Афины – город противоречий: не совсем Восток, но и не Запад. Дикое место, в котором смешивалось турецкое, славянское и левантийское.

Здесь можно было найти восточные базары и кафе, где знойными ночами, выпивая одну чашку кофе за другой, посетители курили наргиле. Зловонные темные улочки кишели облаченными в национальные одежды путниками из разных провинций и городов. Из церквей со строгими иконостасами тянулись струйки ароматного фимиама, молитвы монахов и пронзительное печальное пение крестьян. У пристани моряки бесцельно слонялись по палубам вычурно раскрашенных кораблей, дремали, пили ракию и коротали время за азартными играми. А в центре города, где баварские архитекторы как могли воскресили античную роскошь, греки пытались жить по-европейски – насколько это позволяло окружение.

Афины стали столицей случайно. Город получил свой статус не из экономических или политических соображений, а в качестве дани истории. Выбор сделал Оттон, скорее всего, уступив эллинофилу-отцу. Раньше Афины были поселением рыбаков, позабывшим о своем великолепном прошлом.

С точки зрения стратегии столицу следовало бы разместить на Коринфском перешейке. Но здравый смысл и экономическая выгода отошли на второе место, так что в Афинах будто грибы после дождя стали появляться разные домишки и дворцы. В 1852 году город населяло 20 000 человек, а вот жилых зданий там было всего около 2000. Многие афиняне жили и спали на улицах. Министерства и суды ютились где придется: на втором этаже над лавками или за шумными кабаками. Высокопоставленным чиновникам приходилось тесниться на постоялых дворах.

Развлечений было мало: карагиозис – кукольный театр, славящийся на весь Левант остроумными и сатирическими постановками, – сплетни, причем злые и скандальные, а также карточные игры утром, днем и вечером. Когда Эдмон Абу спросил у графини Феотоки, любит ли она играть в карты, та ответила: «Мы в Греции. Не вынуждайте меня плохо отзываться о местной религии».

И все же крошечная столица стала для Балкан пупом земли. Богатые молдавские аристократы отправлялись сюда издалека, чтобы с шиком растратить наследство. Город окружали девственные холмы и горы. Афины называли Аркадией, кишевшей разбойниками. Однако местные редко покидали город – разве что для того, чтобы отправиться в паломничество к какому-нибудь неприступному монастырю в скалах. На так называемые руины почти никто не обращал внимания. Археология была уделом иностранцев, а греков почти не волновала.

Из всех людей, заполнивших городок, больше всего выделялись палликары[123] – легендарные воины, наемники из Албании, а по утверждению некоторых, еще и головорезы. Они браво сражались во время войны за независимость, а потому, чтобы ублажить и усмирить их, Оттон I назначил своим адъютантом их командира генерала Христодулоса Хадзипетроса. Тот сменил на этом посту графа Феотоки.

Албания была в моде! Джейн вспоминала «Паломничество Чайльд-Гарольда»:

Ах, коварный романтик Байрон! Пусть он и начал выходить из моды, но в юности был для Джейн усладой… Да никто больше и не мог передать красоту и благородство Греции, так тонко, как он. Никому другому не удавалось запечатлеть многогранный, необъятный, загадочный Восток, смешав правду с поэзией. Ажурные вирши не прячут от нас почти фотографической точности, с которой Байрон описывает места. Сразу понятно: он там бывал. А его комментарии к стихам удивительным образом сочетаются с поэтическим полетом фантазии; исторические, личные и географические заметки столь же содержательны и точны, сколь романтичны строфы.

Едва албанский генерал снизошел до Афин, выбравшись из своего горного логова, как стал самым обсуждаемым человеком при дворе. И, конечно же, любимцем женщин. Те сразу заприметили красавца, окутанного романтичным флером героизма. А король рассудил, что раз Хадзипетрос – командир палликаров, то можно назначить его губернатором провинции Ламия.

Говорят, генерал производил неизгладимое впечатление: высокий, обладающий суровой горной красотой, в свои шестьдесят гораздо более привлекательный и соблазнительный для представительниц прекрасного пола, чем иные мужчины – в тридцать. Правил Христодулос будто настоящий князь и выглядел соответственно: в алых албанских одеждах, расшитых золотом, да увешанный пистолетами и ятаганами, которые не стеснялся пускать в дело. Упряжи его скакунов были с золотом и серебром.

Другие палликары, усатые, пованивающие чесноком, важно расхаживали по округе. Облачены они были в потрепанные плащи и чем-то напоминали медведей. «Не медведей, а ос», – говорили другие зеваки, кивая на подчеркнуто тонкие талии воинов. Возможно, выглядели они так потому, что палликары туго затягивали шнуровку на одежде. Эдмон Абу называл их Аристофановыми осами.

Конечно же, эта шайка театрально ярких, жестоких варваров сводила афинянок с ума. Ходили слухи, что даже сама королева неровно дышала к Хадзипетросу.

А дальше произошла история, старая как мир. Но, если кратко: Джейн снова влюбилась – искренне и беззаветно. Ну и что, что генерал был вдовцом, ему уже перевалило за шестьдесят, а где-то на заднем плане маячили его дети? Зато палликар, горец, живший страстями да приключениями! Словом, воплощение той необузданной свободы, которой всегда так желала моя героиня.

Христодулос и Джейн поселились вместе в горах: днем разъезжали верхом по диким просторам, а к вечеру разбивали лагерь и ночевали в компании других палликаров. Моя героиня стала настоящей женой атамана, разделявшей с ним и тяготы, и лихие радости. Они ее не пугали: ведь Джейн с юности была атлетичной. Например, мчась верхом на коне, могла легко подстрелить фазана.

Наконец-то нашелся выход для бурных порывов, охватывавших все существо Джейн. Размеренный уют прошлой жизни теперь казался удушающим, поэтому моя героиня решила развестись с Феотоки и выйти замуж за Хадзипетроса. Такой вариант порадовал бы и сердце, и карман палликара: генерал был беден и с завистью заглядывался на скромное, но все же состояние Джейн. Нет, конечно, он страстно ее любил и, как и многие до него, пал жертвой ее обаяния… Да и в шестьдесят внимание более молодой красавицы тешило самолюбие…

Однако тут пришлось считаться с королевой. Та и раньше завидовала Джейн: сначала англичанка очаровала ее мужа, а потом завоевала сердца публики. И вот теперь она еще и увела у нее из-под носа красавца Хадзипетроса!

Едва Джейн подала прошение о разводе и новом браке, королева нанесла удар: Хадзипетроса сняли с поста командира и должности губернатора. Любовники, опозоренные, вернулись в Афины. Но тут – увы и ах! – генерал показал свое истинное нутро – подхалимское. Он отправил королеве письмо, где попросил вернуть ему пост: «С этой женщиной я не по любви, а лишь из личных интересов. Она богата, а я беден… А мне ведь нужно соблюдать приличия и воспитывать детей».

Королева оставалась непреклонна. Более того, она отомстила, опубликовав письмо. Но нежные чувства Джейн не угасли; возможно, она была влюблена в образ лихого атамана даже больше, чем в самого Хадзипетроса, и привлекал ее не он сам, а полная приключений и свободы жизнь, которую тот символизировал.

А ведь это и была свобода: нынешнюю, сорокашестилетнюю Джейн вялое бездействие и оседлость в Афинах пугали не меньше, чем девятнадцать лет назад, но в Мюнхене. Дело даже не в том, что моя героиня хотела вечно оставаться молодой (да и кто не хочет?). А в том, что она не старела ни внешне, ни внутренне. Ее красота не увядала, а в сердце все так же бурлили юношеский максимализм и оптимизм.

Роман Джейн и Хадзипетроса открыто осуждала не только королева, но и все Афины, а потому любовники, проявив удивительную сдержанность, решили не провоцировать народный гнев и пока пожить раздельно. Общий дом условились завести позже, после свадьбы.

Джейн, которая, как и всегда, платила за все прихоти ухажера, сняла для них два домика на окраине города. Моя героиня со слугами жила в одном, а генерал и несколько его приближенных палликаров – в другом. Но все всё прекрасно понимали.

Джейн организовала строительство великолепного поместья, которое наверняка стало бы не только жемчужиной Афин, но и оплотом ее с генералом любви. Если миру они были не нужны, тогда и от мира было не грешно оградиться. Однако, пока дом строился, жить приходилось скромно и на другом конце города. В гости почти никто не заглядывал, но скучнее от этого не становилось. Пропахшие чесноком и смолившие чубук палликары были для Джейн милее надушенных европеизированных фанариотов[125] и придворных…

Моя героиня, как и всегда нырнувшая в омут любви с головой, представляла себя трепетной преданной женой Хадзипетроса, второй матерью его детей и музой его подчиненных. Она приготовилась умерить пылавший внутри огонь и научиться покорности, какой палликары требовали от своих женщин. Джейн бы жила в затворничестве, падала ниц перед своим мужем и господином… То, конечно, была очередная мечта, зыбкая, как дым, выплывавший из палликарских чубуков. Легко представить, как бравые наемники раскуривали их, рассевшись вокруг костра в новеньком саду Джейн.

В тот период ее жизни, в 1852 году, с ней и познакомился Эдмон Абу. Джейн показалась ему интереснейшим персонажем. Пожалуй, самым интересным во всех Афинах. К тому же она до сих пор оставалась писаной красавицей и на свой возраст не выглядела. Он восхвалял ее прекрасную фигуру, аристократически тонкие пальцы и стопы, золотисто-каштановые волосы, большие синие глаза.

«Что же до ее зубов, то она принадлежит к той породе англичанок, которым повезло, и зубы у них – будто жемчужины. У остальных по сравнению с ней – клавиши пианино, – Абу продолжил воспевать молочную белизну кожи Джейн, тоже выдававшую в ней британку: – От малейшего проявления чувств она краснела, будто заточённые в ней страсти бились о стены своей темницы».

Джейн произвела неизгладимое впечатление на эмоционального француза, который был очарован и ее внешностью, и репутацией.

Увы, ни красота, ни жизненный опыт (к тому моменту достаточно солидный) не смогли уберечь мою героиню от очередной трагедии. Женщина менее романтичная или наивная могла бы разглядеть истинную натуру Хадзипетроса, еще когда тот попытался вернуть себе благосклонность королевы.

Однако Джейн всегда отдавала больше, чем требовала, и когда речь шла о чувствах, и когда дело доходило до денег. Она продолжила любить палликара и делилась своими богатствами и с далеким, позабытым Спиридоном (тот заступил на какую-то должность в консульстве, но роль мужа-содержанца его вполне устраивала), и с мужем-атаманом. Хадзипетрос был столь же беден, сколь и колоритен. А еще он был совершенно неспособен внести свою лепту в семейный бюджет, ведь тот планировался в соответствии с экстравагантными вкусами Джейн. Та никогда не интересовалась финансовыми вопросами, но ей повезло: в странах, где она провела большую часть жизни, ее английские алименты в 3000 фунтов в год считались немалыми деньгами. Кроме того, бывали у нее и богатые любовники, щедрые на подарки. Например, моя героиня обладала коллекцией потрясающе красивых драгоценностей, а о ее изумрудах ходила молва. Ну и, конечно же, никто не отменял кредиты, которые в тот век стали нормой.

Джейн продолжила главенствовать над палликарами, игнорировать недовольство афинян, следить за возведением семейной крепости-гнездышка и пытаться привязать Хадзипетроса к себе попрочнее, заботясь о его младшем ребенке – Эирини. Моя героиня полюбила мальчика, в котором видела черты погибшего Леонидоса. Джейн считала, что, ухаживая за ним, искупает свои грехи, а потому стала для него куда более достойной, заботливой и надежной матерью, чем даже для своего обожаемого сына.

Она играла с Эирини целыми днями, читала ему французские сказки и английские детские стишки. А может, пела ему традиционную палликарскую колыбельную. В тексте этой, на первый взгляд, невинной вещицы притаились удивительные жадность и жестокость – гимн лихого разбойного племени, ритм постоянной битвы, завоеваний и грабежей. В каждой строке сквозит зависть, ярость и набожность, которыми пропитаны все Балканы. В переводе звучит эта колыбельная как-то так:

Кочевая идиллия так бы и длилась, если бы Джейн не обнаружила, что к ее служанке Эжени палликар испытывает куда более нежные чувства, нежели к ней самой. Это стало жестоким разочарованием, ударом по сердцу и самолюбию. Эжени долгие годы была верной спутницей и подругой Джейн и пережила с госпожой множество взлетов и падений.

Служанка остается для нас личностью загадочной. Доподлинно не известно, когда она заступила на службу к Джейн и откуда взялась. Вероятно, она была француженкой. Возможно, присоединилась к моей героине, когда та жила в Париже со Шварценбергом.

