1

Она с самого начала знала чего хочет, а потому упорно двигалась к цели, будто локомотив. Никаких сомнений и сожалений. Она устремилась на Восток, едва заприметила Ричарда Бертона. Он, смуглый, с арабскими чертами лица и глазами хищной пантеры, стал для нее путеводной звездой, воплощением всех ее сокровенных желаний, Востоком в человеческом обличье.

Бертон был одним из величайших путешественников своего времени, непревзойденным исследователем Востока, по праву носившим зеленую чалму хаджи[4]. Ричард был единственным европейцем, помимо Буркхардта, которому удалось совершить паломничество в Мекку, увидеть ее святыни глазами мусульманина и воочию узреть то, что больше никто из неверных не видел. Избранник Изабель знал множество редких восточных диалектов и говорил на двадцати восьми языках (злопыхатели едко подмечали, что один из них – порнографический), но родным считал арабский. Каждое его путешествие на Восток становилось сенсацией в Англии, ведь в то время дешевые морские туры, которые позже сделает популярными Томас Кук, еще не появились.

Изабель с юности зачитывалась книгами Бертона и следила за каждым моментом его легендарных экспедиций. Когда же она наконец с ним познакомилась, он стал для нее олицетворением далеких стран ее мечты. «Хочу быть в его жизни каждый день и каждую ночь, – написала Изабель матери, которая отказывалась благословить этот союз даже спустя десять лет, полных страстных томлений дочери. А потом продолжила: – Если бы только я была мужчиной, я бы стала Ричардом Бертоном! Но я женщина, а потому стану его женой». Она жаждала быть возле него и в жизни, и после смерти.

Ричард и Изабель в любом веке показались бы странной парой, но в глазах современников выглядели особенно эксцентрично. И все же большинство из них видели, что влюбленные не могут друг без друга – несмотря на вялые попытки Бертона доказать обратное. Супруги были половинками целого, «одной душой в двух телах», и, согласно предсказанию цыганки Хагар, не разлучались надолго ни в жизни, ни в смерти.

Бертон, потрясший викторианскую Англию сочинениями о Востоке с нотками фрейдизма (хоть и писал их до Фрейда), циник с умом, в котором сухие факты сплетались с неясным мистицизмом, упорно утверждал, что с точки зрения психологии он – близнец, утративший пару, а Изабель – тот самый утерянный фрагмент, которого ему недоставало. Всю жизнь их связывала череда поразительных, то ли предначертанных, то ли случайных событий. Видения во сне и наяву, телепатические беседы, предчувствия и странные совпадения прекрасно вплетались в паутину из нитей судьбы и молитв, которую искусно создавала Изабель.

Она была ревностной католичкой, но притом суеверной, а в зрелые годы увлеклась парапсихологией. Все это, как и убеждение, что у ее любимых животных есть душа, навлекло на нее осуждение церкви. Зато мусульманские догматы приносили Изабель утешение: в раю Мухаммеда было место для девяти животных.

Бертон же открыто заявлял, что он агностик, но суеверия и мистицизм время от времени подталкивали его то к суфизму (среди суфиев Ричард имел ранг мастера), то к искаженной версии католицизма. Единственное, что оставалось неизменным, была его собственная вера (и, возможно, любовь к Изабель).

Бертону доставляло удовольствие высмеивать лицемерие любых религий, какими бы популярными или, напротив, малоизвестными они ни были. Он одинаково недолюбливал и показные проявления духовности, и ханжество. Неудивительно, что большинство современников считало его самодовольным иконоборцем. Однако при этом Ричард был способен и на глубокие переживания: Изабель писала в дневниках, что ее возлюбленный рыдал в те редкие моменты, когда приходил на мессы. А когда у нее умер брат, Бертон дал ей пять фунтов, чтобы заказать литургию по усопшему. Хотя это утверждение Изабель, как и многие другие, можно интерпретировать двояко. Ее стремление обратить других в свою веру было велико, поэтому не исключено, что тогда Бертон просто оплатил собственное спокойствие. Однако такую теорию выдвинул бы циник – не я.

Чем больше я писала об этой странной паре, тем отчетливее видела их трагичное величие. Он был пустынным орлом, заточенным в клетке. Крылья ему подрéзала в основном его собственная бестактная прямота – упрямое стремление и словом, и делом следовать девизу «Честь, а не почести». Эти слова настолько впечатлили генерала Гордона, что в переписке с Бертоном военный всегда использовал их в качестве эпиграфа. В публичной жизни Бертон почти всегда стремился к хорошему, но вот методы выбирал неверные – фатальная противоположность более распространенным случаям, когда цель выбирают скверную, а путь к ней – всеми одобряемый.

Что же касается Изабель, то она не была ни мелочной, ни подлой. Правда, она частенько доводила кого-нибудь до белого каления, но сквозь ворох мемуаров, писем и дневников проглядывает прекрасная женщина – да, с тяжелым характером, но при этом любящая, преданная, храбрая и щедрая да еще и с чувством юмора (которое, однако, напрочь ей отказывало, едва речь заходила о Ричарде – его Изабель называла своим земным богом и повелителем).

Оба супруга были фигурами трагикомическими. Они подарили друг другу великое счастье, но при этом их союз был обречен на финал, достойный древнегреческой трагедии. Изабель, любившая мужа со всепоглощающей жадностью, фактически уничтожила его, а он, одомашненный и скованный привязанностью к жене, позволил ей сделать это, чем окончательно добил себя.

Их отношения – зеркало эпохи, в которой Запад подавлял Восток. Изабель вела себя с возлюбленным так же, как Англия – с далекими диковинными странами. Она его колонизировала. Если Бертон был воплощением Востока, то Изабель играла роль Запада-надзирателя: окультуривала, облагораживала, возвышала, защищала, подавляла… А когда она сожгла дневники мужа, это стало ее триумфом – победой над его попыткой обрести независимость хотя бы после смерти, последним проявлением власти в собственной империи. Во время правления королевы Виктории в доме Бертонов произошло завоевание не менее славное, чем заморские победы Англии, – просто более интимное.

Если вам покажется, что, повествуя об Изабель Бертон, я слишком много внимания уделяю ее мужу, вспомните, что Ричард был ее вселенной, их судьбы в буквальном смысле переплелись друг с другом. Все его поступки и мысли отпечатывались в жизни и характере Изабель. То, что началось как страстное девичье увлечение, переросло в любовь и постепенно превратилось в столь тесное слияние, что отделить Бертонов друг от друга стало невозможно. Писать о них поодиночке бессмысленно. То, чего эта викторианская дама не могла достичь сама, она получила опосредованно: благодаря любви испытала все приключения, мечты и стремления мужа, поборола его неудачи, ведь в глазах женщины возлюбленный не способен потерпеть поражение.

Как говорил один французский писатель, достаточно просто любить мужчину, чтобы он ради тебя добился всего, чего не смог раньше; чтобы выполнил предназначение, которое без тебя выполнить было невозможно. Изабель дышала супругом. Свою беззаветную преданность она увековечила, выбрав эпитафию для своего надгробия, которое установили подле могилы Ричарда в диковинном мраморном шатре на кладбище Мортлейк. «…Изабель, его жена», – гласит надпись. Этого было достаточно. Венца прекраснее просто и быть не могло.

* * *

Изабель Арунделл родилась в Лондоне 20 марта 1831 года в доме номер четыре по улице Грейт-Камберленд-плейс. На соседней Оксфорд-стрит пока еще не появились многочисленные магазины, которые чуть позже принесут столько беспокойства местным жителям. Это был спокойный и элегантный жилой квартал. Он прекрасно подходил семейству Арунделлов, которые пусть и не могли похвастать богатством, все же принадлежали к числу некогда влиятельных аристократов-католиков, чей род уходил корнями к эпохе Вильгельма Завоевателя. Даже когда Арунделлы сражались за место под солнцем, они всегда помнили о Риме. На протяжении веков они были придворными лакеями, политиками, патриотами, но прежде всего – католиками.

Отцу Изабель, Генри, не досталось владений, которые могли бы его прокормить, а потому он занялся торговлей. Дела он вел в городе, в собственной винной лавке, а досуг проводил в крыле замка Уордур, которое растущей семье предоставил богатый кузен и крестный Изабель – лорд Арунделл.

Детство маленькой мисс Арунделл было жизнерадостно невинным, наполненным простыми сельскими развлечениями. Она наблюдала за птичьими гнездами, скакала вслед за борзыми верхом на пухленьком пони и временами навещала захворавших крестьян, надевая плащ точь-в-точь как у Красной Шапочки и нося с собой корзинку со сладостями. Она помогала устраивать рождественские гуляния, раздавала селянам одежду из знаменитой викторианской фланели, которая по непонятной причине весьма ценилась, гладила собачек, овечек и других милых зверушек, возилась с младшими братьями и сестрами в июньском сене и наслаждалась сдержанным английским солнышком.

В Лондоне ее ждали более светские забавы: прогулки по парку в семейном экипаже с кучером и лакеями, облаченными в темно-зеленые с золотым ливреи; забавы в детской на пятом этаже лондонского дома – там сквозь щели в ставнях можно было подсматривать за обходящим улицы фонарщиком; игры у камина, где на решетке можно было вкусно поджарить булочку; беготня вверх и вниз по лестничным пролетам, по которым постоянно сновали туда-сюда три няни, таскавшие в дом продукты, уголь и горячую воду. Заправляла всем грозная старая гувернантка. Ежедневно в шесть вечера она облачала своих подопечных в накрахмаленные одежки, а потом отправляла в гостиную на своеобразную церемонию общения с родителями.

За несколько лет до того, как Изабель с сестрами дебютировали в высшем обществе Лондона (светский сезон был традиционным брачным рынком, на который родители с волнением выставляли своих дочерей), Арунделлы решили стратегически отступить из столицы, чтобы накопить необходимые ресурсы. Семейство уехало в Эссекс, и в своих мемуарах Изабель с ностальгией вспоминает очаровательный особняк Фарзи – старинный дом без лишних изысков, который стал ей по-настоящему родным.

В тех краях она была предоставлена сама себе – как на лесных тропках, так и в библиотеке. Именно в Фарзи она впервые услышала манящий зов Востока. Гуляя по окрестностям, Изабель наткнулась на цыганские стоянки и, впечатленная смуглыми свободными рóма, проводила с ними дни напролет. В библиотеке девушка обнаружила «Танкред»[5] Дизраэли, и этот диковинный восточный роман стал ее спутником по жизни, настольной книгой, которая вместе с томиком Библии кочевала с ней повсюду – даже в пустыне, спрятанная в седельной сумке.

«Я знала "Танкред" наизусть, поэтому, когда прибыла в Ливан… когда оказывалась в лагере бедуинов или в крепостях маронитов[6] и друзов[7]… меня ничто не удивляло…»

Изабель вошла в период «трудного возраста», а потому располнела, стала упрямой и скрытной. «Мне нравилось прятаться в своем укрытии и часами предаваться угрюмым мыслям», – вспоминала она. В дневнике она писала о безнадежной тоске по «всему цыганскому, бедуинско-арабскому, восточному и мистическому и особенно по вольной жизни, свободной от любых условностей».

Бедная матушка Изабель! Ее начали терзать дурные предчувствия по поводу первого появления дочери в высшем свете. Достойно дебютировать было очень важно, ведь второй сезон не только повлек бы дополнительные расходы, но и снизил бы, так сказать, начальную цену «товара». Миссис Арунделл рассуждала о перспективах дочери именно в таких выражениях – словно речь шла о племенной кобыле.

Мистер Арунделл был мужчиной беспечным: охота на лис интересовала его куда больше, чем дебют дочери, поэтому он не стал утруждать себя и переложил все заботы на благородных родственников, а именно на графиню Норфолк.

Первый светский сезон Изабель прошел блестяще. Она дебютировала на альмак-балах[8] и приглянулась многим молодым холостякам, оценившим как ее красоту, так и происхождение. Изабель была статной блондинкой с прекрасной фигурой, а еще принадлежала к роду Арунделлов – это сглаживало то жуткое обстоятельство, что приданого у нее не было. Изабель осыпали комплиментами, которые она принимала с равнодушием. Зря мать и тетушки убеждали, угрожали и умоляли ее проявить интерес хоть к кому-нибудь. Мисс Изабель (в кругу родных – Киса) вынашивала другие планы.

Среди цыган ее прозвали Дейзи, то есть «маргаритка», и она стала желанной гостьей во всех таборах, осевших в лесах и пещерах Эссекса. Одна из новых подруг Изабель, самопровозглашенная цыганская баронесса Хагар Бертон, на прощание составила ей гороскоп и записала предсказание на цыганском языке. Изабель не могла его прочитать, но дорожила этим подарком, а содержание выучила наизусть, что сильно повлияло на ее выбор жизненного пути:

«Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе Судьбой, но об этом не узнаешь. Ты столкнешься со всеми мыслимыми и немыслимыми препятствиями. Обстоятельства сложатся так, что ты сможешь воссоединиться с суженым, лишь проявив всю свою смелость, силу и ум… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим. Ты станешь подобна нам, но возвысишься над нами. Жизнь твоя будет состоять из странствий, перемен и приключений. Ты и твой суженый – одна душа в двух телах: ни жизнь, ни смерть не разлучат вас надолго. Покажи этот гороскоп мужчине, за которого соберешься замуж. – Хагар Бертон».

Однако это предсказание, пропитанное запахом костра и несшее с собой загадочный дух кочевников, живших за гранью закона, было столь же неприемлемо для золотой молодежи из лондонских салонов, сколь эта молодежь – для самой Изабель. А потому она хранила его в тайне, послушно посещала балы и оставалась равнодушна к высшему свету.

Светский сезон подошел к концу, а с ним угасли и надежды Арунделлов выдать дочь замуж с первого захода. Следовало перегруппироваться и начать готовиться к следующему году. Семейство отправилось в Булонь – прибежище для обедневших членов английского общества, среди которых встречались как представители высшего света, так и особы с сомнительной репутацией. При этом эти две категории изгоев предпочитали держаться друг от друга подальше.

В городе были как оживленные улицы, так и тихие прогулочные аллеи, но скучные и предсказуемые Арунделлы, разумеется, предпочитали унылую неспешность.

Изабель, отличавшаяся типичным английским высокомерием, свойственным девушкам ее возраста и происхождения, оказалась за границей впервые. Конечно, в ее представлении эта «заграница» не имела ничего общего с желанным легендарным Востоком, а была всего лишь примером всей остальной Западной Европы, которая находилась за пределами Англии. По мнению Изабель, любая точка на карте Европы была жуткой дырой с отвратительной кухней и толпами иностранцев. В своих дневниках мисс Арунделл отзывалась о французских домашних блюдах не иначе как о «стряпне, которую у меня на родине даже собакам постеснялись бы подать». Словом, состояние Изабель сильно отличалось от того блаженства дальних странствий, которое, несмотря на экстремальные условия, она ощутила много лет спустя, отправившись вместе с супругом в сирийскую пустыню. Ту жизнь она станет называть «святой, торжественной и сумасбродной».

В Булони Изабель, как и ее сестры, пристрастилась к курению отцовских сигар, хоть и находилась под неусыпным контролем матери. В мемуарах она писала:

«Люди постоянно спрашивали: "Почему это девочки Арунделл такие бледные? Наверное, слишком много танцуют". Увы! Как раз отсутствие таких вот невинных развлечений и толкнуло нас на скользкую дорожку».

Арунделлы провели в Булони два года. Два года экономии и праздного ожидания. Прогулок по набережной с мамой. Ненавистного вышивания в гостиных и подглядывания за щеголями, мелькавшими в магазинчиках на Гран-Рю. Изабель попадались на глаза беззаботные семьи отставных офицеров на половинном жаловании, соломенные вдовы, чьи мужья подолгу пропадали в Индии, участвуя в военных кампаниях, молодые повесы из благородных семейств… О последних Изабель с ноткой мечтательности писала: «Явно, что они проворачивают какие-то темные делишки с деньгами». Должно быть, подобная рутина душила Изабель, ведь она рвалась к «необузданной жизни за рамками всех законов» и жаждала быть не такой как все – добраться до далекого, недостижимого Востока.