Нам остается только представлять ее: с желтушным лицом, темнобровую, молчаливую француженку из какой-нибудь далекой провинции. Может, из Оверни. Глаза маленькие, темные, ярко поблескивающие и очень внимательные, всегда готовые заметить малейшую складочку на воротнике. Чуть опущенные тонкие губы, которые так редко трогала улыбка. Серьезное лицо. И, конечно, все силы и энергия, преданность и теплота Эжени сосредоточены на госпоже и ее нуждах, комфорте, туалетах, положении в высшем свете. Такая готова не только защитить мадам от всего мира, но и от самой мадам.

И пусть именно Эжени сообщила госпоже об изменах генерала, я не могу отделаться от подозрения, что делала она это не из беспокойства о благополучии Джейн (если эта история правдива; четких доказательств у нас нет), а из отчаянного желания спасти свою шкуру.

Моя героиня была человеком непростым, и постоянные переезды, внезапные бегства, новые дома и страны, наверное, порядком утомили ее служанку. Полагаю, для нее это все казалось служебными обязанностями: собирать вещи; разбирать их; добывать в каком-нибудь диком краю щипцы для завивки и мыло; выгуливать обожаемых песиков мадам; ютиться во временных пристанищах; пытаться найти общий язык с иностранцами. А теперь еще и эти палликары! Да разве уважающая себя служанка достопочтенной леди захочет оставаться в логове какого-то головореза? Нет сомнений, Эжени считала, что поступает во благо – свое и госпожи.

Благо, по ее мнению, конечно, состояло в том, что Джейн, узнав об измене, порвет с Хадзипетросом. Бедняжка Эжени! Как она могла догадаться, что в раздрае чувств госпожа вновь ринется в опасные странствия? В этот раз – в края невиданных лишений, к нравам более диким и странным, чем во всех палликарских лагерях вместе взятых, а потом – в объятия арабского шейха?

Джейн была полна любви и великодушия. Она сделала вид, что не заметила, как Хадзипетрос оправдывается перед королевой. Джейн знала, что любовнику нравится пользоваться ее деньгами, и это ее не беспокоило. Но вот «пользоваться» ее горничной она позволить не могла. Хадзипетрос унизил Джейн прилюдно, а теперь еще и приватно. С нее было довольно. Она приказала Эжени собирать вещи.

За ночь моя героиня решила вновь сорваться с насиженного места. Никого не предупреждая (и уж точно не Хадзипетроса-изменщика), Джейн покинула Афины в сопровождении все такой же преданной служанки. Женщины отправились на корабле в Сирию: Джейн уже какое-то время подумывала наведаться туда, чтобы прикупить достойного скакуна для своего палликара. Теперь же она просто бежала в эту далекую страну, чтобы отвлечься, ступить на новую землю, в новый мир, до которого не долетит печальное эхо прошлого. На горизонте наконец показались черные бедуинские шатры.

3

Джейн Дигби, до сих пор носившая фамилию Феотоки, ступила на берег Сирии, уверенная, что сердце ее разбито. В сорок шесть она впервые признала: судя по всему, ее прежняя жизнь кончена. То, что радостей Джейн испытала больше, чем многие другие женщины, утешало слабо. Как писал Уильям Олдис, «Шесть десятков лет мелькнули, будто день один в июле»[126].

По счастью, путешествия всегда помогали Джейн, а значит, и теперь знаменитый Восток отвлечет ее от печалей. Моя героиня решила удариться в археологию. Интерес, который пробудил в ней Людвиг I двадцать лет назад, никуда не делся. Да, порой его отодвигали на второй план страсти плотские, но тем не менее Джейн оставалась одной из немногих афинян, кто со знанием дела следил за редкими раскопками. «Шлиман Троянский» – сын немецкого бакалейщика, самостоятельно выучивший греческий, который через пятьдесят лет потрясет мир, открыв сокровища древней Трои, – прибыл в страну уже после отъезда Джейн. В противном случае она бы обязательно встретилась с археологом-авантюристом, и тогда, возможно, диадему Елены Троянской носила бы не его вторая жена, красавица-гречанка, а моя героиня.

В Сирии Джейн планировала побывать в Баальбеке, Иерусалиме и Пальмире: ее манило легендарное королевство Зенобии[127]. Возможно, графиню Феотоки вдохновил «Эотэн» Уильяма Кинглека, где путешественник поведал о странствиях по Ближнему Востоку. Джейн всегда питала страсть к чтению и следила за литературными новинками, выписывая пухленькие стопки книг из Лондона и Парижа. Многие произведения рекомендовал ей Кенелм, с которым у нее сохранились теплые отношения. Брат с сестрой обменивались письмами, где делились самыми сокровенными переживаниями – и это несмотря на то, что лично не виделись с тех самых пор, как в 1829 году Джейн покинула Англию после скандала со Шварценбергом.

К моменту прибытия в Сирию моя героиня стала крайне образованной и разносторонней женщиной. Не нашлось в жизни преград для ее деятельной натуры. Джейн музицировала, рисовала, а ее скульптуры, по словам современников, были очень достойными. Кроме того, она следила за новостями европейского искусства, а также умела говорить и читать на восьми языках. Вскоре к ним добавится девятый – арабский.

Может, моя героиня думала, что ей осталось объять только археологию, и уцепилась за эту мысль, сулившую более размеренную жизнь и для самой Джейн, и для Эжени. Но эти планы просуществовали недолго. Не прошло и месяца после отъезда из Афин, как в жизни Джейн появился на удивление обаятельный араб.

О Салихе мы знаем мало. Молодой, красивый, страстный и столь же неравнодушный к прелестям Джейн, как и она – к его. Судя по всему, он был не из тех местных оппортунистов, которых могла нанять в качестве переводчика или проводника любая одинокая дама. Нет, Салих оказался великолепным мужчиной, а еще – жутким собственником. Он вскружил Джейн голову и умыкнул англичанку в черные бедуинские шатры своего лагеря в пустыне.

Моя героиня была очарована. По сравнению с этим приключением палликары меркли. А когда племя Салиха встретило ее с традиционным ярким арабским гостеприимством, она пропала… Настоящий, живой Восток ударил ей в голову, будто терпкое вино. Зря Эжени недовольно поджимала губы и, сидя на тяжелых чемоданах в постоялом дворе, дожидалась возвращения мадам. Нет, та вкушала прелести жизни в пустыне на берегах Иордана, познавала местный мир – неторопливый, но притом полный кипучей страсти, дикий, но деликатный. Жизнь снова перевернулась с ног на голову!

Но в этот раз все будет по-другому: любовь Джейн к арабскому миру и его обитателям продлится до самого конца.

Моя героиня вновь нашла его, своего единственного. Они никогда не расстанутся и будут вместе витать в извечном блаженстве – вне времени и пространства. Внезапно тема развода с Феотоки вновь заволновала Джейн, прежде откладывавшей это дело в долгий ящик. И строительство любовного гнездышка для Хадзипетроса, конечно же, тоже следовало немедленно прекратить. Теперь Салих стал для нее всем. Сразу понятно: сердце Джейн сохранило ту же юность, что и ее лик. Уж сколько она испытала в жизни, но до сих пор была поразительно наивна.

Прежде чем отправиться в Афины за свободой, Джейн решила заглянуть в Пальмиру. Страсть к археологии вытеснила другие эмоции. Салих был неприятно удивлен: не думал он, что его соперником окажется не человек. Более того, отправиться туда с возлюбленной мужчина не мог. Скорее всего, дело было в клановой вражде.

Арабы, населявшие пустыню, жили войнами, налетами и набегами. Путешественникам часто выдавали так называемые охранные грамоты – название ироничное, если учесть, что зачастую бумага, на которой они были написаны, оказывалась полезнее самого документа. Да, в нем часто утверждалось, что племена Шаммар, Федаан, Гомасса или иные обещают уважать спутника. Однако стоило незадачливому авантюристу очутиться вне зоны их влияния, тот рисковал угодить в лапы другого племени или шайки бандитов. При этом у каждого из них была своя система налетов и фиктивных спасений, а после все участники аферы делили добычу между собой.

Обычно происходило это так: один отряд, размахивая копьями и паля в воздух из револьверов, лихо налетал на караван ничего не подозревающих чужеземцев. Бандиты забирали все, что плохо лежит, и тут в самый подходящий момент на помощь путешественникам являлись другие арабы. Они прогоняли «негодяев» и возвращались, чтобы получить заслуженную награду за «спасение» иностранцев. В накладе не оставался никто. Никто из арабов, конечно же. Вот такая рэкетирская схема.

Опасность поджидала каждого. Да, арабы не пытались провести сородичей, но появляться на территории другого племени было занятием смертельно опасным. Заклятыми врагами считались племена Шаммар и Аназа. Разделял их не только Евфрат, но и столетия кровной вражды. Для Джейн такая драма, конечно же, была глотком свежего воздуха. Никакие уговоры Салиха на нее бы не подействовали. Джейн решила: она поедет одна.

Моя героиня начала подготовку к путешествию. Дамаск был охоч до сплетен, словно провинциальный городок, а ведь в столице находились еще и базары: там слухи зарождались, зато опровергать их не пытался никто. Иностранка сильно выделялась среди местных, а потому ее активно обсуждали и арабы, и европейцы. Понятно почему: богатая писаная красавица легкомысленно обращалась с деньгами, а все условности игнорировала. Такая не могла не привлекать внимание. Когда по городу прошел слух о поездке Джейн, то банд пять, не меньше, принялось готовить операцию по грабежу и «спасению». Арабы по натуре своей хищники, а зажиточная англичанка была легкой добычей.

Слухи об интрижке Салиха и Джейн достигли европейской колонии. Там отреагировали с возмущением, но без удивления. Британский консул был в ужасе от того, что такая скандальная особа пожаловала в Дамаск. Наверное, он вспоминал о множестве проблем, которые доставила его предшественнику другая эксцентричная аристократка из Туманного Альбиона – леди Эстер Стэнхоуп. Графиня Феотоки ведь тоже была головокружительно красива. А значит, могла навлечь на голову консула уйму самых разных неприятностей. К ним, с точки зрения Форин-офиса, относились и интрижки с арабами.

Эдмон Абу повествует о весьма ярком эпизоде из первых дней Джейн в Сирии, в котором фигурирует Меджуэль аль-Мизраб – шейх, за которого она позже выйдет замуж. Но если то, о чем говорит Абу, произошло (что крайне вероятно), то, скорее всего, главным героем истории был Салих. Писатель узнал о том случае во время своего второго визита в Афины в 1853–1854 годах вскоре после того, как Джейн прибыла туда, чтобы утрясти дела и окончательно сняться с якоря. В то время главным мужчиной своей жизни она считала Салиха.

Моя героиня была прекрасной рассказчицей и без малейшего стеснения делилась самыми сокровенными деталями своей личной жизни. Предположу, что о случае, о котором пойдет речь, она со смаком поведала афинянам, а те слушали ее, раскрыв рты. Если это так, то араб в этой истории – Салих, а не Меджуэль аль-Мизраб. О браке с последним Джейн даже не задумывалась, пока окончательно не перебралась в Сирию.

Абу, как всегда движимый любопытством, начинает рассказ об обворожительной Ианфе: «Целый год я справлялся о ней – и всё без толку. Но на этой неделе мне удалось кое-что разведать». Далее француз поясняет, что Ианфа строила дом, где планировала жить вместе с Хадзипетросом, а потом внезапно сорвалась в Сирию купить кобылу, достойную ее атамана-любовника. Отъезд Ианфы был внезапным, и для ее друзей стал сюрпризом. Очевидно, Абу не догадывался об истинных мотивах Джейн. Но о них не знала и публика: в то время моя героиня поведала о своих горестях только дневнику. А Абу продолжает свою историю:

«Ианфа нашла лошадь чистейших кровей – как и искала. Та принадлежала шейху. Шейх этот был молодым и обаятельным. Он сказал Ианфе:

– Ах, этот жеребец? Его невозможно объездить. Но даже если бы он не был диким, я бы не рискнул назначить за него цену, ведь его я люблю больше всего на свете; даже больше, чем своих трех жен.

– Красивый конь – сокровище, но и три жены, если они хороши собой, – не меньшая ценность. Отправьте своего скакуна мне, и я попробую его приручить, – ответила та. [Есть в этом что-то от амазонки-Ианфы. – Прим. авт.]

И вот два араба привели коня к Ианфе, и та смогла его обуздать. Она поскакала на нем галопом, а шейх, ехавший рядом, смотрел на нее и понимал, что та прекраснее всех его жен вместе взятых.

– Женщина добивается своего там, где мужчина терпит поражение, ведь она знает, когда уступить и проявить нежность, – произнес араб. – Теперь этот конь бесценен. Но ты все еще можешь его купить; только не за деньги…»

Абу утверждает: араб заломил такую цену, что Ианфа на мгновение утратила дар речи. Нам остается только представлять, как она бросала на всадника задумчивые и дразнящие взгляды из-под полуопущенных ресниц. Однако моя героиня привыкла получать свое. Джейн заявила, что не собирается торговаться, а потому готова пойти на сделку. Но тогда и шейх должен выполнить встречное условие: распустить гарем.

Молодой араб начал с притворной скромностью отпираться, мол, так он нарушит традиции; мусульманину полагается иметь столько жен, сколько он может себе позволить. Неужели Джейн хочет, чтобы ее муж выглядел бедняком – всего-то с одной женой? Араб даже апеллировал к своей религии и турецким законам, которые тогда распространялись и на Сирию. Проще говоря, ему казалось, что Ианфа просит слишком многого.

А дальше нас ждет удивительное зрелище: графиня Феотоки, бывшая баронесса Феннинген, когда-то – леди Элленборо, знойная любовница Бальзака, красавица, перед которой падали ниц короли, – начала торговаться за условия собственной капитуляции с каким-то арабским юнцом-шейхом. В общем, пара заключила сделку, причем довольно странную.

Ианфе причиталось стать единственной женой шейха на три года, и, если к тому времени тот захочет снова завести гарем, она не станет ему препятствовать. В противном случае их уговор продлевался еще на три года на тех же условиях. Если Абу нигде не ошибся, получается, что его Ианфа сохранила все тот же наивный оптимизм, граничащий с безумием. Даже такая великолепная красавица не могла всерьез рассчитывать, что станет единственной для горячего восточного мужчины, к тому же на пятнадцать-двадцать лет ее моложе.

В любом случае история получилась знатная, и афинские сплетники обсуждали ее месяцами. Когда английский перевод «Современной Греции» (La Grêce Contemporaire) готовился к печати, оттуда убрали упоминание этого случая – возможно по просьбе родственников Джейн или же из уважения к ним. Спиридон Трикупис, проживавший на Корфу и трижды назначавшийся на пост греческого посла в Лондоне, должно быть, хорошо знал мою героиню. Возможно, он выступал своеобразным фильтром, стараясь, чтобы до Англии добирались только те подробности жизни Ианфы, которые представляли ее в лучшем свете.

Но вернемся в Дамаск. Там Салих дулся, а Джейн продолжала готовиться к самостоятельному путешествию в Пальмиру. И снова мы видим, насколько сильна была в моей героине жажда приключений. Даже новый любовник не мог надолго занять Джейн, когда рядом простиралась огромная пустыня, полная невиданных тайн и захватывающих событий. Такая близость пробуждала в Ианфе дух кочевничества.

Именно тогда, во время переговоров о найме каравана, чтобы пересечь пустыню за девять дней, Джейн встретила своего четвертого, последнего мужа – любовь всей своей жизни, шейха Абдула Меджуэля аль-Мизраба. Его племя было одной из ветвей клана Аназа. Оно контролировало пустыню в районе Пальмиры и считалось по меркам того времени одним из самых культурных и благородных. Не богатые, да и не особо многочисленные, зато голубых кровей.

Шейх Меджуэль был вторым из девяти сыновей. Его отец, глава племени, настоял на том, чтобы все его дети получили разностороннее образование. То, что Меджуэль умел читать и писать, среди бедуинов считалось редкостью. А он не просто умел это делать, но и говорил на нескольких языках, обладал богатым багажом знаний, изучал древние сирийские поверья, а также был несравненным знатоком пустыни и ее легенд. Иногда Меджуэль сопровождал именитых путешественников. Для племени это было доходным предприятием, а ему самому позволяло больше узнать о внешнем мире.

С Джейн Меджуэль познакомился, когда ему предложили стать ее проводником.

Он был всего на несколько лет младше моей героини. Меджуэль совсем не походил на романтический книжный образ восточного красавца с пылающим взором, хотя стоит отметить, что почти все арабские мужчины – обладатели сверкающих непроницаемо-бездонных темных глаз, перед которыми европейским дамам сложно устоять.

В 1869 году, когда Ричарда Бертона назначили консулом в Дамаске, супруга великого путешественника сдружилась с Меджуэлем и Джейн. Изабель была снобкой и боготворила леди Элленборо (именно так она всегда называла мою героиню), а вот темная кожа ее супруга вызывала у миссис Бертон отвращение. К интрижке со Шварценбергом Изабель относилась понимающе, но при этом все последующие увлечения Джейн решительно игнорировала. Зато в дневнике у себя написала:

«Я не понимала, как можно прикасаться к этой черной коже… Она была такой темной – гораздо темнее, чем у персов и у других арабов. Да, он умный, обаятельный мужчина, но представить его чьим-то мужем? От такой мысли меня передергивало».

Меджуэль аль-Мизраб придерживался традиций и порядков своего кочевого народа. Например, Джейн удалось приучить его есть ножом и вилкой только спустя пятнадцать лет брака. Меджуэль был начитанным, крепким, обаятельным, с хорошим чувством юмора. Чем-то образ его навевал мысли о пустыне. Говорил шейх совсем не в той манере, которую Даути окрестил «глянцево-вычурными дипломатичными речами городских арабов».

Позже о муже Джейн будут хорошо отзываться все, кто решит заглянуть к ним домой. Внучка Байрона леди Анна Блант и ее муж, поэт Уилфред Скауэн Блант познакомились с ним во время путешествия по Сирии, где покупали арабских скакунов, чтобы завезти их в Англию. Воспринимали они его не как экзотического супруга знатной мадам, а как самостоятельную личность. И, конечно же, никаких язвительных ремарок по поводу цвета его кожи не делали.

Во время своей первой встречи с Меджуэлем Джейн все еще была очарована Салихом. Аль-Мизраб же виделся ей лишь вежливым туземцем или деловым партнером. А вот Меджуэля странная красавица сразу же заинтриговала.

«Англичанка… Сумасшедшая», – пожимали плечами арабы, лениво наблюдая из дверных проемов, как готовят к погрузке тяжелые чемоданы. Бедняжке Эжени, неизменно старательной и безропотной, приходилось на каждом привале доставать из багажа столовые приборы, дамасские шелка и дорогое постельное белье. Так она делала всюду: в Европе, от Парижа до Греции, потом на Балканах. Теперь настала пора выполнять свои обязанности в пустыне.

Джейн, конечно, путешествовала без особых излишеств, но кочевать по-бедуински тоже еще не приучилась. Этот навык она освоит позже. Арабы же, наблюдавшие за ней, рассудили, что так путешествуют только безрассудные богачки, и принялись обсуждать между собой, как бы ограбить ее караван.

Экспедиция началась с размахом. Меджуэль привел с собой целую свиту: были тут и конные разведчики, и вьючные верблюды, и лошади, и верблюдицы-кормилицы, чье молоко помогало арабским породистым скакунам пережить переход через выжженные солнцем пустыни, где никаких пастбищ, конечно же, не найти.

Пока караван плыл, подстраиваясь под неспешную поступь кораблей пустыни, Джейн и ее проводник, уже ею околдованный, то и дело срывались в галоп, уносясь в золотистую даль – к руинам, лагерям или оазисам в отдалении от намеченного маршрута.

Моя героиня была неутомимой всадницей и в двадцать, когда вскружила голову Бальзаку, и сейчас, после сорока. Предположу, что с возрастом она начала понимать, что настоящие приключения и путешествия начинаются лишь тогда, когда любовь исчезает из жизни. Нельзя служить двум господам. Большинство женщин воспринимают страны через призму личности своего спутника. Когда мы влюблены, то все наши сила и время принадлежат одному человеку. А на изучение красот вокруг просто не остается энергии.

Теперь же Джейн и Меджуэль охотились на волков и антилоп, стреляли в куропаток, а моя героиня, как и подобает туристке Викторианской эпохи, делала зарисовки. Изображала она в основном романтичные глыбы руин, да, как она их называла, милых бедняжек-верблюдов. Джейн все еще «путешествовала по Востоку», смотрела на него глазами иностранки; видела его таким же, каким он представал в модных в те времена салонных альбомах.

Меджуэль, скорее всего, влюбился с первого взгляда, и любовь эта была приправлена удивлением и желанием бросить вызов судьбе. Немыслимо, чтобы он – шейх, мусульманин – вздумал жениться на христианке. Но Меджуэль почти сразу понял, что, если хочет заполучить Джейн, понадобится сделать решительный шаг. К тому времени мужчине было известно о Салихе. А за ним последуют и другие ухажеры.

Меджуэль не собирался становиться очередным мимолетным увлечением в веренице экзотических любовников-арабов. Он знал, что Джейн – дама знатная, но не считал, что должен добиваться ее руки. Меджуэль был голубых кровей, и даже задумывался, а не станет ли союз с англичанкой мезальянсом для него самого. Но тогда аль-Мизраб ничего не сказал, и караван двинулся дальше.

По вечерам путники собирались у костра, и пламя подсвечивало смуглые лица смеющихся арабов, переговаривающихся между собой на грубоватом родном наречии, которое Джейн пока не понимала (с Меджуэлем она общалась на смеси французского и турецкого – ее проводник вполне достойно владел обоими языками). Моя героиня сидела рядом с бедуинами, ела жареную баранину, политую медом и овечьим йогуртом, и, должно быть, относилась к происходящему как к экзотическому пикнику. На границе лагеря блеяли и стонали в своей причудливой протяжно-печальной манере верблюды, ржали в темноте лошади, а где-то вдалеке выли шакалы. Джейн, спавшая в безопасности под сводом бедуинского черного шатра, грезила о Салихе. А Меджуэль грезил о Джейн.

И снова, как во время дуэли Феннингена и Феотоки, развернулась драма, граничащая с фарсом. В этот раз поединок был не личный, а племенной, но опять – из-за Джейн.

Когда от Дамаска караван отделяло около шести дней пути, процессию окружили вооруженные копьями всадники и выдвинули простое требование: кошелек или жизнь. В Дамаске ходило множество жутких историй о судьбе авантюристов, сунувшихся в пустыню. Некоторые не возвращались; поговаривали об обглоданных падальщиками костях, белеющих среди песков, о требованиях выкупа, об истерзанных пытками заложниках, о смерти от жажды… Совсем недавно два англичанина с трудом доползли до города; при себе у них остался только выпуск The Times. Потому Джейн доверила свою безопасность Меджуэлю.

Не стоит исключать, что нападение подстроило племя проводника, а тот, прекрасно знавший о замысле, не стал мешать, решив: вот он, прекрасный шанс стать в глазах Джейн защитником, рыцарем без страха и упрека. А может, Меджуэля и правда застали врасплох, но он решил защитить красавицу, пленившую его сердце. Как бы то ни было, араб поразил соплеменников, когда вместо собственной шкуры решил спасти нанимательницу.

Меджуэль ринулся в битву, и его люди пошли за ним. Размахивая копьем, аль-Мизраб прогнал мародеров, которые, не ожидав такой прыти, бросились наутек. Яростное противостояние продлилось всего несколько минут, но Джейн, обожавшая драму, пришла в восторг: Меджуэль храбр как лев! Герой! Спаситель! Прозвучали нежные слова, которые заронили в сердце араба надежду.

Позже в Дамаске поговаривали, что Меджуэль сделал Джейн предложение прямо тогда, и она, благодарная, согласилась. Но, судя по всему, это не так. Чуть позже, в Афинах, куда моя героиня приехала уладить дела, прежде чем окончательно перебраться в Сирию, она заявляла, что собирается замуж за Салиха. Однако сомнений нет: после того случая Меджуэль вырос в глазах Джейн.

Моя героиня с неохотой расставалась с пустыней и Салихом. Тем не менее откладывать поездку в Грецию было нельзя. В 1853 году Джейн провела там ровно столько времени, чтобы успеть отвергнуть ухаживания Хадзипетроса и заинтриговать друзей рассказами о новых приключениях. Наверное, именно реакция публики в тесных афинских салонах помогла ей принять окончательное решение. Всё! Больше никаких салонов, никакой Европы.

Не прошло и года, как Джейн вернулась в Сирию. Но бедуинский ловелас ее не дождался. В Дамаске моя героиня обнаружила, что ее место занято, и не просто гаремом, который Салих обещал распустить. Джейн встретилась с молодой девушкой по имени Сабла. Очень молодой и очень дерзкой. Перед непобедимой силой юности Джейн пришлось отступить.

И снова полились слезы, и начались терзания по утраченному прошлому и золотым дням молодости. Видимо, оставалось довольствоваться только путешествиями и археологией. Что ж, это давно стоило признать. Мрачная, словно туча, Джейн отправилась в Багдад, надеясь, что странствия, как и прежде, излечат сердечные раны. Но в этот раз уверенности не было. Перед моей героиней разверзлась жуткая бездна, со дна которой на нее взирали одинокая старость и бесконечные сожаления. Увы, пути назад не было. Ни в Англию, ни в Баварию. Может, Париж? Нет. С большими городами Джейн покончила. О возвращении в Грецию не могло быть и речи. Все мосты Джейн сожгла.