Сохранять надежду ей помогал гороскоп, составленный Хагар… А пока Изабель коротала время за чтением «Танкреда», курением отцовских сигар и ведением дневника. Она запечатлела на его страницах свой идеал – образ таинственного любовника, который однажды появится, и тогда предсказание цыганки об одной душе в двух телах наконец исполнится. Изабель точно знала, чего хочет:

«Мой идеальный мужчина должен быть ростом около 180 сантиметров и не иметь ни грамма жира. Плечи и грудь у него широкие, мускулистые – он сильный, совсем как Геракл. Смуглый брюнет с высоким лбом, брови нахмурены от постоянных раздумий, глаза большие, черные, глубокие – потонуть можно, и обязательно длинные ресницы. Он и солдат, и настоящий муж. Такой привык повелевать, привык, чтобы ему повиновались… Он, так же как и я, превыше всего ценит свободу и великодушие и не приемлет предрассудков… Ему чужда суетность, ложная совестливость и чопорность – о чем бы ни шла речь. Он один из тех всемогущих мужчин, которые ведут других за собой, – гений с нравом вождя».

Вот он – романтический идеал, главный герой и защитник из любовных романов, какие были популярны до эпохи Уиды[9], образец мужественности и желанный суженый для Изабель, полной кипучей жизненной энергии.

«Только за такого я и выйду. Я лелею этот девичий миф (да, я знаю, что это миф), потому что он на самом деле о Боге. Я смотрю на звезду, которую Хагар окрестила звездой моей судьбы, на Утреннюю звезду. Где-то там, наверное, и обитает мой земной Бог, ведь кажется, что такому идеалу нет места на нашей планете, и отыскать его здесь невозможно…»

Так, поставив крест на своем будущем – к лучшему или к худшему, – Изабель вернулась в постылое настоящее. Но однажды все изменилось: в один прекрасный день, гуляя с сестрой по бастионам, Изабель встретила свою Судьбу, и что самое удивительное – сразу это поняла. Вот как она описала момент первой встречи:

«В тот день перед нами предстало видение из моих грез. Ростом 180 сантиметров, широкоплечий, стройный, мускулистый, волосы темные, черные брови четко очерчены. Лицо его было смуглым и обветренным, с правильными арабскими чертами. Густые черные усы, которые спускались почти до подбородка, обрамляли упрямо поджатые губы. Позже один умный друг написал, что у него "лоб Бога и челюсть дьявола". [Интересно, понял бы Суинберн[10], что это его Изабель как бы невзначай окрестила «умным другом»? – Прим. авт.] Но больше всего привлекал внимание пронзительный взгляд его сверкающих темных глаз с длинными ресницами. В выражении его лица было что-то дикое, гордое, но вместе с тем меланхоличное. Улыбался он так, будто делал это через силу, и почти на все смотрел с нетерпеливым презрением. Одет он был в короткое потрепанное пальто черного цвета, а толстую тяжелую трость нес на плече, будто караульный – ружье».

Сравните перечень этих колоритных черт с тем идеалом, который Изабель столь скрупулезно описала в дневнике двумя годами ранее, и вы сразу поймете, что незнакомец и правда оказался воплощением мечты. Он направился в ее сторону с мрачной грациозностью Хитклиффа[11], перед которой наша викторианская барышня, конечно же, не могла устоять.

«Он взглянул на меня так, будто за одно мгновение разглядел самую мою суть. [Подумать только! Разумеется, ни один из близоруких болванов на лондонских балах так бы не смог! – Прим. авт.] Я была совершенно очарована. Когда он чуть отошел, я повернулась к сестре и прошептала: "Он на мне женится"».

Тем смуглым демоническим незнакомцем оказался не кто иной, как Ричард Бертон. Изабель ни на минуту не сомневалась: встретились они потому, что им двоим суждено исполнить предсказание цыганки. На следующий день наши герои, конечно же, снова случайно встретились в том же месте. Конечно же, Ричард пошел вслед за девушками и, достав кусочек мела, написал на стене бастиона: «Можно с вами поговорить?» – и положил мел рядом. «Я взяла мелок, – вспоминает Изабель, – и написала в ответ: "Нет. Матушка разозлится". Мама и вправду обо всем узнала и разозлилась, и нас с сестрой принялись стеречь пуще прежнего».

Для Изабель эта встреча была сродни божественному откровению о том, что ее романтические мечтания были не напрасны. Идеальный мужчина, возлюбленный из ее грез, необузданный чужестранец из арабских краев не просто существовал – он жил, дышал с ней одним воздухом и даже заметил ее! Через неделю после судьбоносного явления Бертона произошло формальное знакомство. Изабель услышала его имя, и пророчество Хагар обрушилось на нее с новой силой: «Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе судьбой, но об этом не узнаешь… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим».

«В тот момент я больше ни о чем не могла думать, – писала Изабель. – Я посмотрела на него украдкой – и наши взгляды встретились. Глаза у него были цыганские, они смотрели отрешенно, будто сквозь меня. Он был первым человеком в моей жизни, который умел так смотреть, пусть и не принадлежал к цыганскому племени».

Шли дни, и Изабель, сраженная любовной горячкой, «краснела и бледнела, пылала и леденела, страдала от головокружений и обмороков». Раздосадованные родители девушки, не догадываясь об истинной причине недомогания, вызвали врача, который пришел к выводу, что у пациентки несварение, и прописал соответствующее лечение. Но Изабель, как впрочем и всегда, поступила по-своему. Она выбросила таблетки в камин и, несмотря на все переживания, продолжила верить и в предсказание цыганки, и в свою судьбу. Свободное время она теперь посвящала молитвам и тщательному изучению всего, что написал Бертон.

«Как-то раз нам позволили нарушить унылый распорядок жизни. Кузина устроила чаепитие и танцы, куда пригласили многих, в том числе и сэра Ричарда. Он сиял там, словно звезда среди лучин! Это был незабываемый вечер: один раз он пригласил меня на вальс и несколько раз разговаривал со мной. Я сохранила пояс, к которому он прикасался, когда в танце держал руку у меня на талии, и перчатки, сквозь которые его ладони сжимали мои. С тех пор я их больше ни разу не надевала».

* * *

Так начались четыре долгих года, полные томлений и надежд. Изабель больше ни разу не виделась с Ричардом, а потом Арунделлы и вовсе уехали из Булони обратно в Лондон. Вскоре после их отъезда Бертон дерзнул отправиться в паломничество в Мекку. Изабель же вернулась к привычной светской жизни, продолжая отвергать выгодные предложения о замужестве. Она достигла совершеннолетия, и к этому моменту преисполнилась уверенности в себе и в своей любви к Бертону: ее дневник теперь сплошь состоял из романтических признаний.

«Неужели мне не суждено обрести с ним покоя, найти в нем любовь и понимание, поделиться с ним своими чувствами и мыслями – в краях, не похожих на эти? Например, в шатре у Рангуна[12], – предавалась она сумасбродным фантазиям, а потом впадала в мистицизм: – Если мы с Ричардом никогда не поженимся, Бог поможет нам встретиться в ином мире, и разлука станет нам не страшна. Мы предназначены друг для друга».

Изабель уже было не остановить. Но пока ей приходилось бездействовать и томиться дома, как и подобает благовоспитанной викторианской барышне, и это ее ужасало. Сама того не понимая, она влюбилась не только в самого авантюриста, но и в его полную приключений жизнь. Она часто с завистью писала о вольных странствиях Ричарда, о том, как легко приспособилась бы к такой жизни: «Засуха, лишения, боль, опасность – все ради любви к нему… Некоторые женщины, кажется, рождены для скитаний с котомкой за плечами…»

О доблестных походах Ричарда судачили все чаще, и Изабель наверняка было мучительно слушать эти рассказы, пока она, его родственная душа, продолжала покорно выполнять постылые женские обязанности, томясь в доме на Монтегю-плейс.

«Думаю, у нас с сестрой всяких развлечений и перемен в жизни не меньше, чем у других наших сверстниц, но мне все кажется скучным. Как бы я хотела объехать весь мир в скоростном поезде. Боюсь, если останусь дома, то просто сойду с ума».

Терпение Изабель постоянно подвергалось испытаниям. Едва Бертон совершил паломничество в Мекку, как исчез где-то в Индии. Книга о Мекке в одночасье сделала его знаменитым, но он не стал возвращаться в Англию, чтобы искупаться в лучах славы. Изабель молилась, мечтала о встрече, гордилась его успехами, но и тосковала, прячась за образом пышущей здоровьем юной красавицы. Она была высоким, крепким созданием, румяная, с золотисто-каштановыми волосами, пышной грудью и манящими голубыми глазами. Сохранился ее юношеский портрет: овальное лицо с тяжелым подбородком, аристократически крючковатый нос, тонкие губы поджаты, как у чопорной мисс, а не у страстной юной девы, какой она была на самом деле. Общее мнение было единодушным: все отмечали ее стать, а вот красавицей называли лишь некоторые. В мемуарах современников Изабель неизменно предстает как безупречно одетая, обворожительная, сиятельная и элегантная барышня.

Из Индии Бертон устремился в новый опасный поход. Изабель с гордостью и ужасом читала, что он возглавил экспедицию в абиссинский Харэр. Туда, как и в Мекку, не решался ступить ни один белый человек. Но Бертон переоделся арабским торговцем и все-таки пробрался туда. Ричард всегда питал слабость к маскарадным костюмам. Предположу, что его тяга к перевоплощениям как раз и приводила ко всем тем острым шуточкам и эпатажу, а также попыткам примерить на себя личину дьявола, которые так скандализировали публику. На Западе это лицедейство изрядно подмочило его репутацию. Викторианская Англия содрогалась от отвращения, стоило ей столкнуться с показным бесстыдством и куражом Бертона. Но на Востоке это приносило свои плоды. Бертон знал десятки диалектов, прекрасно говорил на фарси, хинди, арабском – или любом другом языке, необходимом для маскировки, а также умел преображаться не только внешне, но и внутренне. Все эти таланты не раз выручали его из беды.

Приключения Ричарда были столь же захватывающими, как сцены из «Тысячи и одной ночи», которую он позже переведет. Рассказ Бертона о паломничестве в Мекку стал одним из величайших произведений о путешествиях. Но среди сухих фактов, которые беспристрастно перечислял Ричард, красной нитью проходила другая сюжетная линия, повествующая о вкусе к жизни и восточном лукавстве. Это, должно быть, тревожило Изабель. Бертон описывал конфликты, которые разрешались не на дуэлях, а во время застолий и обильных возлияний; бурные празднества после Рамадана; свои самые успешные роли – персидского торговца (желанного гостя во всех гаремах) и врача (тоже дамского угодника). Увы, Ричард не мог остаться жить на оживленных базарах, которые просто обожал.

Однажды, купив плащ, какие носят все паломники, пересекающие пустыню, Бертон запрыгнул в седло и отправился в Мекку. Над ним раскинулось «небо, безжалостное в своей незапятнанной облаками голубизне, и ослепляющее солнце пронзало его своими лучами. Огненное дыхание самума облизывало пески. Он оказался в том жутком краю, где прохудившийся бурдюк или заноза в копыте верблюда сулили неминуемую гибель в бесплодном уголке земли, кишевшем дикими зверями и не менее дикими людьми». О, как сильно Изабель жаждала разделить с избранником все эти опасности, с какой страстью впитывала каждое слово его путевых заметок, охваченная и восторгом любви, и завистью… Конечно же, она была той самой женщиной, рожденной для скитаний с котомкой за спиной!

* * *

А теперь давайте обратимся к фактам и развеем тот романтический флер, который окружал имя Бертона. Он сбил с толку и Изабель, и широкую публику, среди которой путешественник слыл либо полубогом, либо негодяем. Репутация великого путешественника была столь же неоднозначной, как и его собственная натура. Он родился в знатной, но обедневшей семье. Среди его предков с одной стороны были ирландцы и шотландцы, происходившие от Роба Роя[13], а с другой – французы, потомки бастарда Людовика XVI.

В Ричарде Бертоне не было ни капли восточной или цыганской крови, хотя жившие в Англии цыгане действительно носили фамилию Бертон и всегда принимали его за своего. «Зачем ты напялил этот черный пиджак?» – спрашивали они, глядя на его костюм с Савил-Роу[14]. Возможно, современники Ричарда задавались тем же вопросом, ведь строгий костюм-тройка и в самом деле смотрелся на Ричарде несколько неуместно. «Почему бы тебе не примкнуть к нам и не стать нашим бароном?» – такими словами неизменно приветствовали его цыгане. По крайней мере, они признавали его величие – никогда не осуждали и нравоучениями не мучали.

Не ставили под сомнение свое родство с ним и арабы. Возможно, где-то в родословной Бертона действительно затерялся арабский предок, одаривший потомка знойной восточной внешностью и темпераментом. Подобный возврат к корням можно объяснить только причудливым атавизмом. Теофиль Готье[15], сам имевший андалусско-мавританское происхождение, считал именно так. «По прихоти природы, хотя и не без причины, – говорил он, – в Париже рождается араб, а в Оверни – грек. Загадочный голос крови, молчащий поколениями или издававший лишь слабый ропот, временами начинает говорить ясно. В общем смешении кровей раса берет свое, и некий забытый предок заявляет о своих правах… Великие миграции с плоскогорий Индии, набеги северных народов, вторжения римлян и арабов – все это оставило свой след. Из таких вот смутных воспоминаний, отголосков дальних стран и прорастают инстинкты, кажущиеся диковинными. Рождаются порывы, толкающие мужей оставить роскошную жизнь и ринуться в степи, в пустыню, в пампасы, в Сахару. Такие странники ищут своих собратьев».

Но нас интересуют не столько теории, сколько то, что современники Бертона единодушно соглашались с тем, что внешность у него не совсем европейская. Эксцентричная новеллистка Уида в мемориальном эссе, посвященном Бертону, писала: «Я часто размышляла об истоках его восточной физиогномии, совсем неанглийского акцента, поразительного азиатского обаяния…»

Он обладал внушительной фигурой и в любой одежде выглядел несколько грозно: причуды современной моды не могли скрыть ни его восточную внешность, ни свободолюбивую натуру. Особенно часто люди говорили, что у Бертона «цыганские» глаза, хотя так могли выглядеть и арабские. «Эти глаза с поволокой будто пронзали тебя и рассматривали что-то за твоей спиной», – отмечали все, кто знал путешественника. Эти «глаза хищной пантеры» в свое время впечатлили маленького Гарольда Никольсона[16], позже написавшего, что у Бертона был «взгляд тигра и голос ангела». Суинберн писал о «невыразимом ужасе, застывшем в этих глазах, отчего они временами казались неземными».

Артур Саймонс[17] называл их «угрюмыми глазами ядовитого змея»; он питал пристрастие к красочным эпитетам, и Ричард оказался удачным объектом для описания. Но на этом Саймонс не остановился. «У Бертона были арабские скулы и полные ужасающего цыганского магнетизма глаза, бронзовая кожа, упрямый рот, полускрытый за черными усами, причудливо свисавшими по обеим сторонам подбородка. Такие усы я часто видел у кочевников в Испании и Венгрии. Лицо Бертона, – продолжал Саймонс, – нельзя назвать красивым в привычном смысле: оно выражает животную свирепость, сдержанную ярость, дьявольское очарование. Его огромная голова создает ощущение трагического, почти болезненного величия. У него чувственные губы, а раздувающиеся ноздри будто вдыхают ароматы экзотических благовоний».

Думаю, этих описаний достаточно, чтобы представить, что именно так сильно взбудоражило Изабель. Также становится предельно ясно и то, почему миссис Арунделл была столь непреклонна. Каким бы прекрасным возлюбленным он не казался Изабель, в качестве зятя он вряд ли внушал доверие.

Ричард Фрэнсис Бертон родился в 1821 году в Хартфордшире[18]. Его отец, полковник Джозеф Неттервиль Бертон, был видным ирландцем, а мать – простолюдинкой-англичанкой. Дед по материнской линии хотел завещать внуку состояние в полмиллиона фунтов. Однако мать Бертона, питавшая чрезмерную привязанность к своему сводному брату, юристу-бездельнику, от имени сына отказалась от наследства, настояв, что деньги нужно непременно отдать ее брату. Тем не менее отец миссис Бертон решил поступить по-своему, поэтому приказал снарядить экипаж и отправился к юристу, чтобы составить завещание в пользу внука. Увы, выходя из экипажа, он умер на месте от внезапного сердечного приступа. Так малыш Ричард лишился того, что принадлежало ему по праву. Тот случай был первой превратностью судьбы, когда удача в последний момент ускользала от Бертона.