Восток, заманивший ее в свои объятия, а потом жестоко наказавший, еще мог стать утешением. Джейн нравились эти края и местный уклад жизни. Она решила выучить арабский и провести старость в каком-нибудь маленьком скромном домике в арабском районе Дамаска. К счастью, на Эжени все еще можно было положиться. Они с Джейн состарятся вместе в окружении обожаемых кошек и собак. Теперь и для питомцев найдется время.

Есть люди, которые не могут наслаждаться пейзажами, симфониями, да даже едой, если рядом нет возлюбленного или возлюбленной. Для таких любовь – компонент, без которого организм не функционирует. С возрастом ничего не меняется, а потребность погибает только с самим человеком. Джейн была одной из таких людей. А потому, когда она взялась приводить в порядок пепелище, в которое превратилась ее жизнь, мысли мою героиню обуревали самые мрачные.

Джейн начала исследовать страну. В то время она познакомилась с Эдвардом Лиром[128]. Тот как раз возвращался из Петры, где на пленэре создал множество потрясающих акварельных зарисовок, которые, как и «поэзию бессмыслицы», оценили по достоинству далеко не сразу. Художник с легкой иронией писал: «Леди Элленборо, облачившись в алый бархатный приталенный плащ, отороченном мехом, и сатиновый зеленый костюм для верховой езды, отправилась усложнять и без того абсурдную жизнь Иерусалима».

Так и хочется узнать побольше! Где они встретились? На каком-нибудь вшивом постоялом дворе? Обменивались ли они типичными для странников любезностями, передавали ли друг другу средства от навязчивых насекомых, показывали ли друг другу путевые наброски? Вряд ли они долго пробыли вместе: у этих двоих было мало общего. Он – болезненно робкий, невротичный, причудливый мужчина, постоянно отгораживающийся от реального мира болезнями, фантазиями, предрассудками. Она – леди Элленборо, не ведающая никаких условностей, пышущая здоровьем, готовая бесстрашно брать от жизни все.

* * *

В те времена Сирия казалась большинству европейцев краем еще более далеким и диким, нежели Индия. Долгими столетиями страна находилась под контролем турок. Блистательная Порта закрепляла за каждой провинцией шейха-правителя, но делала это по принципу «разделяй и властвуй».

Раз в год великое паломничество в Мекку будоражило всю Сирию. Маршрутов до главного священного города было множество: из Северной Африки, из Аравии, из Каира. Западный хадж проходил через Дамаск, где собирались паломники, добиравшиеся из Константинополя. А совсем рядом разворачивались сцены из нового века: инженеры и рабочие трудились над проектом железной дороги через долину Евфрата. Этот путь должен был соединить арабские страны с Индией, но в 1872 году от замысла отказались.

Дважды в месяц в порт заходили греческие корабли с почтой. А через пустыню весточки развозили гонцы на дромедарах, одногорбых верблюдах. Маршрут Дамаск – Хит прозвали «дорогой смерти»: путь кишел бандитами, а колодцы находились друг от друга примерно в 400 километрах. Еще в 1160 году халифы Фатимиды из Каира организовали голубиную почту, которой пользовались многие поколения. Птицы летали посменно из Каира в Басру, потом в Бейрут и Константинополь. На «Малой пустынной дороге» – коротком пути из Алеппо в Басру – голуби направлялись в Дамаск, затем в Пальмиру и Мешхед-Рахбу[129]. Через каждые 80 километров стояли голубятни.

Дальше, среди жарких, окруженных скалами диких пустошей, возвышались руины империи Зенобии и розово-красный вырубленный в скале город Петра – «город алый, древний, как время само». На западе благоухали цветущие сады Дамаска.

Дамаск, шаум шереф – «благословенный». Говорят, что Мухаммед окинул взором город и окрестил его раем. Задерживаться там Пророк, однако, не стал, ведь рай для него был только один – дарованный Аллахом. Кинглек писал: «Минареты проклевывались из тени в лучистое небо и, сверкая, касались солнца». Словом, вокруг молочные реки, кисельные берега.

Но идиллической местную природу назвать сложно. Зимой выпадал снег, в предгорьях выли волки, а кочевники отправлялись на север, чтобы овцам и верблюдам было где пастись. О численности этих племен судили по размеру стад, а если племя состояло из воинов – по количеству тех, кто мог держать копье.

Пейзажи Сирии обладали той же жестокой красотой, что и ее история, сквозь которую до сих пор отдавались эхом имена Рустама Фаррохзада[130], командовавшего воинами на слонах, и великого Тамерлана. Жива еще была память о Мухаммеде Али[131], вырезавшим множество мамелюков, чтобы прибрать Сирию к рукам. Однако, сообщали те, кто вернулся в Дамаск с новостями о престарелом тиране, его план провалился, и теперь мужчина бездельничал в каком-то неаполитанском отеле, играя в карты с американским туристом. Сын Мухаммеда, Ибрагим-паша из Акры, тоже потерпел неудачу и в последний раз его видели в лондонском клубе «Реформ».

Сирия вздохнула с облегчением. Не то чтобы она стала полностью безопасной и теперь ее можно было смело советовать посетить туристам… В 1840-е и 1850-е немногие путешественники рисковали сюда заглядывать. Лишь позже, в 1860-е и 1870-е появятся книги о стране – «Летнее путешествие по Сирии» (Summer Ramble in Syria), «Страна-колыбель» (Cradle Lands), «Мои друзья бедуины» (My Friends the Bedouins) и «Дни в Дамаске» (Damascus Days). Пока же бóльшая часть этих краев оставалась неизведанной. Не считая леди Эстер Стэнхоуп, Джейн Дигби была первой женщиной, отправившейся в Сирию в одиночку.

В 1854 году Джейн поехала в Багдад, все еще терзаемая мыслями о Салихе и испуганная нависшим над ней призраком старости. Но вскоре печали моей героини развеяла интрижка с другим арабом. Для шейха аль-Баррака Джейн, даже опечаленная и сорокалетняя, была столь же соблазнительна и прекрасна, как для любовников, восхвалявших ее в золотые годы. Возможно, сыграл свою роль алый плащ. В нем Джейн, несомненно, показалась арабу настоящей королевой средь скалистых ущелий.

Словом, шейх был настойчив, а леди – одинока. У нас не осталось никаких свидетельств о том, что думала насчет этого увлечения Эжени, которой приходилось ютиться у костра и, бесспорно, с горечью вспоминать палликаров: те по сравнению с арабами казались куда более сдержанными и цивилизованными.

Любовники провели несколько жарких дней и ночей в пустыне. Для утопающей в меланхолии Джейн это был прекрасный способ отвлечься. Но интрижка оказалась такой же гадкой, как и сам шейх. Он и Джейн постоянно ругались. Сначала из-за того, как жестоко он обходился с «бедняжками-верблюдами», а потом оттого, что пренебрежительно отзывался о ее любви к рисованию. Но окончательно отношения испортились, когда аль-Баррак своевольно пригласил в шатер Джейн нескольких незнакомцев. Разразился скандал: моя героиня злилась, что подпустила к себе такого подлеца, а шейх – что упустил и женщину, и, возможно, ее состояние.

Когда пара добралась до Алеппо, все теплые чувства между ними испарились, но путешествие пришлось продолжить. Дело в том, что изменить состав каравана на полпути не так-то просто. Однако Джейн ни о чем не сожалела, ведь она не любила шейха и никаких заблуждений на его счет не испытывала. Просто совершила большую ошибку; куда лучше остаться в одиночестве и без любви, но не утратить чувство собственного достоинства. И все же Джейн невольно тосковала по Салиху, а иногда тепло вспоминала о Меджуэле, который был так не похож на подлеца аль-Баррака: такой приятный, такой по-джентльменски обходительный…

В то время Джейн уже имела среди сирийских арабов определенную репутацию, а потому последнее приключение англичанки обсуждали на стоянках и базарах. Новости о ее возвращении из Багдада добрались и до Меджуэля в пустыне. Услышав, что она едет в Дамаск, а сопровождает ее шейх аль-Баррак, аль-Мизраб не стал терять времени. Он тут же помчался к Джейн, прихватив ей в подарок прекрасную арабскую кобылу.

Эта встреча стала судьбоносной. Аль-Баррак тактично (или, возможно, благоразумно) устранился, а Джейн и Меджуэль вместе вернулись в город. А за следующие несколько дней моя героиня обнаружила, что ее спаситель обладает качествами и обаянием, которые она столь часто приписывала другим мужчинам. Но в этот раз Джейн не ошиблась. Меджуэль был знатным, умным, с внутренним стержнем и любил ее за то, какая она есть. Это он продолжит доказывать раз за разом. Все тридцать лет брака араб оставался абсолютно равнодушным к богатству жены.

Меджуэль отличался добротой и благородством, но при этом, как оказалась, был еще и романтиком. А кроме того – человеком твердой воли. Пока Джейн отсутствовала, он начал разводиться с женой: та родила ему не одного сына и по арабским меркам считалась уже пожилой. Ее отправили к семье, но этот поступок никому не показался жестоким, ведь бывшей супруге Меджуэля вернули все ее приданое и выделили почетное содержание.

Теперь аль-Мизраб мог жениться на Джейн на ее условиях – по-европейски. Он сделал возлюбленной предложение, и они снова выехали верхом в Пальмиру. Джейн, полная девичьего восторга и предвкушения, описала их первый поцелуй у себя в дневнике. Конечно, она без колебаний ответила на ухаживания Меджуэля. Внезапно от одиночества и разочарования не осталось и следа. Джейн нашла идеального мужчину, идеальную жизнь! Родилась заново! «Если б у меня отобрали зеркало и воспоминания, я бы решила, что мне пятнадцать», – написала моя героиня в дневнике.

Что бы ни говорило ей зеркало, но на свой возраст она уж точно не выглядела. «Эти англичанки, видать, у дьявола научились, как сохранять молодость», – как-то пробурчал один французский путешественник.

Состоялась бурная беседа с английским консулом, которого стремление Джейн выйти замуж за араба приводило в бешенство. Мужчина поинтересовался, все ли у леди в порядке с головой, а потом попытался помешать союзу или по крайней мере отложить его, пока не поступит одобрение от британских властей. Но Джейн была непреклонна. Перемахнув через все бюрократические преграды, она поспешила замуж. Церемония прошла в Хомсе. Там у Меджуэля был дом, хоть араб и предпочитал жить под куполом шатра в пустыне.

Племя аль-Мизраба тут же полюбило Джейн и приняло ее как родную. Моя героиня сменила свое имя на леди Джейн Дигби аль-Мизраб; арабы же называли ее Ситт – «леди» или – Амм-аль-лебен – «млечная матушка», по цвету кожи.

Сначала моя героиня с супругом старались проводить одинаковое количество времени и в Хомсе, и в черных бедуинских шатрах племени Кедар, не менявшихся столетиями. Позже Джейн построит прекрасный дом на окраине Дамаска. Полгода они с Меджуэлем будут жить там, по-европейски, а полгода – по-кочевому.

Каждый из них учился подстраиваться под свою вторую половинку. Тем не менее Меджуэлю, как и любому бедуину, в домах и городах было душно и неуютно, а потому он часто отлучался в пустыню. Араб не просто шел на поводу у своих прихотей, но и отправлялся по делам: присматривал за скотом и лошадьми.

Джейн же быстро привыкла к арабскому укладу жизни. Моя героиня курила наргиле и любила ходить босой, облаченная в традиционное голубое одеяние и яшмак[132]. Она научилась подводить глаза кайалом, как это делают все арабские женщины, и с головой погрузилась в жизнь племени Меджуэля. И внешне, и внутренне она стала одной из них.

Джейн прекрасно держалась в седле, управлялась с лошадьми, разбиралась в них и заботилась о них. Всему этому она научилась в Холкхэм-холле, а теперь за те же навыки ее высоко ценили арабы. Они охотились вместе с соколами и персидскими гончими, а вскоре Джейн научилась ездить на дромедаре и частенько скакала верхом впереди бедуинского отряда. Одногорбый верблюд – не простое ездовое животное: он двигается очень быстро, а поступь у него неровная. Однако амазонка вроде Джейн легко с этим справилась. «Прекрасные, полезные животные», – говорила она о верблюдах.

Как и другая умелая наездница, леди Анна Блант, моя героиня любила дромедаров и считала их терпеливыми, умными, добрыми зверями. Разведение овец и коней, уход за посевами – чем-то подобная пастораль напоминала Холкхэм-холл. Но и сама Джейн так и не стала городской или салонной дамой. Ей нравилась простая жизнь в Дукадесе и в Албанских горах. Ну а сейчас дела и вовсе шли в тысячу раз лучше.

Джейн сияла от удовольствия, но, когда Меджуэль на два месяца отправился пасти овец в пустыню, чтобы заработать денег для племени, а супругу не прихватил, испытала смешанные чувства: гордость, удивление, тоску. Она отметила, что муж и не думал полагаться на ее богатство, а предпочитал зарабатывать сам, в отличие от Шварценберга, Феотоки, Хадзипетроса и многих других его предшественников.

Возможно, именно в такие моменты разлуки, отделявшие друг от друга яркие счастливые мгновения, у Джейн появлялась возможность вкусить и оценить безмолвное спокойствие пустыни, извечное арабское безвременье, состояние бытия, полного простой, тихой радости. Возможно, она сама переняла взгляд соплеменников на жизнь. Говорят, цель араба – быть: свободным, отважным, мудрым (или просто быть), в то время как во многих культурах цель – обладать: богатством, знаниями, славой.

Наверное, Джейн слышала, как за горизонтом пустыни напряженно хлопают крылья надвигающегося XX столетия. Оно принесет с собой новую эпоху, в которой достаточно просто действовать. Действовать и двигаться, лишь бы не сидеть на месте – словно человечество охватил нервный тик. Какой же насыщенной и осмысленной, должно быть, казалась по сравнению с городской суматохой жизнь бедуинского пастуха.

Возможно, Джейн помнила титулованного Элленборо, мужчину, от которого ее отделяло множество лет и любовников. Тот, как бы иронично это ни звучало, тоже тянулся к Востоку. Но его Восток был совсем не таким, как края, знакомые моей героине. Лорд Элленборо занял пост генерал-губернатора Индии, и Джейн, останься она его супругой, наверняка бы поехала туда с ним. Но какими же душными ей, должно быть, показались бы местные золоченые павильоны. Черные бедуинские шатры Мизрабов – в тысячу раз лучше!

Джейн научилась прекрасно говорить на арабском, хотя позже ее знакомые, например прославленный лингвист сэр Ричард Бертон, отмечали, что у нее был сильный региональный акцент, деревенский, перенятый от мужниной родни. Она его стеснялась. А вот у Меджуэля, по воспоминаниям Абд аль-Кадира, был самый чистый классический арабский во всей Сирии.

Теперь жизнь моей героини вращалась вокруг жизни племенной и семейной. С родственниками мужа у Джейн сложились прекрасные отношения, а ведь тех было много: восемь братьев, их жены и дети, два пасынка – Шебиб и Джафет, – а также их жены. Постепенно все они начали советоваться с моей героиней об уходе за посевами, о медицине, законе, делах домашних и образовании. Шейх, старший брат Меджуэля, своих детей не имел, а потому супруг Джейн стал фактическим лидером Мизрабов. Во-первых, Меджуэль владел несколькими языками, а во-вторых, шейх объявил его сыновей своими наследниками.

Не стоит думать, что отношения Джейн с мужем были размеренной идиллией, окутавшей двух зрелых любовников. «Мы так спокойны, когда страсти пламя гаснет». Джейн с Меджуэлем ждало еще много лет бурных переживаний, ссор, примирений, вспышек ревности и жаркой любви. Иногда супруги, словно молодожены, отправлялись в романтические путешествия по пустыне. Иногда не могли найти общий язык и ненадолго расставались.

Когда Джейн и Меджуэль заключили брак, моя героиня предложила мужу необычный уговор. Если в какой-то момент аль-Мизрабу надоест европейская моногамия, он может взять себе еще одну жену, но пусть держит ее подальше от Джейн и ничего об этом не рассказывает. Поначалу моей героине, упивающейся пылким чувством, уверенной (как и в случае со всеми прошлыми любовниками), что оно никогда не угаснет, подобные условия казались разумными. И, возможно, они такими и были, но разве прагматизм когда-нибудь был спутником любви?

Со временем отлучки Меджуэля и базарные сплетни начали сильно огорчать Джейн. Она устраивала мужу сцены. Но и тот в долгу не оставался. Джейн была глубоко влюблена в Меджуэля, и чувство это не угасало уже достаточно долго, так что, скорее всего, на других она разве что заинтересованно поглядывала… Однако до нас дошли слухи о какой-то темной истории с шейхом Фаресом аль-Мезиадом да еще несколько подобных. Увы, истинная суть происходившего скрыта от нас вуалью страстей.

Однако Меджуэль был ревнив, как и все мужчины Востока. Сложно представить, чтобы он позволил своей супруге какие-либо вольности.

Скучать не приходилось никогда. Помимо драм супружеских, оставались еще и межплеменные конфликты, и налеты, во время которых неприятель врывался в лагерь, хватая драгоценный скот. Как-то раз даже украли любимую кобылу Джейн. Правительство, получив жалобу, только бездействовало да тянуло время. Тогда моя героиня, кипя от возмущения и недовольства, оседлала коня и вместе с Меджуэлем и воинами племени рванула в погоню.

Конфликт длился три недели. Девяносто воинов Холо-паши атаковали лагерь Мизрабов под покровом ночи, но Меджуэль и Джейн повели соплеменников в контратаку и перекрыли врагу пути к отступлению.

Благодаря своему лихому нраву моя героиня еще больше прославилась среди арабов. Она жила по своим законам. Местные, как и европейцы до них, поняли, что Джейн нельзя загнать в рамки. Женщина, амазонка, жена, любовница… Нет, она была Джейн Дигби аль-Мизраб, и второй такой не сыскать ни на Западе, ни на Востоке.

Порой моя героиня тратила свои богатства на новое вооружение для племени. Многие бедуины могли похвастаться разве что копьями да старыми пистолетами, поэтому такие подарки Меджуэль принимал, а арабы начинали еще больше уважать Джейн. Вот одна из воинственных записей в ее дневнике:

«Утром я слышала пальбу из пушек и мушкетов. Где-то дюжина всадников прибыла в город с печальной вестью: Хассаим-бей и ибн-Мершид напали на наш лагерь, обстреляли наши шатры, забрали всех верблюдов, но, слава Богу, никого не убили».

И потом наступала пора надевать доспехи, приводить в порядок кремень в ружьях и снова бросаться в бой. Нет; скучно точно не было.

Некоторые особо жестокие стычки длились неделями. Иные следовали почти формальному порядку, будто средневековые рыцарские турниры: важнее было соблюсти традиции, нежели пролить кровь неприятеля.

В некоторых бедуинских племенах, например Рувалла и Ибн-Хаддал, сохранился древнейший обычай: в центре поля боя на горбу верблюда размещалась огромная, украшенная страусиными перьями кибитка – утфа. Эта огромная конструкция была сделана из бамбука. Внутри нее сидела девушка, исполнявшая традиционные медленные, тягучие арабские напевы. Малейшие перемены в таких мелодиях могли выразить и любовь, и ярость. Задачей певицы было поддерживать боевой дух Рувалла. Если врагу удавалось ее захватить, сражение считалось проигранным.

Ей, окруженной свистом копий и яростными воинами, не позавидуешь. Но такое представление, наверное, было одним из множества утраченных арабских обычаев, которые моей героине удалось увидеть лично.

Джейн также упоминает джерид – лихую скачку бедуинских всадников, размахивающих копьями. Такие конные упражнения были распространены повсюду, от Марокко до Аравии. Моя героиня не рассказывает подробно о том, что это такое. А вот ее соотечественница Изабель Бертон, недавно прибывшая в Сирию и очарованная Востоком, повествует о традиции детально:

«Если всадники едут джеридом, это значит, что они несутся во весь опор, размахивают копьями, украшенными перьями, сотрясают ими в воздухе, подбрасывают и ловят их, не сбавляя скорости, на полном ходу поднимают предметы с земли, палят из пистолетов, стреляют, свесившись из седла под брюхо лошади, вопят и издают боевой клич. Потрясающее зрелище… Но нужно быть хорошим наездником, потому что лошади ведут себя как дикие».

В 1857 году Джейн решила съездить в Англию. Моей героине хотелось повидаться с семьей, заглянуть к адвокатам и к попечителям своего состояния, а также внести в завещание изменения, оставив все Меджуэлю. Но визит пришлось держать в тайне. В Англии о Джейн говорили, только чтобы осудить ее или назвать женщиной легкого поведения. Ее родные устали страдать, читая о «персонах сомнительной репутации, таких как печально известная многомужница Джейн Дигби аль-Мизраб. Сначала эта леди была женой лорда Элленборо, но тот с ней развелся. Потом завела роман с князем Шварценбергом, а позже – примерно с шестью другими джентльменами. Наконец, утратив привлекательность для Европы, она отправилась в Сирию, где вышла замуж за мелкого грязного черного бедуинского шейха». И поспорить тут не с чем, кроме нелестных эпитетов в адрес Меджуэля. Но их опровергнуть Дигби не могли.

Джейн не была в Англии со времен скандала со Шварценбергом в 1830 году. Когда она покидала страну, та была пропитана весельем и вольностью Регентской эпохи. Теперь же там раскинулись душащие заросли викторианского снобизма. Все современники Джейн либо раздобрели, либо иссохли от старости. Всюду баранина да красное дерево. Новой святыней стал домашний очаг. Романы были долгими и сентиментальными, но не страстными. О разводе никто и не заговаривал. Вдов, дерзнувших снова выйти замуж, отлучали от двора.

В моде было миссионерство. Все народы за пределами Европы называли желтыми или черными. Их считали бедными еретиками, которых либо надобно наставить на путь истинный, либо снисходительно опекать, но уж никак не заключать с ними браки. Сама мысль об этом казалась вульгарной. Особенно когда речь шла о таких, как Джейн, посмевшей вернуться в родовое гнездо, окруженной ореолом юности и романтизма.

В свои пятьдесят она выглядела на тридцать с хвостиком, фигура у нее сохранилась девичья, да и волосы остались того же золотисто-каштанового оттенка, которым восхищался Бальзак; пара серебристых прядей лишь делали ее обворожительнее. Но англичане сразу же заметили, что на Востоке она подцепила ужасную привычку: подводила глаза кайалом. Красилась! Ее элегантность, очарование и бодрость духа всех только раздражали; соотечественники Джейн, преисполнившиеся осуждения, не могли простить грешнице ее счастье.

Ах, если бы она приползла на родину увядшая, обливающаяся слезами раскаянья! Как бы это было интересно, как приятно… Они бы точно отнеслись к ней, падшей женщине, милосердно.

Вместо этого Джейн имела наглость хвастать своим браком с арабом – и это после всех предыдущих союзов! В общем, визит прошел не слишком удачно, хотя кое-кто из родни постарался встретить ее тепло. Но темперамент Джейн и ее неувядающая молодость стали непреодолимой преградой для всех, кроме Кенелма. Тот, как и прежде, любил сестру. А вот Стили, преданную пожилую гувернантку, захватывающие рассказы о красотах Сирии не впечатлили. Ее воспитанница вышла замуж за черного; обсуждать тут было нечего. Имя Меджуэля в семье моей героини произносить отказывались, и это задевало гордость Джейн.

Сырая и холодная английская весна навевала грусть, а от любимого мужа не было никаких писем. Джейн тосковала: как и в юности, на родине она ощущала себя не в своей тарелке. Единственным утешением оставался Кенелм. Вскоре после пятидесятилетия, «праздника угрюмого и меланхоличного», как выразилась сама Джейн, она решила поспешить обратно в Сирию, к солнцу и Меджуэлю.

Моя героиня ненадолго остановилась в Париже, чтобы купить фортепиано, множество элегантных нарядов и побольше подарков для обожаемого супруга, в том числе птиц в хозяйство. А потом – снова в путь, из Марселя к Средиземноморью. Каждый раз, стоило кораблю чуть задержаться в мелком порту, внутри Джейн все вскипало от возмущенного нетерпения.

И вот наконец за бортом показался абрикосово-золотистый берег Сирии: Бейрут и горы Ливана! Джейн сбежала по трапу, напрочь забыв про багаж, пианино, птиц, персидскую косметику… Моя героиня оседлала коня и умчалась в ночь.

«Когда я добралась до Дамаска, чувствовала, словно сердце вот-вот выпрыгнет из груди… И он был там: Меджуэль, мой дорогой, мой любимый, и в тот момент я, счастливая, больше ни о чем и не думала».

Скиталица наконец вернулась домой.

Меджуэль был человеком глубоко верующим и никогда не пропускал утренний и вечерний намаз. Джейн особой набожностью не отличалась, но со временем стала регулярно ходить в церковь – не чтобы покаяться, а из благодарности. О том, чтобы обратить Меджуэля в христианство, не шло и речи: супруги уважали веру друг друга. Однако, судя по всему, моя героиня сожалела, что ей не удалось склонить мужа на свою сторону. Может, эти чувства всколыхнула в Джейн глубокая, непоказная набожность окружавших ее мусульман, а может, ежедневные проявления веры, которые она наблюдала.