С самого детства он вел кочевой образ жизни. Его семья постоянно курсировала между Англией и Европой, пытаясь найти жилье подешевле и вылечить астму отставного полковника. Первенец Ричард, его брат Эдвард и сестра Мария были озорными детьми, настоящими непоседами. В обычные школы они почти не ходили, зато жизненного опыта приобрели достаточно, потому что подолгу слонялись по улицам теплых городов вроде Неаполя. Мальчики быстро научились управляться со шпагой и пистолетом. Братьям Бертонам нравилось драться на дуэлях, а еще ездить верхом, курить, играть в азартные игры – в общем беспутствовать во всех возможных формах. Никто из вереницы несчастных педагогов не мог совладать с этой парочкой.

В девятнадцать Ричарда отправили в Оксфорд, а Эдварда – в Кембридж. Поодиночке братья сделались куда более управляемыми. В Тринити-колледже Ричард не блистал. Рамки нагоняли на него тоску. Он терпеть не мог сырость, скверную стряпню и постоянный перезвон колоколов. Приятелей Бертон считал пресными и сетовал: «Я увяз среди бакалейщиков». И все же он по двенадцать часов в день проводил за книгами и хотел учить арабский. Однако профессор отказался заниматься с ним индивидуально, заявив, что обязанность университетского педагога – преподавать группе, а не отдельному студенту.

Поскольку желающих изучать арабский или хиндустани не набралось, Бертону пришлось полагаться на свои силы. Он придумал систему, которая, по его словам, позволяла изучить любой язык за два месяца (пусть и не в совершенстве). Возможно, дело было в том, что Ричард мог похвастаться не только загадочными арабскими корнями, но и природной склонностью к восточным языкам, а также прекрасной языковой памятью.

Однако в Оксфорде Бертону это не слишком помогло: на латыни он говорил с итальянским акцентом, а по-гречески – на античный манер, чем несказанно раздражал профессоров. Отец не разрешил Ричарду отправиться на службу в армию, так как требовал, чтобы сын стал священником. На этом, по мнению Бертона-старшего, тема была закрыта. Однако Ричард вновь ее открыл, добившись своего отчисления из университета. Сделать это оказалось просто.

Теперь полковнику пришлось считаться с мнением сына. Зачисление Ричарда в элитный полк семье было не по карману, поэтому нерадивого отпрыска отправили в армию Ост-Индской компании. Он срочно принялся учить хиндустани, и в июне 1842 года отплыл в Бомбей в ранге энсина[19].

Первое знакомство Бертона с Индией вызвало у него почти такое же разочарование, как и Оксфорд. Трагическая Афганская война[20] завершилась еще до того, как корабль Ричарда пришвартовался. Активных боевых действий не предвиделось. Застой и будничная рутина гарнизонной жизни ужасали его, как и другого примечательного молодого офицера – Джона Николсона («Никал Сейна»), ставшего для панджабцев живой легендой[21].

Раз военных действий не планировалось, путь к повышению оставался один – служба в штабе. Попасть туда можно было только благодаря связям или знанию языков. Бертон и прежде не отличался умеренностью – либо все, либо ничего, – вот и теперь всего за несколько лет блестяще освоил фарси, панджаби, пушту, синдхи, маратхи и множество других диалектов. Ричард был жаден до знаний и новых впечатлений. Индия поразила его не только потрясающими пейзажами, но и совершенно необычным укладом жизни, который можно было попробовать примерить на себя. В то время жены редко отправлялись вслед за мужьями в другую страну. Биби – белая жена – была диковинкой, а вот бубу – жена туземная – считалась допустимым компромиссом. Бертон завел себе местную любовницу, как и его сослуживцы, но в отличие от них познал и другие особенности индийской жизни.

Домашней идиллии ему было мало. Жена-туземка стала лишь одной из цепей, за которые он притянул Восток поближе. Вскоре, став учеником местных религиозных мудрецов, Ричард заслужил признание, и ему разрешили носить брахманский шнур[22].

Бертон впитывал в себя все, что получалось найти на Востоке, – и священное, и греховное. От любовниц он узнал о восточной эротике. От сипаев – о приемах рукопашной борьбы, владении индийским мечом и копьем, о том, как управляться с резвыми скакунами, на которых мог усидеть лишь местный наездник. Бертон преодолел свой страх перед змеями и даже научился их зачаровывать.

Вскоре он начал писать рассказы о своих похождениях в национальных костюмах, которые позже помогут ему пуститься в по-настоящему удивительные приключения.

Переодевшись в белуджа[23], Бертон вместе с местными племенами ушел в горы, чтобы освоить соколиную охоту. После этого он стал помощником офицера, проводившего инспекцию в Синде. Капитан Скотт, племянник знаменитого сэра Вальтера Скотта, оценил познания подчиненного. Благодаря ему Бертон стал агентом тайной полиции и еще глубже познал секреты местной жизни. Это была опасная игра. Бертон отрастил волосы и отпустил бороду, его лицо, и так от природы смуглое, покрылось бронзовым загаром. Вскоре он уже с легкостью выдавал себя за пуштуна, перса или джата – индийского цыгана, и ни у кого из местных не вызывал подозрений.

Любимым амплуа Ричарда был Мирза Абдулла – торговец, наполовину перс, наполовину араб. Такое «происхождение» объясняло, откуда у Бертона акцент и почему он допускает ошибки в речи. Днем, преобразившись в уличного торговца, Ричард сидел на базаре, притворяясь, что дремлет: слушал, наблюдал, делал заметки… Ночью же он приходил с докладом в британский военный лагерь – и снова растворялся во тьме, чтобы снова появиться на базаре под личиной торговца. Мирза был словоохотлив, болтал, располагая к себе собеседников, а с женщинами – лучшими источниками новостей и сплетен – становился особенно щедр. Бертон многое узнавал: как-то раз ему сообщили о зреющем заговоре. Ричард сообщил об этом властям, но те, конечно же, ничего не предприняли.

Бертон всегда был плодовитым автором – писал бессистемно, но был в этом занятии совершенно неутомим. К моменту смерти из-под его пера вышло более восьмидесяти томов сочинений с сухими научными описаниями антропологических и географических особенностей других стран, а также нравов их обитателей. Он обладал обширными познаниями в медицине и даже самые удивительные факты излагал с профессиональной скрупулезностью. Невозможно было угадать, какую тему Ричард решит раскрыть в следующем томе. Он описывал подробности интимной жизни народа суахили, влажные джунгли, где «сексуальные потребности слабого пола превосходят потребности сильного» (нимфомания была излюбленной темой Бертона), табу и магические ритуалы, заболевания мочеполовой системы, в том числе и венерические, методы кастрации, например удаление яичников, с помощью которого «австралийцы» (так он называл аборигенов) регулировали рождаемость, сексуальные инстинкты обезьян, обрезания и изнасилования. Все это запросто могло сопровождаться статистикой осадков или рассказом о поведении загнанного в ловушку гиппопотама. Иными словами, книги капитана Бертона, как вы понимаете, не слишком подходили для чтения в английских литературных салонах.

Темы произведений Ричарда были колоритны, а вот слог, напротив, бесцветен. Для описания писательской манеры Бертона прекрасно подходит выражение le style n’est pas l’homme[24] – стиль не отражает человека. Все, о чем он пишет, а также его суждения и размышления интересны. Но вот его литературные навыки весьма заурядны (и это единственное, что в Бертоне было посредственным): яркие драматичные события он излагает пусть и подробно, но крайне сухо.

Один романтический эпизод из своей жизни Ричард запомнил навсегда. Знатная персидская красавица ответила взаимностью на его ухаживания и тайком встречалась с ним лунными ночами, пропитанными ароматом жасмина. Роман был страстным, словно у Лейли и Маджнуна[25]. Бертон начал задумываться, не остаться ли в роли восточного торговца навсегда, но не успел он принять решение, как его черноглазая газель умерла.

Выживи она, мир, вероятно, никогда бы не услышал о великом путешественнике Ричарде Бертоне: возлюбленная могла бы стать для него поводом окончательно превратиться в «туземца». После ее смерти он был безутешен. Его сестра леди Стистед говорила, что, стоило брату заговорить об умершей, его переполняла невообразимая скорбь. С другой стороны, Мария, возможно, намеренно преувеличивала трагизм той истории, потому что не могла смириться с положением, которое позже в сердце Бертона заняла Изабель.

В те годы генерал-майор сэр Чарльз Нейпир, завоеватель Синда, пытался установить мир в стране. Стремления им двигали благие, однако заканчивалось все каждый раз плачевно. Одной из самых нашумевших реформ генерала стала отмена местных обычаев. Например, раньше богатый преступник мог заплатить бедняку, чтобы того казнили вместо него. Когда по распоряжению Нейпира в первый раз повесили настоящего преступника, возмущению местных жителей не было предела. Позже, когда генерал отменил право супруга повесить неверную жену, реакция была еще более бурной. Женщины пришли в восторг от такого послабления в законе, а потому вскоре начали злоупотреблять своей свободой, да так, что разъярились не только мужья. Однажды к сэру Чарльзу заявилась целая делегация проституток, которые пожаловались, что замужние дамы («любительницы») теперь отбирают у них хлеб.

Нейпир быстро оценил редкие таланты лейтенанта Бертона и назначил его своим официальным переводчиком. Вскоре генерал стал давать ему секретные поручения. Одним особо опасным заданием было незаметно ускользать из офицерской столовой и под прикрытием пробираться в бордели Синда, чтобы изучать и описывать местные сексуальные практики: британские власти полагали, что об этом следует знать.

■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■ ■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■.[26] Афганцы, писал Бертон, в большинстве своем были странствующими торговцами. Каждый караван сопровождали  ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■.

■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■[27] писал Бертон и даже утверждал, что это стало одной из причин кабульского восстания 1841 года, унесшего жизни Макнотена, Бёрнса и других британских офицеров. А все из-за «эпидемии» блуда, вспыхнувшей среди афганских жен, которые истосковались по мужскому вниманию. По мнению Бертона, в 1856 году пренебрежение женами также привело к «форменному восстанию гаремов, когда даже дамы благородных кровей не желали покидать офицерские казармы». Произошло это во время неудачной кампании, которую вела Бомбейская армия сэра Джеймса Аутрама.

Для Бертона, жадного до изучения антропологических особенностей, задание Нейпира стало настоящей удачей, хотя многие биографы нашего героя деликатно обходили стороной этот эпизод его жизни. «Он погрузился в невообразимые глубины персидского порока», – писал один. «Это задание было одним из самых гнусных, какие только мог получить офицер и джентльмен», – резюмировал другой.

В свои двадцать с небольшим Бертон уже повидал многое. Более того, по его примечаниям к «Тысяче и одной ночи» становится понятно, что он принимал все особенности восточной жизни без каких-либо предубеждений. После четырехмесячной работы Бертон составил подробный доклад о своих наблюдениях, но попросил не публиковать его, а оставить только в распоряжении командира.

К сожалению, Нейпира вскоре отозвали, и он забыл про отчет. Документ пылился среди других бумаг, а когда его нашли, последствия для Бертона оказались катастрофическими. Содержание отчета тут же стало ассоциироваться с самим Ричардом, превратив его в персону нон грата для всех офицеров Ост-Индской компании. Все надежды на повышение тут же пошли прахом. Молодые лейтенанты – вчерашние новобранцы – продвигались по службе в обход него. Для Бертона это стало горькой пилюлей. Стороннему наблюдателю показалось бы, что он махнул на службу рукой и с головой погрузился в мусульманскую теологию, даже стал магистром суфийского ордена. Однако в сердце Ричарда крепла обида, подогреваемая постоянной немилостью властей.

Общество сослуживцев ему опостылело, и Бертон с головой погрузился в научные исследования – задумал составить словарь обезьяньего языка. Для этого он поселил в своем доме сорок особей разных приматов. Каждому из подопечных он определил роль. Так среди обезьян были доктор, капеллан, камердинер, адъютант. Такая пародия на настоящие армейские порядки немало раздражала полк, в котором числился Бертон. Одну особенно симпатичную обезьянку с гладкой шерсткой Ричард провозгласил своей женой. Он украшал ее ушки настоящими жемчужными серьгами и сажал рядом с собой за обеденным столом. Там у каждого из подопытных Бертона было свое место, а еду им подавали слуги. Сам он считал все происходящее чрезвычайно забавным.

Со временем Бертону удалось вычленить около шестидесяти слов, которых оказалось достаточно, чтобы вести с обезьянами своеобразные беседы. К сожалению, заметки и словарь Ричарда сгинули во время пожара на складе, уничтожившего, помимо прочего, многие из его восточных сокровищ, включая бесценные индийские и персидские рукописи и огромную коллекцию костюмов.

Однако возня с обезьянами не могла надолго отвлечь Бертона от размышлений о том, насколько бессмысленна армейская служба. Когда ему запретили участвовать в Мултанской кампании (некий злопыхатель приложил к его заявлению тот самый синдский отчет) и при этом туда отправили щеголеватых новобранцев, едва способных связать два слова на хиндустани, у Ричарда случился нервный срыв. Последовавшая за ним лихорадка едва не убила Бертона. Немногочисленные друзья погрузили его на носилки и отправили домой на ближайшем корабле.

Семь лет верной службы, гениальные идеи и глубочайшие познания в области индийской жизни не принесли ему ничего. «Злобный демон-карлик по имени Протекция, как обычно, одержал верх», – писал Ричард, преисполняясь горькой обиды. Поражение в подобных битвах он потерпит еще не раз.

Но мужчины вроде Бертона не умирают из-за разбитых надежд в двадцать семь лет. Такие личности обычно увядают медленно. Сначала распад почти незаметен и набирает обороты только после нескольких сокрушительных поражений. Нечто похожее случилось, например, с Лоуренсом Аравийским. Постоянная несправедливость и разочарования сгубили Бертона-путешественника к сорока пяти годам, хотя он и дожил до шестидесяти девяти. Но пока это было лишь первое разочарование, и, вернувшись из Индии, Бертон начал медленно приходить в себя и писать книги о том, что узнал. Постепенно его снова охватила былая страсть. Бертону всегда хотелось посетить главные религиозные объекты мира: закрытые города постоянно манили его. Он мечтал исследовать Африку, пересечь Китай и добраться до Тибета, отправиться в паломничество в Мекку…

Его увольнение еще не закончилось, поэтому Бертон отправился с семьей в Булонь. Там он проводил много времени в фехтовальном зале, которым управлял мастер Константин – знаменитый maître d’armes. Вскоре Ричард и сам удостоился этого титула за мастерство и оригинальные приемы ведения боя, придуманные им самим.

Первая встреча с Судьбой в лице мисс Изабель Арунделл, судя по всему, не произвела на Бертона никакого впечатления. Да и с чего бы? Это для Изабель Бертон был Судьбой, ее собственной Меккой, а вот его Судьбой была сама Мекка, то есть Восток. Нет никаких сомнений, что он любил супругу и никогда и не думал о женитьбе на ком-то другом (кроме погибшей черноокой газели из Персии), но по сути своей Ричард не относился к числу людей, которые глубоко нуждаются в близких отношениях.

По словам Теддера, библиотекаря клуба «Атеней», где Бертон позже проведет множество часов за написанием книг, тот был помесью бенедиктинского монаха, крестоносца и флибустьера – крайне неудачное сочетание качеств с точки зрения любой жены. В любом случае после первой интригующей встречи с миловидной юной девицей, какой Изабель, наверняка, показалась Бертону, он и думать о ней забыл. Но ему и не полагалось знать ни о цыганском пророчестве, ни о перчатках и поясе, бережно хранимых его новой знакомой. Тогда Бертон даже не подозревал, насколько сильны страсть и решимость Изабель связать с ним свою жизнь.