Как бы то ни было, моя героиня стала принимать активное участие в жизни христианской церкви. Со временем миссионеры стали желанными гостями в ее доме, а их попытки наставить арабских детей на путь истинный одобрялись. Но у Джейн не было ничего общего с кающейся грешницей; она не пыталась замолить грехи. Скорее, моя героиня осознала, как ей повезло с Меджуэлем, смиренно поблагодарила за это Бога и попыталась поделиться своим счастьем с другими: с миссионерами, стремившимся наставить на пусть истинный «ее» бедуинов, да и с самими бедуинами, которым (а вдруг?) пригодились бы уроки богословия или детские сады.

Сохранились воспоминания современников об одном случае: как-то раз Джейн проскользнула на урок воскресной школы в Дамаске и присела среди арабских женщин. Одета она была так же, как и они: лицо скрыто вуалью, а каштановая шевелюра выкрашена в темный, ведь арабы считали светлые волосы дурным знаком. Неудивительно, что миссионеры не признали бывшую леди Элленборо. Ну а та осталась с ними побеседовать и похвалила за усердные труды. Тут перед нами будто предстает на мгновение образ той, другой Джейн – озорницы, которая говорила, что список ее любовников все равно что развратная версия «Готского альманаха». Та самая, чьи остроумные замечания приводили в восторг Бальзака и всех ее знакомых.

Но и в шестьдесят главным для Джейн была не религия. В Дамаске и среди местных, и среди гостей с Запада моя героиня стала уважаема и любима. Когда в город прибыли Бертоны, Ричард, увлеченный востоковед, по достоинству оценил ее знания о жизни арабов. К тому времени в Дамаске уже обосновался и Абд аль-Кадир, и пятьсот его верных алжирских воинов. Он, Мизрабы и Бертоны коротали долгие летние вечера, возлежа среди подушек на крыше консульского дома в Салахийе: курили наргиле и говорили о Востоке. Бертон, как и всегда, внимал собеседникам, собирая материал для «Тысяча и одной ночи», а в особенности для эссе с комментариями к произведению, куда планировал включить все, что знает об интимной жизни арабов и их обычаях.

Задолго до известного путешествия в Мекку Ричард, еще молодой и дерзкий, переоделся персидским торговцем и проник в другую святая святых мусульманского мира – гарем. Все, о чем он писал, было вполне правдоподобно. Однако Джейн Дигби аль-Мизраб вышла замуж за мусульманина, а потому знала обычаи и порядки куда лучше великого путешественника. Ну а тот, без сомнений, часто с ней советовался.

Изабель, во время таких бесед всегда остававшаяся слегка в стороне, завороженно и почтительно слушала. Она рассказывала о вечерах на крыше. Ближе к вечеру другие гости, среди которых набиралось десятка два европейцев, – консульские чиновники, государственные служащие и случайные путники – уходили, ведь дом Бертонов был расположен на горном склоне, и никто не хотел плутать у скал в темноте. А потом…

«Ах, как я люблю вспоминать о тех романтичных днях… Мы расстилали на крыше матрасы и раскидывали диванные подушки… Потом на крыше же готовили обед, и мы с Ричардом оставались там вместе с двумя самыми интересными людьми в Дамаске, с теми, кто не знал страха: с Абд аль-Кадиром и леди Элленборо. Она была женщиной потрясающей красоты, несмотря на то что на тот момент ей уже исполнился шестьдесят один год; высокая, властная, царственная. Настоящая дама, от макушки до пят, будто только что вышла из лондонского или парижского салона. Манеры безупречные, голос приятный. Ни разу не слышала от нее ни единого слова, за которое бы пришлось краснеть.

Мой муж считал, что леди Элленборо – самая умная женщина из всех, кого ему доводилось знать. Ей все было по плечу. Леди Элленборо не просто прекрасно говорила на девяти языках, но и умела писать и читать на каждом из них. Письма она составляла великолепно; если требовалось обсудить дела, то говорила четко: ничего не утаивала и лишнего не упоминала [в отличие от самой Изабель, которая постоянно разглагольствовала и восторженно восклицала. – Прим. авт.].

Жизнь у нее была полна романтики и приключений. Я смело могу назвать ее достойной наследницей леди Эстер Стэнхоуп».

Дальше Изабель начинает объяснять, как Джейн распределяла время между городом и жизнью среди бедуинов.

«Когда мы с леди Элленборо впервые встретились в Дамаске, она вела полуевропейский образ жизни. Глаза подводила кайалом, а дом у нее был на удивление неопрятным. Но в остальном – ничего экстраординарного, – твердо заявляет миссис Бертон. – В племени мужа ее почитали как королеву. Она носила голубое одеяние, длинные волосы заплетала в две косы, которые почти достигали земли, доила верблюдов, обхаживала мужа: готовила ему, приносила воду, чтобы омыл руки и лицо, опускалась на пол, чтобы помыть ему ноги, подавала ему кофе, шербет, наргиле, а пока он ел, стояла подле него и прислуживала, причем делала это все с радостью и гордостью. [Миссис Бертон одобряла такой подход, ведь и сама была покорной беззаветно влюбленной женой. – Прим. авт.] В восточных одеяниях леди Элленборо выглядела волшебно. Увидь ее кто на базаре, то не дал бы ей больше тридцати четырех лет».

Во время жизни по-бедуински Джейн в основном носила простые синие одежды, но, судя по всему, время от времени позволяла себе помодничать. В ее завещании упоминаются роскошные восточные вещицы: «Мои арабские наряды, пояс, золотые и серебряные украшения, позолоченный убор, нагрудное украшение, уздечка, расшитая кораллом, заколка с цветными бриллиантами…» Была ли та заколка европейской – наследием из жизни, когда мода значила для Джейн куда больше, чем сейчас? Или она представляла собой россыпь ярких камней на тонкой проволоке, какие итальянские мастера продавали для торговцев на тунисских рынках?

Мне нравится представлять, что моя героиня была увешана трофеями из разных эпох своей жизни. Что в ее наряде побрякушки, подаренные прошлыми любовниками, сочетались с традиционными роскошными украшениями ее нового племени, а выглядела она словно воплощение арабских фантазий, полных гарцующих лошадей, громового стука копыт и пугающих выстрелов. Что она сохранила ту же царственную грацию, которой когда-то восхищались салоны Лондона, Парижа, Мюнхена, Афин… Всех тех мест, где Джейн делала привалы по пути к мечте.

Достопочтенная Джейн Дигби аль-Мизраб (так ее называли после того, как в 1859 году ее братья и сестры добились, чтобы отцовский титул барона перешел по наследству) встречалась со всеми видными англичанами, посещавшими Дамаск, хотя нет свидетельств о том, чтобы она принимала двух самых интересных из них – Уильяма Даути и Уильяма Ханта.

Прерафаэлит прибыл в Сирию в 1854 году, намереваясь, как он сам выразился, выяснить, как выглядит Христос. Два года художник путешествовал, зарисовывая библейские типажи и сцены. Даути – говоривший на чосеровском английском исследователь, у которого на уме были лишь всякие ископаемые, – поселился в глубинах арабского района Дамаска в 1875–1876 годах. Мужчина изучал язык, готовясь к экспедиции по арабскому миру.

Таких гостей Джейн Дигби аль-Мизраб и ее супруг всегда принимали с теплотой. А вот тех, кто приходил поглазеть на мою героиню, будто это некая местная достопримечательность, холодно отвергали. «Когда-то великая красавица, все четыре супруга которой до сих пор были живы, а теперь – замужем за каким-то черным», – думали подобные персонажи.

Любой, кого порекомендовали друзья, тут же приглашался в очаровательный дом на окраине Дамаска рядом с одними из ворот города. Прекрасное жилище, как и все прошлые, отражало нрав и очарование своей владелицы. В саду красовался пруд с кувшинками, а также редкие растения и фруктовые деревья, завезенные из Англии. Оттуда же перекочевали и некоторые цветы, пестрые, как в деревенском детстве Джейн: ярко-розовые и махровые гвоздики, иберисы и колокольчики. Меджуэль мечтательно на них поглядывал. Нет, тонкости садоводства его не интересовали… Зато какое бы хорошее получилось пастбище для верблюдов!

Основное здание, пристройки и конюшни стояли крýгом, в центре которого располагался внутренний двор. Там журчал фонтан и резвились многочисленные питомцы Джейн, за которыми ухаживали верные слуги. В какой-то момент в зверинце моей героини были не только лошади, ослики, одногорбые верблюды, пеликан, персидские гончие и попугаи, но и где-то сотня кошек. И каждой полагалась своя мисочка! Неудивительно, что кормежку доверяли только Эжени: бедуины бы сочли такое занятие странным и унизительным.

Обставлен дом был на европейский манер: везде золоченая бронза, зеркала, кружево, разные безделушки, семейные фото. А одной из изюминок особняка считалась огромная великолепная восьмиугольная гостиная. Там Джейн принимала гостей и выставляла разные трофеи, которые заполучила во время путешествий. Наряд моей героини слегка вышел из моды, но парижский крой все равно оставался узнаваемым; шею ее украшало роскошное жемчужное ожерелье.

Как-то раз император Бразилии дерзнул заглянуть к Мизрабам в гости в шесть утра, но его тем не менее приняли тепло. Мужчина тут же был очарован хозяйкой дома: та сказала, что из всех монархов, которых ей доводилось знать, он самый приятный и обходительный.

* * *

Несомненно, Джейн приняла народ своего мужа и их обычаи. Изабель Бертон писала о ней, что та «больше бедуинка, чем сами бедуины». Моя героиня не просто приняла их, но и участвовала в налетах и торговалась, чтобы выбить из путешественников побольше денег за безопасный путь по территории Мизрабов. Вот что Изабель рассказывает о том, как ей с мужем удалось провести подозрительного типа, которого Джейн рекомендовала Бертонам в качестве гафира – провожатого – для экспедиции в Тадмор:

«Путешествие выдалось крайне непростым… Сначала аль-Мизрабы, племя, сопровождавшее нас, затребовало оплату в шесть тысяч франков. По пути нет никакой воды, кроме пары колодцев, о которых знают лишь бедуины. Опасностей и трудностей – не счесть, поэтому ехали мы ночью, а днем прятались. Верхом на верблюде путь занимал около десяти дней, а на коне – около восьми…

Леди Элленборо [для миссис Бертон та всегда была прежде всего единомышленницей, а не одной из Мизрабов. – Прим. авт.] помогала племени скрывать, где находятся колодцы и вымогать деньги у европейцев, которые задумали посетить Пальмиру. Мизрабам это приносило немаленькие суммы».

Бертонам очень хотелось попутешествовать, но денег на такие «излишества» у них не было. Ричард не нуждался в переводчиках, да и для него, когда-то проникшего в Мекку, экспедиция казалась неспешной прогулкой. Когда он спросил жену, готова ли она рискнуть, та, как и всегда, заверила: «Куда ты – туда и я».

Изабель отмечает, что леди Элленборо, услышав их ответ, сильно занервничала:

«Она знала, что их племя лишится кругленькой суммы. Леди Элленборо была нашей близкой подругой, а через бывшего мужа еще и приходилась мне дальней родственницей. Уверена, что, если бы это не нарушило привычного уклада, она бы встала на нашу сторону.

Леди Элленборо отговаривала нас как могла. Плакала, причитая, что мы погибнем (да и, в общем, все советовали нам составить завещание). В итоге она предложила нам в проводники одного из Мизрабов, чтобы уберег нас от бедуинских набегов и помог найти воду, если таковая была».

Именно так запомнила события миссис Бертон. Может, она просто превратно истолковала искренний порыв Джейн. А может, Изабель не ошиблась. Так или иначе, ее Ричард дал бы фору любому бедуину. Бертон часто говорил, что традиционное арабское благородство – качество вымирающее; ему на смену постепенно приходят хитрость и коварство. Если раньше путник, разделивший с племенем пищу, был в безопасности, то теперь нужда и голод все изменили.

«Бесполезно молить "Нану малихин!" ("Мы с тобой разделили соль!") – писал Бертон. – Тебе только ответят: "Соль эта не в моем животе".

Большинство этих "сыновей Антара"[133] перестали быть обходительными, предпочитая игнорировать или высмеивать традиции предков. Есть среди них подлецы, которые правой рукой протянут тебе чашу, а левой – вонзят в спину нож».

Но вернемся к Бертонам. Несмотря ни на что, они решили отправится в путь и прихватить с собой проводника, которого посоветовала Джейн. Однако для надежности чета взяла с собой еще и семнадцать верблюдов, груженых водой, оделась по-арабски и вооружилась до зубов. В конвой вошли несколько конюхов, кавассы, всадники-разведчики, а также Мухаммед Агха, преданный Ричарду охранник-афганец.

Вся эта кавалькада выехала с большой помпой, но и с неменьшей осторожностью. Спали путники в одежде, держа при себе револьверы. Ночью мужчины поочередно дежурили; более того, с верблюжьих упряжей сняли колокольчики, и поэтому с наступлением темноты в лагере воцарялась мертвая тишина. Где-то спустя сутки в дороге Изабель отметила в дневнике, что ей показалось, будто «на лице Мизраба застыло странное насмешливое выражение». Она обсудила наблюдение с мужем, и Бертоны решили: проводник заманит их в засаду.

Ричард подозвал к себе Мухаммеда и что-то приказал ему на фарси. Афганец тут же ринулся выполнять поручение. Изабель вспоминает: каждый раз, когда Ричард приказывал ему кого-то позвать, Мухаммед восклицал: «Клянусь Аллахом, ваше превосходительство, даже если он в аду, я его достану!»

У бедуина отобрали коня и оружие, а потом усадили на вьючного мула.

«Мы относились к нему с абсолютным почтением, делились всем, что было в лагере, но его денно и нощно стерегли два охранника на конях, а потому гафир оказался беспомощен.

Мы прекрасно понимали, что бедуин, останься при нем его племенной скакун, постоянно бы петлял и вырывался вперед, притворяясь, будто ищет колодец, а на самом деле подозвал бы соплеменников, чтобы те взяли нас в заложники. Проводник уговорил бы налетчиков относиться к нам с уважением, а потом те потребовали бы выкуп, доказав, что ехать в Пальмиру без сопровождающих, каждому из которых нужно платить по шесть тысяч франков, – безумство. Ну а затем Форин-офис высказал бы свое недовольство, а потом и вовсе, возможно, отозвал бы консула за безрассудное поведение.

Когда вблизи появлялись кочевники, мы сажали Мизраба так, чтобы он был заметен и все видели, что у нас есть проводник; однако шевельнуться или подать знак он не мог».

Джейн, наверное, заклокотала от гнева, когда услышала, как обошлись с ее обожаемым соплеменником. Или же она втайне обрадовалась, что бедуинам преподали урок, да притом безболезненный, но полезный?

Мы не знаем, пыталась ли она бороться с бедуинской любовью к насилию, как и о том, пробовала ли Джейн обратить кого-нибудь из них в христианство. Моя героиня жила с кочевниками, принимала их обычаи (она не отказывалась лишь от нескольких собственных заповедей) и, судя по всему, никогда не пыталась проповедовать. И потом, раз горячо любимый, благородный, отважный, независимый Меджуэль никогда не посягал на состояние Джейн, негоже было критиковать его за то, что тот зарабатывает на жизнь привычным для его народа способом.

Нет, скорее всего, моя героиня куда больше симпатизировала бедуинам, нежели Бертонам. Однако она хранила вежливое молчание, оплакивала их безрассудное путешествие к неведомым опасностям, а когда чета вернулась, встретила их с облегчением. Судьба уберегла Бертонов! Иншаллах! На все Божья воля.

* * *

1872 год был богат не только на приключения, но и на комические истории. В то время межплеменная вражда вспыхнула с новой силой. Мизрабы объединились с Саба против заклятых врагов – рода Рувалла. Поводом для конфликта стали жизненно необходимые в пустыне пастбища, а также торговые сделки. После череды интриг и тайного сговора с турецкими чиновниками (которые специально стравливали арабские племена между собой) Рувалла вызвали Саба на битву. Мизрабы присоединились, но потерпели неудачу и потеряли в стычке множество людей и скота. Стоянки племени разграбили.

Джейн бросилась в самую гущу сражения к любимому. Саба тем временем зализывали раны, а вскоре перегруппировались и пошли в нападение. Разразилась жестокая битва, и в этот раз Рувалла разгромили близ Джабула. Бой был таким жарким, что о нем прознала вся Сирия. Но Мизрабы потеряли столько людей, что прошел слух: жена вождя, Амм-аль-лебен, погибла. Ни о Джейн, ни о Меджуэле не было никаких вестей. Тогда сплетни начали множиться, и моя героиня стала в Леванте столь же легендарной, как и когда-то в Европе.

И при жизни, и после смерти Джейн оказывалась на передовицах. Теперь газеты принялись копаться в старом грязном белье, соревнуясь в том, кто найдет наиболее пикантные подробности. В каждом некрологе излагалась примерно одна и та же история, правда, приправленная сомнительными фактами. Одна заметка начиналась дерзко: «Ушла из жизни благородная леди, которая так любила выходить замуж, что это стало пагубной привычкой…» Автор сего произведения утверждал, что только в Италии у Джейн было шесть мужей, добавляя: «Седьмым ее супругом стал граф Феотоки, с которым она сочеталась браком в Афинах. Впрочем, и этот мужчина не смог удержать ее надолго…» – и всё в таком духе. Девятый муж, по мнению автора, был погонщиком верблюдов, отошедшим в мир иной раньше Джейн.

Но этот рассказ был хотя бы слегка правдоподобнее, чем заметка в «Генеалогическом справочнике Бёрка». В одном из его изданий первый и второй супруги моей героини описывались верно, а затем начиналось форменное безобразие: «В третий раз она сочеталась браком с генералом шейхом Меджуэлем, служившим в греческой армии, а четвертым – с Меджуэлем, джентльменом с Востока». Бёрк запутался в хитросплетениях личной жизни моей героини: с таким за время своей карьеры он еще не сталкивался.

Британская, французская и немецкая пресса продолжали исторгать из себя некрологи, и каждый автор пытался перещеголять коллег, придумав самое красочное преувеличение. Родственники Джейн были в ужасе. Рассуждения о сексе преследовали ее даже в могиле.

Но клевете не позволили восторжествовать. Изабель, покинувшая Дамаск после позорного увольнения мужа, не забыла о том, как ее восхищала леди Элленборо. В памяти миссис Бертон сохранились те волшебные вечера на крыше дома в Салахийе. С характерной прытью Изабель бросилась защищать доброе имя погибшей подруги. В The Times, а также самые разные желтые европейские газетенки полетели многостраничные письма с контраргументами и словами поддержки.

Намерения Изабель имела благие, но вот ошибалась не реже остальных критиков Джейн. Легким росчерком пера она опровергла все домыслы о «неподобающей жизни» подруги. Рассказав о многочисленных добродетелях леди Элленборо, Изабель сообщила, что та регулярно ходила в протестантскую церковь «а порой, по воскресеньям – даже дважды в день». Объявив, что Джейн вела себя, как подобает приличной христианке и англичанке, миссис Бертон продолжает с нарастающим энтузиазмом: «Она совершила всего одну-единственную ошибку, но кто знает, может, вина лежала не на ней?» И приправляет это великодушным: «Проступок этот она искупила пятнадцатью годами благих дел и покаяния».

Вот так Изабель, заклеймив князя Шварценберга «единственной ошибкой» Джейн, проигнорировала все остальные «прегрешения». А дальше верная подруга заявила, что у нее в распоряжении есть записи, продиктованные самой леди Элленборо, которая желала, чтобы мисс Бертон издала ее биографию.

Но Джейн не умерла. Когда она и Меджуэль с триумфом вернулись в Дамаск, ей выпало сомнительное удовольствие читать собственные некрологи, а больше всего ее, похоже, разозлили слова Изабель. Джейн отправила категоричные опровержения во все газеты: она не умерла; мужей у нее было не девять; ни о какой биографии речи не шло.

Леди Элленборо и миссис Бертон обменялись колкими письмами. Джейн злопамятностью не отличалась, и ее больше волновала жизнь, чем смерть, поэтому история с некрологом вскоре забылась. А вот Изабель наверняка долго отходила от обиды. Ей же просто хотелось помочь!

Джейн стала бабушкой. Но она никогда не была чуткой матерью (разве что для Леонидаса, которого до сих пор оплакивала). Дети, рожденные от Шварценберга, не особо ее волновали. Не тосковала она и по Феннингенам, Берте и Гериберту, которых бросила ради Феотоки. Поэтому внуки ее интересовали и трогали куда меньше, чем дела племени.

С детьми от Феннингена она никогда не виделась, но переписывалась. С Бертой была беда: рассудок у нее не всегда сохранял ясность, и в итоге ее поместили в психиатрическую лечебницу. «Ах, бедняжка», – писала в дневнике ее мать, искренне расстроившись, и корила себя за то, что не присутствовала в жизни дочери. Уцелел бы рассудок Берты, останься Джейн с ней? Нет, слишком уж сентиментальная идея. А Джейн, несмотря на всю свою романтичность, сентиментальностью не отличалась.

Когда моя героиня покинула Берту, та была младенцем, а потом так с ней и не встретилась. Девочку в любви и достатке воспитал барон, но от помутнения рассудка бедняжку это не уберегло.

А вот Гериберт – другое дело. У него все было хорошо, и, хотя он так и не встретился с матерью, поддерживал с ней теплые отношения. Гериберт послал Джейн свое фото, и та дорожила карточкой; а когда сын отправил друга, графа Луи Ароко-Валлей, передать ей привет, пришла в восторг.

Легко представить, как Гериберт убеждает приятеля повидаться со своей удивительной родительницей: «А еще загляни-ка к маме. Представляешь, она там живет». Но знал ли граф, на что соглашается? Вот он, студент из Гейдельберга, путешествует по Святой Земле, прибывает в Сирию и цепенеет от удивления: там его встречает отряд диких вопящих Мизрабов, готовых провести его через долины Дамаска к жене вождя – матери Гериберта.

Все племя с гордостью подчинялось супруге шейха. И днем, и ночью они приходили к ней за советом и помощью. Иногда, если случалось что-то особо волнующее или неприятное, на дамасский дом налетала целая орда бедуинов, которые разбредались по особняку, отправляли верблюдов пить из фонтана, разбивали лагерь в очаровательном саду Джейн, а иногда даже ночевали на лестнице.

Гости были людьми Меджуэля, а потому моя героиня ни капли не возражала. Она спокойно устраивалась в восьмиугольной гостиной, вышивала или обсуждала проекты раскопок с археологами. Те обращались к ней, поскольку Джейн считалась одним из главных экспертов по сирийским руинам. Когда в 1859 году в страну приехал Карл Хааг, баварский художник, она отправлялась рисовать вместе с ним, а Меджуэль с соплеменниками провожали их к отдаленным живописным уголкам.

Представьте: вот перед нами Хааг – известный творец, чьи полотна украшали множество лондонских домов, слегка напыщенный любимец королевы Виктории и принца-консорта. С собой у художника, как и положено профессионалу, отороченный зеленым зонтик, прикрепленный к легкому переносному мольберту, стульчик и, конечно же, множество акварельных красок.

А рядом с именитым гостем – Джейн. Снаряжения у нее куда меньше, зато она привыкла к палящему восточному солнцу. Простые пейзажи своей новой родины Джейн переносит на бумагу радостно и умело. Есть в этой сцене что-то трогательное: великая авантюристка, жена арабского шейха, достопочтенная Джейн Дигби аль-Мизраб смирно сидит в пустыне и создает нежный, прозрачный акварельный рисунок, как когда-то учила ее в Холкхэм-холле Стили.

Существуют такие картины, которые для семейства не представляют никакой ценности, кроме исторической. Нет, это не образцы высокого искусства. Но в них – дыхание времени, воспоминания о месте, мгновении, случае, какие нельзя передать более рациональными методами. Такие небольшие акварельные зарисовки до сих пор можно найти на чьем-нибудь чердаке или каком-нибудь блошином рынке. В тусклых золотых рамах покоятся пейзажи: вечер над Неаполитанским заливом, швейцарские озера, ливанские кедры. Зарисовки патетичные, но вместе с тем это трогательные, интимные символы мимолетной красоты и ушедшей эпохи.

Джейн старалась запечатлеть романтичные восточные пейзажи, а между делом справлялась об общих друзьях в Лондоне и Мюнхене. В это время в тени каких-нибудь чахлых олив или руин храма сидели закутанные в бурнусы Меджуэль и его бедуины. Неподвижные, тихие, они с арабской отрешенностью смотрели вдаль, будто впитывали в себя прекрасные виды, а потом долго и серьезно их обдумывали.

Когда Джейн узнала, что Хааг писал портрет принца-консорта, то тут же попросила художника нарисовать Меджуэля. Не то чтобы она считала мужа своим консортом. Скорее, для нее он был обожаемым господином, повелителем ее сердца, а потому даже придворный живописец самой королевы казался недостойным.

«Мне уж шестьдесят два, но ни одна пылкая, полная романтизма семнадцатилетняя девица не сравнится с жаром страсти, наполняющей мое сердце», – по случаю дня рождения написала Джейн в дневнике. Этот настрой она сохранит все следующее десятилетие. Видимо, моя героиня была одной из тех счастливиц, кому природа дарует извечную молодость и привлекательность. Кажется кощунственным заявлять, будто Джейн ненасытная и наглая или что, когда она достигла возраста, в котором многие женщины теряют притягательность, она стала «покупать» любовников, пользуясь своим богатством и знатным положением. Джейн никогда не задумывалась о том, чтобы отринуть свои английские корни и превратиться в покорную арабскую жену. Видимо, мысль о том, чтобы постареть, ей в голову тоже не приходила.