А дальше настало время для главного приключения в жизни Ричарда, того самого, которое сделает его личностью исторической, а его имя – символом торжествующего авантюризма. Как Марко Поло ассоциировался с Китаем, Колумб – с Америкой, Ливингстон – с Африкой, Бертона станут отождествлять с Меккой. С Меккой! Загадочным исламским городом, святая святых, до которого нужно восемь долгих дней добираться по пескам коварной Аравийской пустыни, – тем местом, где не мог ни жить, ни находиться ни один неверный. Ричард предложил Королевскому географическому обществу спонсировать его экспедицию по неизведанным пустошам Аравийского полуострова. Идею одобрили, поэтому Ост-Индской компании волей-неволей пришлось предоставить Бертону еще один год отпуска.

Ричард знал, что на кону его жизнь, а смерть – одно из самых мягких наказаний, какое может ждать неверного пса, дерзнувшего пробраться в этот священный город. Потому он решил натянуть на себя мусульманскую личину еще до выезда из Лондона. Одежду, вещи, да и вообще всего истинного себя он оставил на хранение в доме друга – единственного, кто был посвящен в подробности его авантюры. В одну прекрасную ночь Ричард Бертон просто растворился в осеннем тумане, а вместо него на свет появился мужчина иной расы и профессии – афганец-мусульманин, направляющийся в Каир.

Бертон описал это увлекательное приключение в мельчайших деталях: рассказал, как осваивал религиозные ритуалы, тренировал диалектное произношение и создавал костюмы, чтобы полностью перевоплотиться по прибытии на Восток. Наш герой осуществил все задумки, кроме одной. Мы не будем здесь вдаваться в подробности и объяснять, почему этот второстепенный план сорвался, просто скажем, что Бертон не стал узнавать, можно ли завозить арабских скакунов в Индию, где эта порода вырождалась. У него хватало хлопот и без того, чтобы заключать опасные сделки в пустынных краях.

Ричард с упоением повествует, как после череды невероятных приключений ему удалось пробраться в священный город. Но если его предшественник, Буркхардт[28], паниковал, то Бертон перед лицом опасности сохранял отрешенное спокойствие. Окруженный пылкими верующими, которые разделались бы с ним самым жестоким образом, появись у них хоть малейший повод для подозрений, он пронес с собой бумагу и карандаш и даже сумел кое-что записать о Каабе, главной мусульманской святыне. Именно это и стало его самым выдающимся достижением: Бертон, одновременно исполненный благоговения и научного интереса, совершил хадж вместе с верующими, как мусульманин среди других мусульман.

Позже, когда книга «Паломничество в Медину и Мекку» (The Pilgrimage to Al-Medinah and Meccah) принесла ему мировую известность, ни один араб не осудил Бертона – настолько безупречны были и его познания в исламе, и благочестие. Он был магистром суфиев, одним из верующих, дервишем, а после паломничества получил еще и право называться «хаджа». Зеленый тюрбан Бертон носил по праву.

Много лет спустя Даути[29], совершивший хадж по тому же маршруту, в крайне нелестных выражениях высказался о пользе переодевания в мусульманскую одежду. Но, как с легкой иронией отметила овдовевшая к тому моменту Изабель, когда писала мемуары о супруге, Ричард не маскировался. Он просто стал мусульманином. Он больше не был Бертоном в костюме араба, он был арабом-Бертоном.

Такое глубокое принятие мусульманской жизни и веры наложило отпечаток на личность Ричарда, до конца жизни в нем была заметна некая двойственность. Он и сам вскользь отмечал это в своих книгах: «Во мне было слишком много арабского, чтобы бесконечная подготовка к отправке каравана меня утомила». Или: «Мой родной язык – арабский». Даже его отношение к женщинам, к браку, к Изабель были поистине восточными.

Сама Изабель в то время томилась дома и жила в ожидании новостей о Бертоне. Она штудировала его книги, читала и перечитывала «Соколиную охоту в долине Инда», «Джатов Синда» и даже «Полный комплекс упражнений со штыком», а потом поражала светские собрания пространными цитатами из этих диковинных произведений. После хаджа Бертон прославился, и Изабель надеялась, что объект ее воздыханий вернется в Англию выступить с лекцией. «Боже, молю тебя, молю!» – появлялось рефреном на страницах ее дневника.

Говорят, что вера – это любовь, принявшая форму желания. Вера Изабель подверглась страшному испытанию, когда она узнала, что Бертон, стоило ему завершить в Египте книгу о Мекке, вернулся в строй своего полка в Бомбее. «Вместо того, чтобы вернуться сюда, он отправился в Бомбей! Я греюсь в лучах его славы, – писала Изабель, – но я одинока и нелюбима. Неужели нет для меня надежды? Неужели судьба не сжалится над моим влюбленным сердцем?»

Находясь на пике славы после своего триумфального возвращения из Мекки и решив при этом снова отправиться в Бомбей, Ричард пренебрег общественными условностями, что вообще было ему свойственно. Это стоило ему признания и наград. Вместо того, чтобы приехать в Англию, где его ждали с распростертыми объятиями, и оседлать волну собственной популярности, Бертон плюнул на все и отправился обратно в расположение небольшого корпуса Индийской армии, хотя там его до сих пор называли Диком-проходимцем и «белым негром».

А вот в том, что Ричард задержался в Каире, ничего удивительного нет: он всей душой полюбил арабские народные легенды и литературу задолго до того, как взялся за перевод «Тысячи и одной ночи». Наверняка Бертон не раз слышал сказки из «Ночей» в исполнении соблазнительных багдадских сказительниц. Однако легенды, которые легли в основу знаменитого сборника арабских сказок, на самом деле зародились в Каире в XIV веке. Изначально они были записаны на одном из наречий арабского – языке мамлюков, которые их и придумали. Именно поэтому Ричард и решил какое-то время пожить в Египте. Там Бертон присоединился к одному из орденов дервишей, чья компания, несомненно, порадовала бы любого увлеченного востоковеда вроде него.

Во время своего пребывания в Египте он закончил эпическую поэму «Касида, или Песнь высшего правосудия», про которую Изабель позже скажет: «Это самая яркая жемчужина восточной поэзии из тех, что я слышала или могла вообразить. Не думаю, что среди произведений, вышедших из-под пера Хафиза, Саади, Шекспира, Мильтона, Суинберна или кого-то еще, найдется хоть одно равное ей».

Тем временем Бомбей уже не мог утолить жажду странствий Бертона, и он отправился путешествовать дальше. Следующей его целью стал Харэр в абиссинском Сомалиленде – очередной город, за которым закрепилась слава неприступной крепости. Ни один из белых людей, ступивших туда, не выжил. Тридцать европейских путешественников пропали за его стенами. Говорили, что Харэр – одновременно и центр восточноафриканской работорговли, и оплот мусульманской культуры. Неудивительно, что место это обросло загадочными и зловещими легендами.

Конечно же, Бертон всеми силами рвался туда. Харэр имел огромное стратегическое значение: его главный порт, Бербера, был лучшей гаванью на западном побережье Индийского океана, а потому в Ост-Индской компании на город поглядывали с любопытством. Тем не менее этот энтузиазм военных сочетался с осторожностью. А потому Бертон получил отпуск, но денег на экспедицию ему не выделили. Правительство тоже одобрило идею, но лишь издали, и никакой протекции путешественнику не гарантировало. Но ни тогда, ни позже недостаток финансирования не мог сдержать Бертона: почти все расходы он взял на себя.

В 1855 году после череды всевозможных интриг и задержек Ричард отправился в Харэр в сопровождении трех лейтенантов Бомбейской армии – Строяна, Спика и Херна. Об этой дерзкой экспедиции можно прочитать в книге «Первые шаги по Восточной Африке».

В наше время каждый фокусируется на своей задаче: один перелетает Атлантику, второй становится чемпионом мира по боксу, третий покоряет Эверест, пишет бестселлер или совершает научное открытие. Но Бертона отличала многогранность, присущая гениям. Он был лучшим востоковедом своей эпохи, покорителем Великих озер, одним из выдающихся лингвистов, автором лучшего перевода «Тысячи и одной ночи», а кроме того – доктором наук, (пусть ему и не хватало формальной степени), пытливым исследователем, автором теорий, которые, хоть и звучали наивно, но на деле предвосхитили труды Фрейда и Юнга.

Экспедиция в Харэр началась удачно. Под видом мусульманского купца Бертон успешно пробрался в неприступную твердыню, добился аудиенции у грозного эмира, сделал кое-какие заметки и с триумфом удалился, чтобы воссоединиться со своими спутниками в лагере. Но те попали в засаду. Началась страшная бойня, в которой триста пятьдесят диких сомалийцев атаковали крохотную стоянку путешественников.

Строяна убили. Пока варвары макали страусиные перья своих головных уборов в его кровь, тяжело раненные Спик и Бертон мечами прорубали себе путь сквозь ряды неприятелей. Нижняя челюсть и нёбо Ричарда были пронзены копьем; от той раны у него на всю жизнь остался страшный шрам.

После военного суда Бертона ждала не слава, а порицание, и он вновь вернулся в Англию больным и разбитым. Тем не менее он повидал много удивительных вещей – материала для новой книги набралось достаточно.

Однако, когда в Туманном Альбионе узнали подробности приключений Бертона – по сути, куда более впечатляющих, чем хадж, – тот снова стал знаменитым. Сегодня мы избалованы книгами и фильмами о путешествиях, а еще у нас есть возможность отправиться в туристическую поездку на другой край света, поэтому нам трудно представить, с каким жадным интересом викторианская Англия следила за первооткрывателями. Тогда в мире было столько всего диковинного, неизведанного и неисследованного. Публика затаив дыхание наблюдала, как лекторы водят указкой по изображениям, которые показывал волшебный фонарь[30]. Путешественников XIX века окружал ореол таинственности и почтения, подобный тому, который сейчас окружает физиков-ядерщиков. Бертон, Ливингстон и дю Шайю вызывали у молодежи такой же восторг, как в XX веке космонавты.

Генрих Барт вернулся из путешествия по Сахаре. Анри Дюверье писал о таинственных туарегах. Фердинанд де Лессепс руководил строительством Суэцкого канала, а Джон Рей обнаружил в Арктике эскимосов. Когда Арминий Вамбери вернулся из экспедиции по Азии, Англия одарила его почестями, и повсюду его засыпали вопросами – от министерства иностранных дел до манчестерских текстильных заводов.

* * *

Драматические рассказы о последних подвигах Бертона и нападении, которое он пережил, стали для Изабель настоящим кошмаром. «Молю, Боже, молю!» И ей было о чем молиться: о том, чтобы Ричард выжил, прославился и получил заслуженную награду, чтобы вернулся – и каким-то чудом повстречался с ней.

Когда Бертон наконец приехал на родину, он обнаружил, что его славу и истории о его похождениях (какими бы невероятными они ни были) затмили новости о Крымской войне. Какое-то время он вел размеренную жизнь в городе Бат, описывал свои приключения, донимал правительство требованиями отменить рабство и аннексировать Сомалиленд – но безуспешно. В конце концов ему удалось добиться назначения в штаб под командованием генерала Битсона. Бертон надеялся, что в Крыму наконец поучаствует в боевых действиях, но вместо этого ему поручили заняться формированием корпуса башибузуков[31] в Турции.

Эти недисциплинированные османские наемники доводили английских офицеров до белого каления. Бертон же прекрасно подошел на роль их командира. Чтобы навести в их рядах порядок, он решил обучить их фехтованию и навыкам кавалерийского боя, а также покончить с их привычкой постоянно устраивать между собой дуэли. Поединки между двумя башибузуками выглядели так: в одну руку противники брали пистолет, в другую – стакан ракии; тот, кто осушал его первым, первым и стрелял. Обычай, конечно, зрелищный, но слишком уж быстро из-за него сокращался личный состав.

Однако, прежде чем Бертон успел попасть на поле боя, Карс[32] пал – причем это был политический маневр, а не удачная военная операция. У Ричарда эти новости вызвали отвращение, о чем он заявлял направо и налево – увы, не думая, что его слова могут истолковать превратно. Вскоре его отозвали в Лондон, чтобы он дал показания по делу Битсона.

Изабель вздохнула с облегчением. Все это время она донимала Флоренс Найтингейл, желая пробраться в Крым, к Ричарду, но та не спешила ей помогать. Знаменитая сестра милосердия вежливо отказала, подметив, что Изабель слишком юна и неопытна. Девушку это привело в отчаяние, ведь в Крым тогда ехали многие женщины, которые, в отличие от Изабель, вовсе не горели жаждой приключений.

Крымская кампания стала одной из последних войн, где еще сохранялись отголоски эпохи рыцарства и соответствующих светских ритуалов: в военных лагерях все время находились гражданские из числа горячих патриотов, вивандьерки[33] и прочие сопровождающие. Жены и дети офицеров часто путешествовали с отцами семейств и обустраивались где-нибудь рядом с передовой. Некоторые девушки даже приезжали, чтобы выйти замуж за суженого прямо на фронте и там и провести медовый месяц.

Но Изабель ждал иной жребий. Столкнувшись с препятствиями со всех сторон, она с головой погрузилась в благотворительность и начала помогать падшим женщинам из лондонских трущоб. Сама того не подозревая, Изабель подтвердила бертоновскую дофрейдовскую теорию о том, что большинство женщин подаются в медсестры и отдают себя служению другим, чтобы выплеснуть подавленное сексуальное желание: «Я наблюдаю, как многие женщины получают извращенное удовольствие от помощи калекам и умирающим, и прихожу к выводу, что так выражают свою потребность в любви те, кто не может соединиться с объектом своего желания обычным способом».

Право же! У этого гнусного капитана Бертона не было ничего святого! Он попытался осквернить и развенчать даже священный викторианский культ сестер милосердия – этих ангелов-хранителей всех страждущих.

Иногда до Лондона долетали слухи о забавах Бертона в черкесских гаремах Босфора, что омрачало жизнь Изабель. Но не обходилось и без проблесков надежды. В июне 1856 года на скачках в Аскоте, среди толпы акробатов, букмекеров и зазывал – неизменного сборища, словно сошедшего с полотна «День дерби» кисти Фрита, – Изабель увидела Хагар Бертон. Предсказательница из эссекских лесов тут же узнала девушку.

«– Ты Маргаритка Бертон? – сразу спросила она.

Я покачала головой:

– Ах, если бы! (Интересно, что в тот момент вытворял Ричард на берегу Босфора?)

Ее лицо озарила улыбка:

– Терпи! Скоро все свершится…»

Тут подруг разделила толпа, и они больше никогда не встречались. Зато через два месяца – что бы там ни происходило в черкесских гаремах – Ричард сделал Изабель предложение.

2

В один знойный августовский день, когда Изабель и ее сестра Бланш прогуливались по Ботаническому саду, они снова увидели Ричарда Бертона. Он сразу же узнал девушек, и казалось, что в мире все наконец встало на свои места. Следующие две недели сплошь состояли из волнующих встреч. Бертон узнал, что Изабель прочла все его книги, запомнила каждый момент его приключений. Он говорил и говорил, а на крупном, луноподобном лице девушки отражались то восторг, то негодование, то зависть.

Ричард Бертон

Изабель попросила его пояснить некоторые эпизоды «Танкреда» и с жадностью внимала каждому слову собеседника. Какой мужчина смог бы устоять перед таким вниманием? Уж точно не Бертон, который в тот момент ощущал себя одиноким и разочарованным. В конце концов он позвал ее замуж.

«Разве не это мне предсказали?» – самодовольно написала в дневнике Изабель. «Не нужно спешить с ответом, – сказал ей Бертон, – ведь для тебя это серьезный шаг. Тебе придется попрощаться со своей семьей и всем тем, к чему ты привыкла, а новая жизнь будет похожа на ту, что вела леди Эстер Стэнхоуп. Я вижу в тебе задатки», – загадочно добавил он, возможно представляя, как Изабель разделит с ним жизнь на колесах.

В то время Бертон подмечал: «Мужчины, вступающие в брак по христианским обычаям [то есть те, что берут в жены только одну женщину – Прим. авт.], должны быть особенно осторожны».

Изабель же о его мыслях не подозревала (или они ее не смущали). Главное, что Бертон сделал ей предложение!

«Словно Луна сошла с неба и сказала: "Ты так долго и слезно меня звала, и теперь я с тобой". Но он не догадывался о моей долгой любви, а потому подумал, что я погрузилась в прагматичные размышления.