В своих мемуарах лорд Редесдейл пишет, что, вспоминая о друзьях юности и Лондоне эпохи Регентства, Джейн говорила так, будто и для них время замерло. Как-то она спросила о старом приятеле, лорде Клануильяме. Ее собеседник, тогда еще звавшийся мистером Митфордом, ответил:

– Он прекрасно себя чувствует, а пару месяцев назад обставил нас всех на катке в Хайклере.

Джейн озадаченно посмотрела на собеседника.

– А с чего бы ему плохо себя чувствовать?

– Ну, ему же за семьдесят, – последовал ответ.

– Ах, батюшки! – воскликнула Джейн. – Быть того не может! Тот красавец-юноша?..

Моя героиня все еще чувствовала себя молодой, да такой и выглядела. Обожание и любовь – лучшие антидоты от старости. Судьба вела Джейн не в уютное кресло, а либо в седло, либо к ложу. Привычка эта никогда не менялась, да и жизнь моей героини стала чуть более размеренной лишь перед самой смертью.

Лорд Редесдейл упомянул, как Джейн рассказывала о многочисленных битвах за честь племени.

– Если честно, я уже одной ногой в стремени, – признала моя героиня. – Завтра утром мы отправляемся в пустыню.

Диалог этот происходил в 1871 году, когда Джейн было шестьдесят четыре. Она все так же страстно и трепетно любила Меджуэля и оставалась ему верна. Конечно, ходили слухи об ухаживаниях некоего шейха Фареса, но мы не знаем, правдивы ли они.

А что насчет Меджуэля? Был ли он так же верен Джейн, как она ему? Несомненно, он глубоко любил супругу и ни с какими «Саблами» моей героине сталкиваться не приходилось. Ни явных любовниц, ни второй жены, о которой бы все знали, он не завел – как и требовало соглашение, которое когда-то заключили супруги. Судя по дневникам Джейн, аль-Мизраб был и прекрасным мужем, и пылким любовником. Однако мою героиню изводили неутихающие слухи о том, что где-то в пустыне у Меджуэля есть другая. Годами она ревновала его к собственной невестке – Уаджит, вдове Шебиба, к которой, поговаривали, шейх испытывал далеко не родственные чувства.

А теперь перенесемся на несколько лет назад, к еще одной размолвке. Произошла она оттого, что Джейн решила защитить христиан во время резни 1859 года. Тогда Сирия переживала напасть за напастью: небывало снежная зима, неурожай, голод и нарастающее народное недовольство. А потом мусульмане и христиане схлестнулись друг с другом.

В мае в Бейруте друзы почти полностью уничтожили всех христиан, и по стране поползли волны ужаса. В июле они затопили Дамаск, где жестокость была сравнима разве что с восстанием сипаев в Индии. Курды и друзы устраивали пожары, «выкуривая» христиан на улицу, а потом резали, насиловали и расчленяли «неверных». Кучи тел гнили в канавах, становясь пищей для бездомных псов, – зрелище, леденящее кровь.

Все, кто мог сбежать, так и поступили, однако Абд аль-Кадир и Джейн Дигби аль-Мизраб остались, чтобы помочь. Прославленный генерал бросился в гущу озверевшей толпы, взывая к их разуму. Когда он понял, что все безуспешно, то организовал в своем доме убежище для христиан (если у тех получалось туда добраться). Джейн, находившаяся тогда у себя дома, в арабском районе, услышала, как вокруг разгорается бой. Она, христианка, вышедшая замуж за мусульманина, да к тому же довольно известная, оказалась в опасности. Меджуэль и другие бедуины укрепили дом, превратив его в настоящий форт.

Тем временем в городе бушевали пожары, и языки пламени лизали здания заморских консульств. Кое-кто из дипломатов и их подчиненных успел сбежать, некоторые получили ранения, а иных и вовсе убили. И почти никто из них не пытался объединяться с товарищами по несчастью. Вместе у них был бы шанс выжить.

Смелость проявил только один консул, греческий. Он залез на крышу своего дома, прихватив с собой ружье и бутылку ракии. Из такого снайперского гнезда было легко отстреливать мусульман, дерзнувших подойти слишком близко. Вскоре у порога лежала целая куча трупов, и толпа, испугавшись, отступила. Но даже такая отвага была неспособна остановить охватившие город беспорядки.

Город превратился в настоящую душегубку: пекло сирийского июля, жар огня, объявшего здания, трупный смрад, сотрясающие воздух крики и стоны умирающих. Дамаск, златой град, второй рай, обернулся адом с полотен Иеронима Босха.

Тем не менее Джейн Дигби аль-Мизраб покинула безопасный дом и в полном одиночестве отправилась на улицы, чтобы, как и Абд аль-Кадир, попытаться прекратить кровопролитие. Как и генерал, она потерпела неудачу, но это не остановило женщину. Ни Джейн, ни ее дом никто не тронул. Чем не знак арабского уважения? Но она публично признала, что исповедует христианство, и постоянно об этом напоминала. Джейн была не из тех, кто идет на хитрости или соглашается на полумеры. Даже ее любовь к Меджуэлю и арабам временно отступила на второй план. В зрелом возрасте религия стала важной частью личности Джейн, и моя героиня не скрывала свою веру, как когда-то не скрывала свою влюбленность в Шварценберга.

И тогда, и сейчас леди Элленборо не хватило такта. Но что поделать? Джейн и помыслить не могла о том, чтобы любить или молиться тайком. Судя по всему, у Меджуэля было на этот счет свое мнение, причем решительно не совпадавшее с мнением супруги. Отношения между парой охладели, и шейх вернулся в пустыню, оставив Джейн одну.

Хотя одинока моя героиня не была. Даже после резни, после того как Джейн заклеймили женщиной, предавшей мужа-мусульманина, – неверной, – произошла история, достойная оперы-буффа. Шейх Фарес возобновил ухаживания с такой изощренной настойчивостью, что для моей героини, оставшейся в Дамаске без поддержки Мизрабов и английских чиновников, это оказалось тяжким испытанием. Британцы не могли помочь Джейн, поскольку та, выйдя замуж за араба и поселившись в Сирии, перешла в подданство Турции. Этот факт она не принимала так же, как и собственный почтенный возраст.

У Фареса был высокий статус, и он владел огромными территориями, поэтому очаровательную жену Меджуэля, вне всяких сомнений, возжелал искренне, а не из-за денег. Да, состояние Джейн, как цинично подметил Ричард Бертон, стало для нее «паспортом в пустыню», но оно не волновало ни неспособного на расчет бессребреника аль-Мизраба, ни Фареса, который обладал такими богатствами, что деньги его не заботили. Даже в зрелом возрасте и в чужих краях моя героиня продолжила очаровывать мужчин. Что, кстати, разрушает миф о том, будто арабы (в отличие от китайцев) падки исключительно на молоденьких девушек. Или, возможно, и тут для Джейн закон был не писан.

* * *

Моя героиня проделала долгий эмоциональный и чувственный путь: сначала наивная кокетливая девушка, потом жадная до внимания молодая жена, а затем изменница, поддавшаяся сладостному искушению. После этого дороги назад не было. Есть в мире суфражистки, женщины, борющиеся за равные права с мужчинами, а есть те, кто всю жизнь только и жалуются, что они – «слабый пол», пытаются бунтовать, протестовать, состязаться в самых разных областях с «полом сильным». Джейн не принадлежала ни к первому сорту, ни ко второму. Ей никогда не приходилось сражаться за равноправие, ведь оно давалось ей само собой. Моя героиня о таком даже не задумывалась, ведь она, амазонка, родилась равной мужчинам. Или, выражаясь современным языком, безбашенной.

Джейн была женственной до кончиков ногтей, красивой, хрупкой, но неслась по жизни, не ведая ни социальных, ни моральных преград. И если в чем-то она и уступала мужчинам, так это в том, что любят они не так жарко, а выдыхаются быстрее. Еще в молодости она поразила Бальзака своим пылом. Единственное дошедшее до нас, что называется, из первых рук, свидетельство – гротескный двойник Джейн в «Лилии долины». Именно гротескный, ведь автор специально преувеличенно подчеркивал страстную натуру леди Арабеллы, чтобы на ее фоне бедная, чопорная мадам де Морсоф казалась ангелом.

Вот что Бальзак писал о своей любовнице:

«Леди Арабелла, как демон, взлетевший на купол храма, захотела раскрыть передо мной самые пышные чертоги своего пламенного царства… Она была владычицей тела».

Мадам де Морсоф, конечно же, он называл «супругой души». Роль не самая завидная.

Кто-то может возразить, что, когда Джейн встретила Меджуэля, ей было уже за сорок, а значит, и аппетиты ее поумерились, и красота поблекла. Но моя героиня любила своего шейха как никого другого. В браке с ним она, кажется, была счастливее, чем во всех остальных. Может, за время своих странствий Джейн пресытилась бледными западными мужчинками, неспособными утолить ее жажду, и ее бы устроила только легендарная пылкость арабских любовников.

И все же страстный союз моей героини с Меджуэлем продлился двадцать пять лет, не превращаясь в домашнюю рутину. А ведь Джейн было почти пятьдесят, когда она стала женой аль-Мизраба. Удивительная женщина во всех отношениях!

Красота Джейн, так полюбившаяся европейцам, должно быть, глубоко поражала арабов, привыкших к смуглой «однотонности» во внешности своих женщин. Облик же леди Элленборо отличался очаровательными контрастами: молочная кожа, золотые волосы, синие глаза; мягкий голос, обманчивая юность, неувядающая бодрость и сила духа. Все в Джейн было завораживающим, иным. Каждый мужчина, познакомившийся с ней в Сирии, от местных миссионеров до самого императора Бразилии Педру II, становился жертвой ее искреннего, неподвластного времени обаяния. Оно пережило все превратности судьбы, все скандалы и теперь окрашивало жизнь моей героини теплом даже на закате ее дней. На Востоке, как известно, сумерек не бывает.

Но, как выражался Йейтс, «гуляют годы по земле, как бычье стадо»… Из Европы приходили весточки, и все – о чьей-нибудь смерти. Теперь почти никого из современников Джейн не осталось в живых. Ну а та в свои семьдесят четыре начала уставать от бедуинской жизни: в шатрах было слишком неуютно, а долгие поездки верхом выматывали. За несколько месяцев до смерти моя героиня решила остаться в Дамаске, пока ее кони нетерпеливо били копытами, томясь в стойле. Меджуэль ездил в пустыню и обратно один, и для Джейн это было сущей пыткой.

Чуть раньше Джейн все же на мгновение превратилась в реалистку: купила себе место на протестантском кладбище. Возможно, она понимала, что Мизрабы, как и остальные арабы, относились к телам усопших совсем не так, как христиане: для них это просто сверток, от которого нужно поскорее избавиться да забыть. Возможно, она с ужасом представляла неглубокую могилу в пустыне, саван – вместо гроба, и кружащих вокруг захоронения шакалов. А потому решила упокоиться среди христиан.

Летом 1881 года на Дамаск обрушилась холера. Большинство европейцев перебралось на холмы, однако Джейн и Меджуэль остались в своем прекрасном семейном гнездышке с фонтаном, садом, зверинцем… Вот только не было здесь Эжени, готовой в нужный момент разложить еду по сотне мисок. Судьба француженки остается для нас загадкой. Возможно, Эжени умерла или просто устала выполнять все прихоти госпожи и вернулась на родину. Как бы то ни было, верная спутница и подруга пропала.

Финал наступил внезапно. 11 августа Джейн слегла с дизентерией и умерла. Меджуэль в то время оставался рядом с супругой. Он, почти тридцать лет воплощавший для Джейн яркую, романтичную, лихую, прекрасную жизнь на Востоке, которая стала для моей героини настоящим спасением. Он, рядом с которым (тут я позаимствую великолепные слова Ричарда Бертона) «поэзия жизни никогда не скатывалась в прозу».

И при жизни, и после смерти Джейн Меджуэль дарил супруге полные волнения и драматизма моменты. Всё как она любила.

Траурная процессия торжественно и медленно, словно жук-могильщик, ползла к протестантскому кладбищу. А вот бедуинскому сердцу не было покоя. Жуткое уныние, с которым христиане провожали мертвых, ужаснуло Меджуэля. Он выскочил из повозки, напугав парочку скорбящих, и кинулся наутек – только пятки сверкали.

Кортеж, хоть и опешил, но продолжил свой путь. И вот, церемония прощания подходила к концу: с уст пастора уже сорвались величавые финальные слова, как вдруг совсем рядом загрохотали копыта. Меджуэль вернулся, да не один, а верхом на любимой вороной кобыле Джейн. Прах к праху, дух к духу… Муж-бедуин и арабская лошадь провожали мою героиню в последний путь.

Поэзия жизни Джейн Дигби никогда не скатывалась в прозу.