– Прости. Не следовало просить о столь многом, – сказал Ричард.

В тот момент я наконец оправилась от изумления и произнесла:

– Я не хочу ничего обдумывать – на это у меня было пять лет… Грызть корки хлеба и жить с тобой в одной палатке для меня слаще, чем быть владычицей всего мира. А потому я говорю тебе да, да, ДА!»

Однако за мимолетными днями райского блаженства последовал очередной период долгого ожидания, ведь вскоре Бертон отплыл в Африку искать истоки Нила. О, как Изабель, должно быть, ненавидела эту колыбель человечества! Черный континент – не чета живой сопернице, тягаться с ним было непросто. В дневнике Изабель сохранилась интересная запись о событиях того времени. Их помолвка еще оставалась в тайне, и точную дату отправления Ричард невесте не сообщил, потому что страшно боялся прощаний (а может, его пугал чрезмерный пыл возлюбленной).

Как бы то ни было, она пошла в театр и, как ей показалось, увидела жениха в одной из лож напротив. Мужчина пристально смотрел на Изабель, но никак не отреагировал, когда она поманила его. Той же ночью Изабель приснилось, что возлюбленный стоит у ее кровати. «Прощай, бедное дитя. Мое время подошло к концу, и мне пришлось тебя покинуть, – молвил он. – Но не печалься. Не пройдет и трех лет, и я снова к тебе вернусь, ведь я твоя Судьба. До встречи».

«Он указал на часы – было два часа ночи. В руке он держал письмо. Его цыганские глаза встретились с моими, и он сказал: "Оно для твоей сестры – не для тебя", – и положил письмо на стол».

Остаток ночи Изабель провела, содрогаясь от горьких слез. В восемь утра почтальон принес то самое письмо, которое привиделось ей во сне. Адресовано оно было Бланш, но внутри содержалось послание для Изабель.

«Ричарду было слишком больно со мной расставаться, и он решил, что так нам обоим будет проще. Он молил Бланш деликатно рассказать мне обо всем, а потом передать письмо: в нем Ричард заверял, что в тысяча восемьсот пятьдесят девятом мы воссоединимся… Он получил секретную информацию и был вынужден срочно покинуть Англию без лишнего шума, иначе ему пришлось бы выступать свидетелем на готовящемся военном трибунале. Накануне в половине одиннадцатого Ричард покинул свою лондонскую квартиру (я в тот момент была в театре) и в два часа ночи отплыл из Саутгемптона – тогда он и привиделся мне в спальне».

Позже Изабель утверждала, что между родственными душами на психическом уровне существует особая связь, которая позволяет им общаться, находясь вдали друг от друга. Однако это было слабым утешением, ведь Ричард все равно был на другом континенте. Сам он, к слову сказать, воспринял предстоящую трехлетнюю разлуку весьма философски.

Изабель убрала письмо в мешочек, который отныне носила на шее, и вернулась к беспрестанным молитвам.

Спору нет: Изабель с упоением играла роль томящейся от тоски влюбленной девушки. Однако любой согласится, что три последних года своей юности она потратила впустую. Изабель уже исполнилось двадцать восемь – по тем временам возраст вполне зрелый.

«Я люблю и любима – в этом смысл моего бытия, – философствовала она. – Какие бы превратности судьбы меня ни ждали, к чему бы это все ни привело – он меня полюбил, и мое будущее связано с ним. Мое ревнивое сердце не терпит компромиссов: оно либо получит свое, либо разобьется…»

Когда речь заходила о возможных соперницах, Изабель хранила относительное спокойствие. Мрачная Африка, по ее мнению, в этом отношении не представляла особой угрозы. Кроме того, силу духа Изабель поддерживало постепенно сбывавшееся пророчество Хагар Бертон: «Вы – одна душа в двух телах: ни жизнь, ни смерть не разлучат вас надолго». О! Как же прекрасно это звучало! Изабель была просто обязана верить в свою счастливую звезду – Утреннюю звезду, которую Хагар нарекла звездой Изабель!

«Я верю, что наши души часто встречаются друг с другом и смотрят на одну и ту же звезду, – писала Изабель. Она верила, что от судьбы не уйти ни в этом мире, ни в ином. – Если в этой жизни не сложится, значит, в следующей».

Ричард все равно станет ее – здесь или там. Разве не это было предсказано?

Слушать, как Бертона обсуждают на каждом углу, было для нее сладкой мукой. О нем говорили с благоговейным придыханием, ведь в те времена экспедиция к истокам Нила считалась чем-то вроде эксперимента по преодолению звукового барьера. К тому моменту некоторые представители высшего света Лондона успели не понаслышке узнать о сложном характере Ричарда. Те, кому Бертон не угодил, вовсю распускали о нем слухи. Например, однажды он швырнул скальп в сидевшую за другим концом стола хозяйку дома. А все потому, что она попросила привезти ей какой-нибудь сувенир из путешествий. Отличился Бертон и тем, что оправдывал каннибализм.

Обычно Ричард оставался равнодушным к сплетням; более того, одним из его любимых занятий было эпатировать почтенных буржуа. Он всегда тщательно скрывал свою истинную суть за маской дьявола. Однако, когда поползли слухи о том, что в Турции его поймали во время вылазки в гарем и подвергли традиционному наказанию – оскоплению, – Ричард пришел в ярость. Реакция его была на удивление банальной: все самцы крайне уязвимы, когда речь заходит о щекотливом вопросе мужского достоинства. А вот Изабель, судя по всему, была не в том положении, чтобы опровергать эту сплетню. Вместо того, чтобы по обыкновению броситься защищать возлюбленного, она смолчала.

При этом Изабель разгадала, что Ричард втайне жаждал славы. Она называла это желание «Амбицией» и всецело его разделяла.

«Я знала, что он заслужил признание в литературном мире, среди мужчин, в джентльменских клубах, в Королевском географическом обществе. Но мне хотелось бы, чтобы его слава достигла и высшего света… Я также знала, что, если о ком-то говорят в элитных кругах "правильным" образом, его известность начинает быстро расти».

Вот так, сочетая в себе практичность, здравый смысл и мистическую преданность, Изабель развернула пожизненную миссионерскую кампанию. Верой ее был, конечно же, Ричард. Со временем эта кампания разрастется до гигантских масштабов: годы спустя именно благодаря усилиям Изабель Бертона оправдают после позорного увольнения с консульского поста в Дамаске. Многие, в частности чиновники Форин-офиса[34], будут бояться почти религиозного рвения миссис Бертон.

Одной девочке, росшей в викторианской Англии, проповеди Изабель запомнились на всю жизнь. Лора Хейн Фрисуэлл описывала в своем дневнике визиты «модно одетой дамы»: «Такими я в детстве представляла принцесс… Она приходила и говорила часами напролет, и все ее речи были о правительстве и дорогом Ричарде». Очарованной и несколько озадаченной девочке «Ричард казался сказочным принцем, а правительство – злобным троллем». Сама Изабель примерно так и видела ситуацию.

Но пока она все еще оставалась мисс Арунделл, а потому ей приходилось быть осторожной. Она даже не могла открыто выступать в роли невесты. Помолвку до поры до времени стоило держать в тайне и от общества, и от родни, а самое главное – от матери Изабель, считавшей Бертона атеистом и проходимцем.

Партнер по переписке из Ричарда вышел неважный: долгие месяцы тянулись без единой весточки. В январе 1857 года Изабель прочла в газетах, что он отправился из Бомбея в Занзибар. Странно было бы ожидать, что Бертон станет отправлять письма из диких африканских краев, куда она все равно не смогла бы направить ответ, однако отсутствие получателя Изабель не смущало. По ночам она писала ему, как писала каждый день в своем дневнике, а потом шла на почту и посылала свои письма в никуда.

Ни саму Изабель, ни ее образ жизни не назовешь типично викторианскими, ведь она обладала куда большей свободой и независимостью, чем ее современницы. Когда ее сестра и зять поехали в длительное свадебное путешествие по Европе, Изабель отправилась с ними. Молодожены бесцельно колесили по странам, упиваясь обществом друг друга, а она упивалась своей любовью. Каждый пейзаж навевал мысли о Ричарде: избранник поднимался вместе с ней в Альпы… плавал на гондоле…

«В Ницце мои окна выходили на сад, где росло африканское дерево, за ним простиралось море, а еще дальше были Африка и Ричард».

Куда бы ни поехала Изабель, она всюду возила с собой портрет Ричарда в арабском костюме. Некий месье Перне, случайный знакомый, однажды увидел этот портрет над фортепиано в ее доме. Он был так впечатлен романтической историей любви, что тут же сочинил вальс, который назвал «Ричард в пустыне», и пообещал позже написать либретто. Все красоты Европы Изабель воспринимала через призму своей любви к Бертону. В Пизе он когда-то ходил в школу, и теперь Изабель поднялась на Пизанскую башню, чтобы найти, где возлюбленный вырезал на камне свое имя. Придя в восторг, она нацарапала рядом свое.

В Женеве ее ждали более светские удовольствия – балы, праздники и приемы, которые посещали сотрудники дипкорпуса. Богатый американский вдовец попросил руки Изабель, предложив ей триста тысяч долларов в золотом эквиваленте.

«В мире есть только один мужчина, способный покорить дух, подобный моему. Говорят, люди могут влюбляться тысячи раз, но feu sacré, истинный святой огонь, загорается в сердце единожды. Любовь – светлое видение, ниспосланное нам Небесами, чтобы мы не сбились с пути на этой дикой, безжалостной и суетной земле».

Истинной целью Изабель был тот самый Ричард-араб. Любые райские кущи блекли по сравнению с тем раем в шалаше, который сулило ей общество Бертона.

Вот только писем из Африки все не было, а другие ухажеры продолжали ее осаждать. В Женеве ей настойчиво оказывал знаки внимания один русский генерал, который, судя по всему, вне всяких сомнений обладал всеми качествами своей нации в их наиболее яркой форме. У этого увешанного орденами поклонника была большая семья и девять замков. Впервые он увидел Изабель в Генуе, когда она, стоя на коленях, молилась Мадонне. Откуда незадачливому воздыхателю было знать, что она просила Бога о замужестве с Бертоном? С юношеской пылкостью генерал последовал вслед за Изабель в Женеву, заявился в ее отель, поселился в соседнем номере и принялся осыпать барышню цветами, а также регулярно устраивать под ее окнами скрипичные концерты-серенады, которые продолжались с шести утра и до полуночи.

Но Изабель оставалась непоколебима. Ее мысли занимали куда более серьезные дела. Надев тяжелые ботинки и красные юбки (такие легче заметить издали), она вместе с сестрой отправилась на горную прогулку, ведь жене путешественника нужно уметь легко взбираться по крутым склонам. Сестры попали в бурю, и с альпенштоками возникли проблемы, но Изабель, твердо решившая овладеть этим навыком, смотрела на происшествие с юмором.

Добравшись до плато, где от красоты видов захватывало дух, она задалась вопросом: что лучше – остаться с Ричардом, прикованной к скалам на сто лет, чтобы искупить его грехи, или взойти на земной трон где-то еще – но без Ричарда? Сомнений не было. «Трон без него – изгнание; изгнание с ним – дом». В Шильонском замке ее впечатлила царившая там атмосфера романтики, Швейцарская стена в Шабли привела ее в восторг, но без Ричарда все это лишалось смысла.

«Когда Вечерняя звезда взошла на бледном небосклоне, а в траве, будто россыпь бриллиантов, заблестели светлячки, я подумала о Ричарде в далеких болотах Центральной Африки, и с моих губ сама собой сорвалась беззвучная молитва. Интересно, думает ли он обо мне сейчас? И как только я это спросила, я услышала "да" – будто моего сердца коснулся ангел».

Спустя какое-то время бессонные ночи и тяжкие раздумья спровоцировали ревматическую лихорадку, и едва тяжелая болезнь отступила, (вероятно, после употребления кришвассера[35]), Изабель решила вернуться домой раньше новобрачных. Это было ее первое путешествие в одиночестве; она потеряла багаж и деньги, и ехать пришлось третьим классом в компании джентльмена, у которого, к несчастью, случился припадок. Прекрасная тренировка для будущей супруги великого исследователя. Изабель проявила удивительную смекалку: вылила целую бутылку своего целебного снадобья прямо в глотку страдальца, пока тот корчился на полу, накрыла его искаженное мукой лицо черным шелковым платком и, забившись в дальний уголок купе, постаралась думать о чем-нибудь другом… Наверняка, о Ричарде.

* * *

Тем временем в далеком африканском захолустье экспедиция Бертона медленно продвигалась вперед. Хотя Королевскому географическому обществу все же удалось убедить правительство спонсировать экспедицию, бóльшая часть средств и припасов опоздала – очередная из тех неудач, что так часто преследовали Бертона. Такие мелочи, накапливаясь, постепенно превращали его жизнь в настоящую драму.

Бертон и его спутники пересекали девственные земли. Прежде лишь один человек дерзнул ступить сюда – французский офицер по фамилии Марзан, но его убили в самом начале пути. А вот Ричард преуспел: его отряд добрался до великого озера Танганьика, и это достижение стало первой ступенькой, с которой потом начинали Ливингстон, Стэнли и другие знаменитые путешественники.

Принято считать, что Стэнли всегда возил с собой Библию, но на самом деле в свои экспедиции он брал и книгу Бертона. Даже во времена Первой мировой войны сведения Ричарда все еще считались самыми достоверными. А вот тот факт, что его спутник Спик первым вернулся в Англию и присвоил себе лавры и за руководство экспедицией, и за открытия, надолго лишил Бертона заслуженного признания.

В итоге правда восторжествовала, и доброе имя Ричарда восстановили, но произошло это много лет спустя. За свой земной срок Бертон вообще повидал много трагедий и несправедливостей. Утешает лишь то, что, пусть Ричарда часто отодвигали на второй план и незаслуженно поносили, жизнь его вне всяких сомнений была яркой и полной событий. Как писал Патер: «Не результат опыта, но сам опыт есть наша цель»[36]. Бертон потерпел неудачу, точнее говоря, его вероломно лишили заслуженной славы. Однако никто не мог лишить его долгих лет деятельной жизни. Путешествия были ему необходимы как воздух, и все тяготы он принимал с радостью.

Изабель стала одной из многих жертв на алтаре его жажды приключений. Ей не позволялось в чем-либо препятствовать Ричарду или душить его своей привязанностью. Позже ей не раз приходилось следовать его призыву: «Плати по счетам, пакуй вещи и следуй за мной». Эта фраза стала его максимой, самой частой цитатой. Но пока Изабель приходилось ждать и снова – верить.

Сам Бертон описывает момент отъезда в экспедицию как «одно из самых радостных мгновений, какие только может пережить человек… Можно вновь почувствовать себя счастливым, ведь это как рассвет новой жизни…» – слова истинного эскаписта. Между прочим, у путешественников и эскапистов много общего.

Экспедиция к Великим озерам Африки оказалась куда труднее, чем предполагалось. Бертон двадцать один раз слегал с лихорадкой, Спик заболел жуткой кичомачиомой – локальным заболеванием, что в переводе с местного наречия означало «мелкие железки». Его симптомами были гидрофобия, припадки наподобие эпилептических и приступы бреда. Опасности подстерегали повсюду: среди животных, растений, от людей и даже погоды. Спик оказался «завистливым и несговорчивым» компаньоном. К тому же он не знал ни одного африканского языка, почти не владел арабским и едва умел говорить на хиндустани. И с арабами, и с африканцами Спик был надменен и заносчив. Возможно, такую манеру он перенял от англо-индийцев Ост-Индской компании.

13 февраля экспедиция достигла цели. Сквозь густые заросли показался проблеск света. «Смотрите, господин! Смотрите! – воскликнул арабский проводник. – Великая вода!» Перед ними раскинулось огромное сверкающее озеро Танганьика, которое, по мнению Бертона, было истоком Нила. На обратном пути было решено, что Спик отправится на север, к озеру, ныне известному как Виктория или Виктория-Ньянза, чтобы описать его размер и изучить местные племена. Бертон же остался в лагере в Казехе приводить в порядок заметки и систематизировать научные данные – Спику такое было не по зубам.

Озеро Виктория показалось Спику куда больше, чем он ожидал, а потому он решил, что именно оно, а не Танганьика является истоком Нила. Ни у Бертона, ни у Спика не было доказательств, но каждый рьяно отстаивал свою точку зрения. Спик, куда меньше разбиравшийся в теме, чем Бертон, полагался в основном на интуицию. Позже его предположение о том, что озеро сливается с Нилом, оказалось верным. Но он также нанес на карту великолепную горную гряду, которую назвал «Лунные горы» и которая, к сожалению, оказалась просто его выдумкой.

После своей вылазки Спик преисполнился высокомерия и затаил на напарника обиду за то, что тот отвергал его теории. Бертон же терпеливо выхаживал Спика, пока тот мучился от приступов лихорадки, и, когда в марте 1859 года экспедиция прибыла в Занзибар, на первый взгляд казалось, будто компаньоны прекрасно ладят. Но тут Бертон в очередной раз решил задержаться, и это промедление дорого ему обошлось.

Спик, мужчина практичный, тут же отплыл в Англию, а вот Бертон, которого путешествие жутко вымотало, лег в больницу, чтобы отдохнуть и упорядочить свои записи. Это оказалось роковой ошибкой. Два месяца спустя Бертон вернулся в Англию, и там его ждал неприятный сюрприз. Прощаясь, Спик заверил его, что не станет ничего публиковать, пока Бертон к нему не присоединится. На деле же коварный компаньон немедленно отправился в Королевское географическое общество, где заявил, что именно он, Спик, обнаружил истоки Нила. Потом, воспользовавшись всеобщим воодушевлением, он добился, чтобы его назначили главой новой экспедиции – и все без Ричарда. Спик украл у него славу, стал героем дня, давал лекции. А Бертон уже в который раз столкнулся с разочарованием, бедностью и забвением – ношей вдвойне более горькой оттого, что предателем оказался тот, кого он считал другом и товарищем.

Остается только догадываться, что испытывала Изабель во время триумфальных выступлений Спика. Новостей от Бертона не было, и стоило ей услышать, что возлюбленный остался в Занзибаре, а после отдыха собирается снова отправиться вглубь континента, в ее сердце закралось отчаянье. Что бы ни сулили ей пророчества Хагар и ни чудилось в мерцании Утренней звезды, больше сил не оставалось: Изабель решила отринуть мирскую жизнь и принять постриг. Но в этот момент ей наконец пришло письмо из Африки. Шесть посредственных рифмованных строк, никакой подписи, да и вообще больше ничего, кроме пометки «ДЛЯ ИЗАБЕЛЬ»:

«Тогда я поняла, – писала Изабель, – что все будет хорошо». Через несколько дней она прочитала в газете, что капитан Ричард Бертон едет домой. Первым ее порывом было убежать и спрятаться, ведь «вдруг после всей тоски и страданий придется пережить еще больше боли». Но пока Изабель колебалась, случилось то, что она сама считала одной из предначертанных встреч.

«22 мая я заглянула в гости к подруге. Ее не было дома, но мне предложили подождать, и я согласилась. Через несколько минут в дверь позвонили, и другого гостя тоже попросили дождаться хозяйку. Вверх по лестничному пролету взмыл голос, пронзивший все мое естество: "Мне нужен адрес мисс Арунделл". Дверь отворилась, и… Только представьте, что я испытала, когда передо мной предстал Ричард! Секунду мы оба стояли в смятении, а потом бросились друг другу в объятия. Словами не передать ту радость, которую я ощутила».

Охватившие ее эмоции Изабель описывает не иначе как «абсолютное блаженство, какое, полагаю, испытывают люди в первые мгновения после того, как их душа покидает тело».

Бертон, ступивший на родной берег днем ранее, казался не более чем тенью того путешественника, который уверенно расхаживал по Булони восемь лет назад. После двадцати одного приступа лихорадки Ричард был частично парализован и полуслеп. «Он выглядел как скелет, с которого складками свисала пожелтевшая кожа, глаза выпучены, а губы ввалились, обнажая зубы», – писала Изабель, которую переполняла любовь и жалость.

Возлюбленные спустились по лестнице, вышли из дома и сели в проезжавший мимо экипаж. Не обращая внимания на проплывавшие за окном улицы, они обнимались, позабыв обо всем. Немного придя в себя, Изабель и Ричард одновременно достали из карманов портреты друг друга, чтобы показать, как бережно хранили их все это время.

Теперь они встречались каждый день, и Изабель провожала его, «в полуобмороке, к себе домой или к кому-то из друзей, поощрявших и одобрявших такие свидания». Увы, когда речь заходила о браке, миссис Арунделл оставалась непреклонна. Ричард Бертон не был католиком, а кто-то поговаривал, что возможно, он не был и мусульманином. После реформ Индийской армии он попал под сокращение, за душой не имел ни гроша, зато обладал весьма сомнительной репутацией. С какой стороны ни посмотри – ужасная партия для обожаемой дочери.

Изабель почему-то проявила странную покорность и против матери не пошла – на этом все и завязло. Возможно, и сам Бертон испытал облегчение от такой передышки. Да, он по-своему любил Изабель, но предположу, что, как и многие мужчины, предпочитал, чтобы его спутницей стала девушка, которую в любой момент можно оставить – пусть дожидается, сидя дома.

Как и все истинные викторианские леди, Изабель обладала страстью к уходу за больными, а потому, хлопоча над своим «богом на земле», ощущала себя как рыба в воде. Ричард нуждался в ней: она возвращала ему жизнь, надежду – и любовь.

«Никогда прежде я не чувствовала в себе такой силы любви. Он вернулся обнищавшим, истощенным после служебных распрей и бесконечного множества других неприятностей, но он все еще был моим земным царем и богом, и я бы с радостью пала к его ногам. Мне нравилось сидеть подле него, смотреть и думать: "Ты мой, и ни один мужчина на земле не сравнится с тобой"».

Такое отношение к страждущему, судя по всему, обладало поразительной целительной силой.

* * *

Знай Изабель, что вскоре их ждет очередная разлука, она, возможно, и не спешила бы поскорее поставить Ричарда на ноги. Едва тот оправился, как тут же ринулся в путь: теперь – в Америку, к мормонам. Его книга «Город святых» довольно иронично повествует о Бригэме Янге[37] и мормонских устоях: коктейлях – «крохотных глоточках» виски украдкой в спальне, свинине, которую запивают молоком, отсутствии вина на столе. После Африки индейские края казались безобидными, хотя Бертон все же обрил голову наголо, чтобы по пути не привлечь внимание охотников за скальпами.

В той же манере, как он носил арабский костюм во время путешествия в Мекку, Ричард теперь натянул на себя черный сюртук и блестящий цилиндр мормонского старейшины – возможно, не самая убедительная маскировка.

Не в силах вынести горя возлюбленной, Бертон снова покинул Лондон тайком. При этом Изабель опять охватило тревожное предчувствие, которое в итоге оказалось верным. Она писала о том, как ее сердце сжалось от странной уверенности, что Ричард ее оставил, – а через полчаса ей принесли его прощальное письмо. Бертон объяснял, что уезжает на девять месяцев, а когда вернется, ей придется выбрать: или он, или ее мать. Если Изабель не хватит смелости выйти за него замуж, он вернется в Индию и больше никогда с ней не увидится. «Он дал мне девять месяцев на раздумья», – писала Изабель. Будто прошлые девять лет она думала о чем-то другом!

Следующие месяцы прошли в активной подготовке к замужеству, которого так страстно жаждала Изабель. Она уехала в деревню, сославшись на то, что хочет сменить обстановку и подышать свежим воздухом, а сама принялась осваивать все практические навыки, которые могли бы пригодиться в новой жизни – куда бы и в какие условия та ее ни завела. Изабель научилась доить коров, ухаживать за лошадьми и ездить верхом в мужском седле. Птицеводство, садоводство, готовка, стирка, рыбалка, – она старалась предусмотреть все. Вернувшись в Лондон, Изабель встретилась со знаменитым фехтовальщиком и потребовала, чтобы тот взял ее в ученицы.

«– Зачем?! – ахнул мастер, изумленно глядя на Изабель, которая, подвернув юбку с кринолином, с яростной сосредоточенностью парировала и делала выпады.

– Чтобы защитить Ричарда, когда на него нападут, – последовал ответ».

В деревне Изабель снова решила насесть на мать, чтобы раз и навсегда поставить точку в вопросе брака. Для этих целей ей было выслано чрезвычайно длинное письмо, прямолинейно излагавшее требования дочери.

«Как только я увидела его – дерзкого, похожего на разбойника, – то вознесла на пьедестал и решила, что выйду замуж только за него. Когда же я пришла домой и с восторгом рассказала тебе, что нашла того самого Мужчину, а вместе с ним – Жизнь, к которой так стремилась, что ничто не заставит меня отступить, что нет в мире мужчины равного ему, что же ты мне ответила? Что он – единственный, кому ты никогда не позволишь на мне жениться, что ты скорее предпочла бы видеть меня в гробу, чем с ним – у алтаря. Знала ли ты, что бросаешь вызов Богу? Знала ли ты, что он – моя Судьба?

Посмотри на его военные заслуги: служба в Индии и в Крыму! Подумай о его литературных трудах, путешествиях, поэзии, знании языков и диалектов! Сейчас, после смерти Меццофанти, великого прелата и выдающегося лингвиста, он стал первым в Европе: нет никого, кто бы лучше ездил верхом, фехтовал или стрелял из пистолета. Его удостоили золотой медали, он – член Королевского географического общества! Ты наверняка слышала, как его воспевают газеты, как благодарит публика, как его называют современным Криктоном[38], одним из паладинов нашего века, самым интересным человеком девятнадцатого столетия!»

Гордость за возлюбленного росла с каждой строкой, приближаясь к кульминации. Но затем пыл Изабель внезапно стих, и ее тон стал нежнее: «Он мил и обаятелен во всех отношениях… Каждое его слово, мысль, поступок выдают в нем истинного джентльмена (чего я, к сожалению, не могу сказать о некоторых наших родственниках и знакомых)».

За этим началась новая атака. Теперь речь шла о происхождении и фамильной гордости: «Я уверена, что мой союз с Ричардом Бертоном станет одной из величайших вех в истории нашей семьи, и я удивлена, что ты не видишь всей значимости титула, который мне предложен». А дальше следовали слова Изабель, ставшие знаменитыми: «Если бы только я была мужчиной, я бы стала Ричардом Бертоном! Но я женщина, а потому стану его женой».

После этого последовало много страниц с рассуждениями о религии и финансовом положении. Тут Изабель крыть оказалось нечем. Бертон был бессребреником и жил на армейское жалование. Он унаследовал от отца 15 000 фунтов, но они быстро растаяли, ведь многие экспедиции Ричард финансировал сам. Свернув неудобную тему, Изабель снова перешла в нападение, заговорив о социальной значимости:

«Ты сказала, что не знаешь, кто он такой, потому что нигде его не встречала. Мне претит такое слышать, ведь ты выставляешь себя невеждой, а ты и сама знаешь, что умна. Что же касается того, что ты нигде его не видела… Ты стараешься ограничить круг общения своих дочерей людьми особого сорта, а он к ним не относится – в таком обществе ему скучно, оно ему претит. Он – человек мира, и его жизнь и таланты повсюду открывают ему двери. Он знаменит и на Востоке, и в литературных кругах Лондона, и на великосветских приемах, где я, по твоим словам, была бы лишь статисткой. Он же на них сияет, как звезда».

…И далее в таком же духе. Пафосные аргументы, восклицания, мольбы, просьбы, даже угрозы – в ход шли любые средства, ведь Изабель знала, что это ее последний шанс.

Нет сомнений, что миссис Арунделл поразил и напор дочери, и длина письма. Ответ на это послание не сохранился, но судя по всему, она осталась непреклонна. И мать, и дочь, по словам Бертона, «обладали благородным упрямством мулов».

* * *

Поскольку Ричард так и не научился вести переписку, вестей из Солт-Лейк-Сити, который он называл «фальшивым Сионом», не было. Но Изабель свято верила в возвращение возлюбленного, ведь тот дал ей обещание.

На Рождество она гостила у кузенов на севере Англии. Должно быть, семейные вечера были похожи на иллюстрации Джона Лича в журнале Punch. Просторная комната, возле огромного камина сидят дамы в пышных платьях и с уложенными по последней моде волосами (со множеством кудряшек). Они плетут маленькие сумочки из шелковых нитей, а мужчины чуть поодаль потягивают портвейн. За окнами в обрамлении тяжелых штор видны снежные сугробы, а на пороге христославы бодро распевают рождественские гимны: «Да возрадует вас Господь!»

Изабель сидела за пианино и наигрывала мелодии из популярного песенника. За нотами на пюпитре стоял сложенный выпуск The Times. Вдруг взгляд Изабель внезапно зацепился за строчку: «Капитан Ричард Бертон вернулся в Лондон из Америки». О счастье! О ужас! Почему он не написал? Нужно было срочно спешить обратно на юг.

Изабель с трудом доиграла песню, а позже не спала всю ночь, пакуя вещи и лихорадочно придумывая оправдание для родственников – будто пришла телеграмма, в которой ее вызвали в Лондон. Разразившаяся в Йоркшире снежная буря помехой не стала. Изабель разыграла спектакль с телеграммой, спешно отправилась на ближайшую железнодорожную станцию (четырнадцать с лишним километров в метель!) и сама добралась до Лондона. Никто из родных даже не понял, что случилось.

Ричард встретил ее в довольно агрессивном настроении. Он заявил, что ждал четыре года, и теперь Изабель должна раз и навсегда выбрать между ним и матерью.

«– Определилась с ответом? – спросил он.

Я произнесла:

– Вполне. Быть мне твоей женой ровно через три недели – и горе несогласным!»

В напряженные моменты речь Изабель неизменно приобретала торжественные библейские нотки.

Отец благословил дочь, а вот мать была неумолима. Изабель призналась в этом кардиналу Уайзману, который согласился провести венчание. Священник встретился с Бертоном и поставил условие: Изабель должна сохранить право исповедовать свою веру, детей следует воспитать в католичестве, а брак заключить в католическом храме. Ричард на все согласился. Его пылкий ответ даже позабавил кардинала: «Конечно, пусть исповедует! Я считаю, что это ее долг! Мужчине отсутствие набожности простительно, но женщина без веры для меня не женщина!»

Тогда кардинал получил из Рима особое разрешение на брак. Было решено, что, поскольку миссис Арунделл больна и неприятные новости ударят по ее здоровью, венчание следует провести втайне от нее и не приглашать на церемонию никого из членов семьи.

Следующие три недели Изабель готовилась к браку с торжественным спокойствием послушницы, собирающейся принять постриг. Она подготовилась духовно: исповедалась и записала в своей молитвенной книге размышления о грядущей жизни – о благословении родителей, будущем сыне, книжных гонорарах, благих делах и многочисленных путешествиях. Следуя обычаю своего времени, Изабель также составила длинное наставление самой себе. Эти заповеди она назвала «Правилами поведения жены», и перечисленные в них требования были довольно суровы. Ей полагалось стать женой, матерью, медсестрой, секретарем, компаньонкой в поездках, доверенным лицом и любовницей. По поводу последней роли Изабель выразилась предельно ясно.

«Никогда и ни в чем ему не отказывай. В его присутствии будь сдержанной, но чуткой. Оставайся романтична, словно во время медового месяца, и неважно, где вы – дома или в пустыне. Однако не веди себя как ханжа – это отталкивает и не имеет ничего общего с истинной скромностью».

Возможно, Изабель догадывалась, что мужчину, столь искушенного в вопросе плотских утех, как Ричард, удовлетворить непросто. Поэтому ей следовало поддерживать уют в доме, всегда быть элегантной и ухоженной, продолжать учиться и идти в ногу со временем – с самим Бертоном.

«Помогай ему в делах, будь то публикации или новые поручения. Пусть знает, что, покидая дом, он оставляет там своего двойника, способного все держать под контролем».

Десятое правило гласило: «Никогда и никому не позволяй говорить о нем непочтительно в твоем присутствии. Если такое случается – сразу уходи, как бы сложно это ни было. Не позволяй никому распускать о нем сплетни, в особенности – о его отношениях с другими женщинами… Всегда поддерживай его, если он потерпел неудачу».

Семнадцатое правило предписывало: «Следи, чтобы жизнь била ключом, не допускай затишья. Ничто так не утомляет его, как застой».

Изабель бывало трудно соблюдать только тринадцатое правило – «не донимай его разговорами о религии». В остальном же она поддерживала высокие стандарты и безупречно следовала своему кодексу.

3

Во вторник, 22 января 1861 года, все земные желания Изабель наконец исполнились – она стала женой Ричарда Бертона. Ни свет ни заря она покинула отчий дом, сказав, что отправится с друзьями на загородную прогулку. На другом конце улицы Изабель ждал экипаж, загруженный громоздкими портпледами и саквояжами, столь типичными для того времени. Девушка прощалась с ничего не подозревающими родителями, а сама по привычке продолжала искать тайные знаки. Она решила, что, если родители благословят ее на поездку, то это будет знаком судьбы. «До свидания, милая! С Богом!» – сказали отец с матерью, и от нахлынувших чувств Изабель не смогла вымолвить ни слова. Она вцепилась в дверной косяк и, разрыдавшись, осы́пала его поцелуями.

Эти поцелуи и слезы стали единственным эмоциональным эпизодом того дня, потому что само венчание было, по сути, весьма прозаичным. Бертон считал свадьбы «варварскими и вульгарными зрелищами», а потому высказался против показного празднества. Более того, ему приходилось следить, чтобы привычная демоническая маска не соскользнула с лица в столь сентиментальный момент его жизни.

Изабель вспоминает, что была одета в бежевое шелковое платье с кринолином, черную кружевную накидку и белую шляпку – наряд, по ее словам, совсем не свадебный, но при этом элегантный, не зря же она всегда поражала современников безупречным вкусом.

Невеста доехала до Баварской католической церкви на Уорик-стрит. Там на ступенях ее уже ждал, раскуривая толстую сигару, Ричард, всем своим видом демонстрировавший классические признаки волнения. После церемонии молодожены отправились в дом общих друзей на скромный праздничный обед. Во время трапезы хозяин дома, доктор Берд, подтрунивая над Бертоном и его приключениями, спросил, как тот себя чувствовал после убийства человека. «Прекрасно, доктор. А вы?» – прозвучал вошедший в историю ответ.

С того самого дня, не щадя чувства Изабель, Бертон задал тон их супружеской жизни и объявил, что считать день свадьбы особенным не надо. «Давай сделаем вид, – предложил он, – что мы женаты уже не первый год». И Изабель, собиравшаяся отныне и впредь проявлять восточную покорность, согласилась. Да и какая ей была разница? Она стала миссис Бертон. Никакой праздник не принес бы больше радости. Десять лет надежд и молитв наконец принесли свои плоды. Возможно, Изабель не ожидала, что все будет так обыденно. Возможно, воображала, что проведет медовый месяц в пустыне под куполом черного шатра, подле Ричарда, одетого в бурнус[39], и в прохладные ясные ночи их счастье будет освещать Вечерняя звезда.

Вместо этого молодожены рука об руку шли сквозь туманные сумерки по улицам зимнего Лондона.

Бертон снимал комнаты на Сент-Джеймс-стрит. «У нас осталось лишь несколько фунтов, но мы все равно были счастливы, как никто другой на этой смертной земле», – писала Изабель в воспоминаниях. В тот же вечер к Бертону в гости заглянул ничего не знавший о свадьбе друг и обнаружил, что в квартире обосновалась Изабель. Ричард настоял, чтобы приятель остался выкурить сигару. Изабель же, наверняка вспомнившая «Правила поведения жены», с энтузиазмом поддержала приглашение, и все трое устроились курить черуты[40].

И все же, несмотря на показную холодность, за мальчишеской бравадой Бертон скрывал, что любит Изабель – пусть и по-своему, в манере эгоиста его калибра. На следующий день после свадьбы новоиспеченный муж написал тестю. То письмо Изабель по праву назвала красивым и вполне типичным для Ричарда.

Сент-Джеймс

23 января 1861 года

Дорогой отец!

Я сотворил страшный разбой: в часовне на Уорик-стрит в присутствии священника я обвенчался с вашей дочерью Изабель. Подробности она расскажет в письме матери.

Мне остается только сказать, что у меня нет ни порочных связей, ни обязательств перед кем-либо, и наш брак не нарушает ни законов юридических, ни законов чести. Деньги от Изабель мне не нужны – заработать я могу и сам. Постараюсь в будущем вас не разочаровывать.

Нет сомнений, что Ричард нуждался в Изабель: она дарила ему чувство защищенности и душевного тепла, а также была его посланником в мире практических вещей, где Бертон ориентироваться не умел. Возможно, сначала его привлекли связи ее семьи. Изабель могла стать и парламентарием, и тараном в светском обществе, ведь сам Бертон так и не смог понять, как покорить высший свет. Ах, если бы интуиция и смелость, которые всегда выручали его в джунглях и пустынях, не покидали его, когда приходилось иметь дело со сливками лондонского общества, и в особенности с правительством!

Период ухаживаний у пары получился романтичным, хоть и затянулся, а потом тридцать один год брака Изабель старалась, чтобы хотя бы внешне их союз казался гармоничным и полным любви.

Подруга семьи Уида, конечно, обладала писательской склонностью к преувеличению, но была женщиной проницательной. Бертона она описывала как мужчину с внешностью Отелло, жившего по сценарию «Трех мушкетеров». На знаменитых званых вечерах Уиды в отеле «Лэнгхэм», где она собирала самый цвет лондонского общества, Изабель оставалась единственной приглашенной женщиной. У них с Уидой было кое-что общее: любовь к животным, привычка курить крепкие сигары, а также убеждение, что Бертон – полубог.

«Я связала свою жизнь с крайне необычным мужчиной», – признавалась Изабель в первые месяцы брака. Практически сразу же после венчания она начала крестовый поход во имя супруга. Первым делом предстояло справиться с неодобрением родных. Несколько недель миссис Арунделл оставалась в неведении относительно замужества дочери и узнала о нем благодаря случайности. Бдительный друг семьи поспешил сообщить ей, что видел, как Изабель направляется в холостяцкие апартаменты на Сент-Джеймс-стрит, а такое в викторианской Англии приравнивалось к смертному греху.

Миссис Арунделл, охваченная материнской тревогой, срочно телеграфировала мужу, который как раз уехал по делам. «Она вышла за Дика[41] Бертона, и слава Богу!» – последовал ответ. Но мать Изабель это не убедило. По слухам, она до конца дней так и твердила: «Дик Бертон мне не родня».

Тем не менее приличия надо было соблюдать, поэтому в один прекрасный день Изабель с триумфом привела мужа на семейный ужин. Атмосфера царила напряженная, пока младшего брата Изабель не выгнали из-за стола за несоблюдение этикета во время трапезы. Бертон тут же вмешался: «Ох! Мама, такая суровость в мой первый вечер дома?» – пошутил он, и сердце миссис Арунделл дрогнуло от такого чисто английского юмора.

С родственниками Бертона тоже все было непросто. Его сестра Мария, красавица, получившая прозвище «Бархатная роза», вышла замуж за генерала сэра Генри Стистеда. В их семье англиканство исповедовали столь же ревностно, как в роду Арунделлов – католичество. Для Стистедов Изабель так навсегда и осталась «той женщиной». Ее воинственная набожность приводила их в ярость. Ричард не только не попросил у них совета относительно женитьбы, но и вовсе не сообщил о своей свадьбе – этого они простить не могли. Когда дочь Марии Джорджина лет через тридцать писала чопорную версию биографии своего дяди (словно церковная мышка, которая пытается цапнуть льва), то при каждом упоминании Изабель исходила ядом. О браке Бертона племянница написала так: «Этот шаг удивил его друзей и родных. Все, кто близко знал его, понимали, что больше всех был удивлен сам жених».

Следующей битвой стали деньги. Ричард получал только половинное армейское жалование, но и этот источник дохода скоро иссяк: Ост-Индская компания наконец нашла лазейку в законе и избавилась от всех обязательств перед неуправляемым авантюристом. Тогда Изабель с головой нырнула в светскую жизнь, к которой всегда питала особую слабость. Она надеялась, что с помощью связей добьется для Ричарда продвижения. Завертелась карусель званых ужинов и торжественных приемов. Лорд Палмерстон устроил праздник в честь замужества Изабель, а потом леди Рассел представила ее ко двору.

Примерно в то время произошел один маленький сентиментальный инцидент, который отчетливо продемонстрировал удивительное стремление Бертона скрывать чувства за маской холодности и безразличия. Много позже, растаяв от ласки жены, он оставит притворство (или откажется от садистской привычки) и поймет, как сильно ее ранил, как важны для нее проявления любви. Но вернемся к тому эпизоду: перед тем как отправиться на прием к королеве, Изабель, облаченная в роскошный модный наряд со страусиными перьями и длинным шлейфом, вышла показаться мужу. Тот выступил в привычном амплуа циника – окинул супругу безразличным взглядом и ничего не сказал. Бедняжка Изабель была в смятении! Она уже было собралась выйти из комнаты, как вдруг услышала, что Ричард сказал ее матери: «Cette jeune femme n’a rien à craindre» («Эта женщина несравненна»). Неизвестно, почему он вдруг решил заговорить с тещей на французском, но очевидно, что Изабель отправилась во дворец окрыленной…

* * *

Весь сезон прошел в хлопотах и упорных попытках поймать на крючок влиятельного покровителя. Увы, для величайшего путешественника и востоковеда Англии удалось выбить лишь незначительный консульский пост в Сан-Фернандо-По на западном побережье Африки. Климат там был ужасный, и сотрудники Форин-офиса считали, что в этом месте можно только похоронить свою карьеру. Белой женщине там было не выжить, а значит, перед Бертонами встала дилемма: согласиться на разлуку или умереть с голоду. Надеясь, что новая должность – ступенька к последующему продвижению, Ричард согласился.

В августе он отплыл из Ливерпуля. Изабель поклялась себе сохранять стойкость, но расставание подкосило их обоих. Ричард в кои-то веки не сдержал чувств (чем очень порадовал жену), и даже мысль о том, что ему выпадет шанс понаблюдать за гориллами в естественной среде обитания, не особо его утешала. А ведь тогда открытия Поля дю Шайю гремели на всю Европу[42], исследования Дарвина сделали мартышек объектом живого, почти родственного интереса всех англичан Викторианской эпохи, – да и сам Бертон мечтал изучать приматов еще со времен своей службы в Индии.

Изабель пришлось вновь поселиться в отчем доме, а также начать строжайше экономить. При этом она продолжала неофициально представлять интересы мужа, который поручил ей договориться об издании его книги о мормонах «Город святых». Однако публику новинка разочаровала, ведь все по привычке ждали пикантных подробностей. Поскольку полигамия была одной из излюбленных тем Бертона, он часто размышлял о роли «Гетеры – публичной жены» в цивилизованном обществе. По его мнению, именно женщина-гетера могла помочь избавиться от особо презираемого Ричардом викторианского идеала – образа старой девы. Тот факт, что автор книги сам недавно вступил в брак, придавал публикации некоторую скандальность, однако продажи все равно были слабыми.

Спустя шестнадцать месяцев мучительной разлуки Изабель не выдержала. Она отправилась в Форин-офис и там разрыдалась, размазывая слезы по строгому черному фраку какого-то чиновника. Сработало! Ричарду тут же дали отпуск, и супруги счастливо провели вместе Рождество, переезжая с одного загородного приема на другой. Рассказы Бертона о жизни в Сан-Фернандо-По были удручающими. Оказалось, что там еще хуже, чем говорили. «Меня отправили туда в надежде, что я сгину, – сказал Ричард. – Но я твердо намерен выжить всем назло!»

Изабель считала, что неприязнь государства к ее мужу в основном связана с чересчур откровенными рассуждениями Бертона о полигамии. В письме подруге она делилась: «Они [людоедское правительство! – Прим. авт.] выставляют его каким-то изувером, а он и постоять за себя не может. Ты, как и госпожа Ф., продолжаешь настаивать, что он-де со своими рассказами о полигамии сам это заслужил, но женился-то он на ОДНОЙ женщине, и дома он – семьянин, а вдали от дома – тоскующий муж!»

Бедняга Ричард, бедняга Изабель! Бертон оказался источником проблем как для себя самого, так и для жены. Его нельзя было вписать ни в какие приемлемые рамки – ни светские, ни домашние. Его нельзя было закупорить в сосуд благочестия, потому что он всегда с громогласным ревом вырывался на волю в облаке серного дыма, точно джинн из сказок «Тысячи и одной ночи».

Отпуск Бертона подошел к концу слишком быстро, и Изабель не находила себе места. По ее словам, она не была ни девицей, ни женой, ни вдовой. Муж смягчился и предложил ей отправиться с ним до Мадейры и немного побыть вместе, а потом уже Ричард поедет на свою «каторгу», а Изабель – обратно в Лондон. Это стало первым совместным путешествием супругов, первым глотком жизни, о которой Изабель мечтала столь же страстно, сколь и о самом Бертоне.

Конечно, Мадейра в 1860-е уже не была неизведанным краем или вожделенной пустыней из «Танкреда», но все же это были субтропики.

Изабель ощущала себя на седьмом небе от счастья, ведь она наконец покинула «прозаичную старушку-Англию, где попасть в переделку просто невозможно». Тут следует отметить, что всю свою жизнь Бертон, стоило ему только ступить на берег Туманного Альбиона, тут же оказывался в центре государственного скандала, поэтому в его-то жизни переделок было достаточно. Супруги взобрались на гору, устроились ночевать под звездами, и наконец Изабель увидела мужа в обстановке, которую считала подходящей – в окружении дикой природы (пусть и не в пустыне) и при свете костра.

Следующие два года представляли собой череду долгих разлук и коротких свиданий на Мадейре. Оба супруга тосковали. Бертон ненавидел свою службу, но выполнял обязанности с военной точностью, прививая дисциплину и уважение к консульской власти даже самым безответственным торговцам. От скуки он пристрастился к выпивке, а Изабель – к бесполезной суете светской жизни. Ни одному из супругов утешения это не приносило. Однако чуть позже Бертон получил одно интересное поручение: Форин-офис отправил его наладить отношения с королем Дагомеи[43] и составить отчет о визите. Изабель тут же загорелась идеей отправиться в поездку вместе с мужем и смягчить нравы местного населения, проповедуя христианские ценности, например показывая слайды на волшебном фонаре, но Ричард и его начальство высказались категорически против такой затеи.

Следующую книгу Бертона («Поездка к Глеле, королю Дагомеи») сложно назвать правительственной запиской. Скорее, это этнографический трактат, который окажется по зубам только тем, кто уже освоил «Отчеты Кинси»[44]. Для широкой викторианской публики это было крайне неподходящее чтиво: Бертон во фрейдистской манере описывал психологию амазонок, афродизиаки, проституцию, аборты, а также такие до неприличия физиологичные зрелища, как роды или танцы с обезглавливанием. Несмотря на то что все амазонки давали обет целомудрия, «случалось, что сто пятьдесят были беременны одновременно – практиковать воздержание в тропиках крайне затруднительно».

Изабель, которой пришлось остаться в Англии, редактировала этот отчет, и он ее очень встревожил. Супружеское долготерпение дало трещину, как только оказалось, что одна из этих амазонок повсюду следовала за Ричардом и даже стала его адъютанткой. Разгоряченное воображение Изабель рисовало образы прекрасной вооруженной кинжалами девы-воительницы в наряде из перьев: вот она бок о бок с Ричардом прорывается сквозь джунгли – вперед, навстречу невиданным наслаждениям.

Поэтический эпиграф, который Бертон добавил к книге «Странствия по Западной Африке», лишь подлил масла в огонь:

В девственных лесах Ричарда сопровождала другая женщина! Изабель была безутешна, пока супруг не прислал ей набросок той самой амазонки-соблазнительницы: умостившееся на корточках свирепое существо совершенно непривлекательной наружности.

В 1864 году Ричард приехал в очередной отпуск в Англию и решил наконец прилюдно разоблачить Спика, чье бахвальство ему осточертело. Мужчины условились встретиться в Британской научной ассоциации в Бате. Бывшие товарищи не виделись с тех пор, как распрощались на Занзибаре. Честность Спика уже давно подвергалась сомнению, потому что со временем стало ясно, что и талантом, и харизмой он сильно уступает Бертону.

На встречу путешественников пришли именитые ученые и члены совета ассоциации. Бертон, которого сопровождала Изабель, взошел на трибуну. С собой он принес целую кипу изобличительных записей, а настроен был решительно и воинственно. Наконец-то ему представился шанс обелить свое имя и публично призвать Спика к ответу! Но время шло, а оппонент все не являлся.

Тут в зал ворвался гонец и передал Бертону записку. Тот мертвецки побледнел и вышел вон. Спик застрелился на охоте. До сих пор неясно, был то несчастный случай или самоубийство. Спик слыл мужчиной мрачным и депрессивным; поговаривали, что он начал ездить в экспедиции, потому что совсем не дорожил жизнью. Изабель же считала, что враг Ричарда, снедаемый угрызениями совести, предпочел смерть публичному унижению.

* * *

Остаток отпуска супруги вновь провели, вращаясь в высшем свете: по мнению Изабель, одной лишь строгой экономией сыт не будешь – следует поддерживать полезные знакомства и совершать визиты вежливости. Бертоны снова посещали знатные приемы и развлекали друзей из богемы: молодого Джорджа Дюморье, Данте Габриэля Россетти, Алджернона Суинберна и известного опасными спиритическими опытами Чарльза Брэдлоу. Занятие последнего произвело на Бертонов неизгладимое впечатление, поскольку оба супруга время от времени «баловались» гипнозом.

Не раз после неизменных уговоров мужа Изабель соглашалась, чтобы он ее загипнотизировал. Под действием его «магнетизма» она быстро погружалась в транс, а потом по команде Ричарда откровенно отвечала на его вопросы о своем прошлом, настоящем и будущем. Однако, стоило Бертону попытаться загипнотизировать какую-нибудь другую даму (он питал слабость к голубоглазым блондинкам), разгоралась ссора. Об одном таком случае сохранилось свидетельство беспристрастного очевидца. В сборник «Документы семейства Эмберли» (The Amberley Papers) вошли дневники леди Рассел, у которой Бертоны гостили в январе 1856 года. Тогда прием сорвался именно из-за сеанса гипноза, завершившись громкой ссорой и гневным ночным хлопаньем дверьми.

Наконец закулисные махинации и обивание порогов принесли плоды: Бертону предложили консульский пост в бразильском Сантусе – месте, куда могла отправиться и Изабель! Конечно, это тоже была не пустыня, но уже нечто более похожее на заветный «Танкред» и вожделенный Восток. Изабель, как обычно, подавила разочарование и принялась искать в ситуации положительные стороны. Бертоны объехали друзей и знакомых с прощальными визитами, а Антропологическое общество даже устроило им ужин в честь предстоящего путешествия.

Изабель начала учить португальский, собрала вещи и даже взяла с собой железные походные кровати, зная, что в Бразилии много насекомых, и поэтому спать на полу не стоит. В Лиссабоне обнаружилось, что по их комнате шныряют семисантиметровые тараканы. Изабель завизжала, но Ричард церемониться с ней не стал. «Ты наверное думаешь, что выглядишь просто очаровательно: стоишь тут на табуретке и орешь на беззащитных букашек», – пробурчал он.

Изабель отреагировала в своей привычной манере: перестала кричать и, подумав, рассудила, что супруг прав. Если уж ей придется жить в стране, кишащей такими тварями (а в Бразилии могли быть и похуже), следует взять себя в руки. Изабель опустилась на пол и ринулась в бой, вооружившись тапкой. Через два часа число ее жертв достигло девяносто семи, а отвращение от их вида полностью испарилось.

По прибытии в Бразилию Изабель поняла, что португальская живность, по сравнению с местной, была просто цветочками. Тут ее поджидали пауки размером с краба, а тропические болезни могли посоперничать с теми, что свирепствовали в самых диких уголках Африки. Были тут и рабы, часто содержавшиеся в нечеловеческих условиях. Именно такой Южную Америку запомнил в детстве Гоген: знойный ослепительный край, где на фоне сочной листвы резвятся разноцветные попугаи, и развращенное общество, в котором принято курить огромные сигары, пить на завтрак бренди и никто и слова не скажет, если господин прикует взбесившегося раба к крыше, будто шута или непослушного питомца.

Изабель с трудом привыкала к новым условиям: сначала ее одолела холера, потом повыскакивали не слишком страшные, но болезненные фурункулы, «расположенные так близко друг к другу, что между ними и булавку не просунуть». С ними она боролась, то и дело запивая страдания темным элем. Изабель распаковала свои пятьдесят девять чемоданов, навела порядок в доме и даже успешно провела первый званый ужин – бразильский император счел, что новый консул и его жена прекрасно дополнили дипломатический корпус страны.

Ричард очаровал местную публику своим ораторским мастерством. А вот на Изабель бразильская знать смотрела с недоумением. Она гуляла босиком по ручьям, ловила змей в бутылки, расписывала и восстанавливала полуразрушенную часовню и отправлялась с супругом на вылазки в девственные леса. Муж учил ее фехтованию, а еще она занималась гимнастикой, принимала холодные ванны, ходила к мессе, покупала продукты на рынке и «помогала Ричарду с Литературой» (когда речь шла о творчестве мужа, это слово неизменно писалось с заглавной буквы). Также Изабель работала над утомительными отчетами для Форин-офиса. Их она переписывала для супруга с неизменной добросовестностью. «Тридцать две страницы о хлопке, сто двадцать пять – о географии, потом еще восемьдесят на тему торговли для лорда Стэнли, так что скучать мне не приходится», – писала Изабель родным. На самом деле все это было ради Ричарда, а значит, делалось с любовью. Так что позже, когда Изабель изредка говорила «мои отчеты для Форин-офиса», ее совершенно напрасно обвиняли в честолюбии и попытках вмешаться в дела мужа.

И Бертон, и его жена прозябали на мелких консульских должностях, хотя это явно не соответствовало их талантам и опыту. К счастью, в Рио-де-Жанейро супругов по достоинству оценил не только император, но и британский министр, и это вызвало жгучую зависть со стороны других, не столь успешных сотрудников корпуса. Злые языки называли Бертона надменным, эксцентричным и невоспитанным типом. Изабель же корили за то, что она ведет себя слишком аристократично для своего скромного положения.

Правда в том, что супруги не нуждались в регалиях. Бертоны были сами по себе уникальны, как говорится, hors concours – вне всяких сравнений и конкуренции. Достойный пост они получили лишь однажды – в Дамаске. Пренебрежительное отношение к ним было неслучайно, и пара прекрасно это понимала. Отсюда и готовность Изабель постоянно держать оборону. Она не могла допустить, чтобы ее и мужа лишили того, что причиталось ей по праву рождения, а ему – за многочисленные заслуги. В душу Ричарда постепенно закрадывались разочарование и горечь, и со временем это полностью выжгло его энтузиазм и внутреннюю силу.

Примерно тогда в письма Изабель на родину просочилась печаль. Сквозь привычную маску мужества и стойкости, которую она носила при любых обстоятельствах, стало заметно ее глубокое одиночество. Говорили, что, если бы Изабель бросили в угольный подвал, она бы и там обустроила быт. Но Ричард переживал особенно непростые времена: прирожденный путешественник задыхался в удавке канцелярской рутины. Периодически он сбрасывал с себя путы и пропадал неделями, но возвращался таким же обозленным и беспокойным, каким уходил.

Именно Изабель держала все на своих плечах: делала хорошую мину при плохой игре и перед Форин-офисом, засыпáвшим Бертонов неудобными вопросами, и перед местными, досаждавшими своим любопытством. Развлечений у нее почти не было.

«Все женщины здесь – высокомерные нюни», – писала она родным, и, видимо, была права: их шокировал даже тот факт, что четыре субтильные англичанки, работавшие кассиршами на вокзале, посмели появиться на регате в майках.

В одном из писем в редком порыве раздражения, вызванным постоянной экономией и неискренней бодростью, которую приходилось изображать перед местными снобами, Изабель призналась: «Я часто думаю, что окажись на моем месте простая девица или какая-нибудь полукровка, она бы сломалась… Держаться с достоинством, вскрывать фурункулы, уживаться с насекомыми, с Ричардом, со всем этим…» Или: «Как же я ненавижу Сантус! Климат тут отвратный, а люди – пустышки. Вонь, паразиты, еда, негры – все они друг друга стоят. Здесь даже прогуляться негде [и дома, и за границей прогулки для англичан – панацея от всех напастей! – Прим. авт.]: пойдешь в одну сторону – провалишься по колено в болото, в другую – тебя облепит гнус…»

Даже на танцы, где бразильцы выбрасывали неистовые коленца, будто венгры в чардаше, Изабель не ходила, пока не повадилась отправляться туда в одиночестве. Ричард отказывался ее сопровождать. Он предпочитал ужинать с монахами-капуцинами, обсуждая с ними метафизику и астрономию. А еще он изучал математику и находил отраду в наблюдении за звездами – новый телескоп помогал ему не унывать во время звездных тропических ночей. Но Ричарду было плохо: постоянное раздражение расшатало нервы, а железное здоровье, которое он испытывал на прочность уже два десятка лет, дало трещину.

Бертон продолжал сбегать в пампасы, в непроходимые леса, в горы, а Изабель научилась радовать себя небольшими одиночными вылазками. Но даже для такой бесстрашной женщины, как она, вокруг было достаточно ужасов, способных испортить настроение: огромные волосатые пауки, смертельно ядовитые змеи, проказа, которая встречалась так часто, что Изабель не решалась спать в гостиничных постелях. Вместо этого она ночевала на полу или подвешивала в комнате свой гамак. Словом, привыкала к роли жены Ричарда Бертона. Пожалуй, ни один другой мужчина не дал бы ей столь многого, но и ни одна другая женщина не согласилась бы стать статисткой в его жизни и проявлять такую беззаветную верность.

Изабель училась быть самодостаточной, незаметно справляться с бытовыми хлопотами и скучными рутинными делами, сносить лишения – как физические, так и эмоциональные. Какая это, должно быть, невыносимо одинокая участь – любить так остро. К тому же такая самоотверженность требует гибкости. Изабель приходилось сочетать в себе ненавязчивую преданность восточной женщины (весьма непростое качество для англосаксонских женщин) с равнодушием и мужеством, которое и вообще редко встречается среди представительниц прекрасного пола, а в Викторианскую эпоху и подавно.

Однако Изабель уже все для себя решила. «Я научусь радоваться жизни здесь», – писала она из Сан-Паулу некоему мистеру Туталу в Рио-де-Жанейро – тот, по-видимому, был ее мостиком к остальному миру. Она просила приятеля прислать ноты, «какие-нибудь веселые андалузские песенки, музыку с корриды, что-нибудь контрабандистское, цыганское… Я без ума от всего испанского, к тому же у меня есть гитара и кастаньеты».

Бедная, храбрая, сбитая с толку Изабель, бренчащая на гитаре и щелкающая кастаньетами перед лицом своей немилостивой Судьбы!

А Бертон в это время писал другому другу: «Никому об этом не говори, но как только я получу июньскую почту – сразу в джунгли. Путешествие займет месяцев восемь, не меньше». За это время, прикинул он, Изабель бы прекрасно справилась со всей перепиской и отчетами для Форин-офиса, а также занялась бы корректурой его книг, а он бы испытал истинное удовольствие от того, что бросил ее, пусть и не навсегда. Как приятно, наверное, было мучить существо, столь беззаветно его любящее!

Осенью 1867 года скитания Бертона перешли все границы дозволенного. Минуло четыре месяца с тех пор, как он отправился на лодке по реке Сан-Франсиску, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Изабель как могла справлялась с консульскими делами (к счастью, ничего экстренного не случилось), но от волнения не находила себе места. В воспоминаниях она ни слова не написала о том ужасном периоде своей жизни. По счастью, не узнал о нем и Форин-офис, где, полагаю, о реальном положении дел никто и не догадывался. Происходившее было фарсом, достойным гоголевского «Ревизора»: хождения взад-вперед, надувательства, переодевания, намеренное отрицание правды, интриги – в общем, все возможные уловки для создания иллюзии полного порядка.

Изабель играла свою роль с преувеличенным равнодушием, по полночи разбирая официальные документы. «Посижу над своими отчетами, кое-что перепишу, как-нибудь себя займу, пока Ричард дремлет», – говорила себе она. Ей удалось обвести Форин-офис вокруг пальца. В конце концов, Англия находилась далеко, и там редко вспоминали о Сантусе, а вот местных провести не удалось. Однако они лишь пожали плечами – сумасшедшие англичане, что с них взять? В гордом одиночестве Изабель продолжала держать оборону.

В письмах домой проскальзывали намеки на то, что Изабель приходилось нелегко. Тревожные нотки можно заметить и в мемуарах Уилфреда Бланта, поэта и путешественника, повстречавшего Бертона в Буэнос-Айресе. Там Ричард проворачивал какие-то делишки с претендентом на титул Тичборнов, Артуром Ортоном – амбициозным мясником из Уогга-Уогги, выдававшим себя за наследника знатного рода. Его притязания на титул и богатства Тичборнов потрясли Лондон в 1870-е и вылились в череду ожесточенных судебных споров, на один из которых Бертона вызывали в качестве свидетеля. Тот дал показания, настолько разительно отличавшиеся от его прежних заявлений в письмах, что закрадывается подозрение: а не надавили ли на него? Возможно, пригрозили разоблачением. В жизни Бертона было много нелицеприятных эпизодов, о которых лучше не вспоминать, поэтому могущественные Тичборны могли шантажировать или просто подкупить его. Это семейство, которое, к слову сказать, состояло в родстве с Арунделлами – семьей Изабель, сделало все возможное, чтобы услышать нужный вердикт (вспомним хотя бы беспощадную травлю отца Мейрика[45]).

Такое предположение противоречит врожденной честности Бертона, а вот Изабель, напротив, не остановилась бы ни перед чем, если бы на карту был поставлен статус мужа.

И Ричард, и его жена, должно быть, казались сомнительными личностями. «Думаю, в то время Бертон находился на самом дне, – писал Блант. – И видом, и одеянием он напоминал только что освобожденного узника. Временами Бертон казался пантерой в клетке – загнанный в угол, но по-прежнему беспощадный. А иногда он был прямо-таки живым воплощением Вотрена – бывшего каторжника из удивительного романа Бальзака, скрывающего свою мрачную сущность под сутаной аббата – такой же коротко стриженный и тоже будто сделан из стали. Носил он обычно засаленный черный сюртук и мятый черный галстук, а воротничок не надевал, отчего могучая фигура Бертона и широкая грудь выглядели одновременно несуразно и уродливо. В добавок ко всему лицо у него было самым злым и коварным из тех, что я видел, а глаза – словно у дикого зверя. Но в редкие моменты, когда свирепое выражение его лица смягчалось, я понимал, чтó именно очаровало жену Бертона, уверенную, будто этот безобразный человек – самый красивый мужчина на земле».

Ни в одной из официальных биографий Бертона эта неприятная интерлюдия не фигурирует. «Он ездил в экспедиции вглубь континента», – утверждала Изабель, неизменно поддерживавшая супруга.

Бедняжка! Она всего лишь молила небеса, чтобы те сделали ее женой Ричарда Бертона, но, обещая быть с ним в горе и в радости, догадывалась ли она, что ее земной бог и король – сломленное существо, не человек, а скорее мечущаяся в клетке дикая пантера?

Это лишь один из тех эпизодов жизни Бертона, всей правды о котором мы никогда не узнаем. После смерти мужа Изабель сожгла не только рукопись его перевода «Благоуханного сада»[46], но и все личные бумаги Ричарда, в том числе дневники и записки. Поэтому мы и не можем приподнять завесу тайны, которой Бертон окутал свои сердце и душу.

Например, как так вышло, что он связался с Тичборном-самозванцем? Почему прозябал в Рио? Отчего был одет в черный потрепанный сюртук? Вряд ли он сам выбрал такой наряд (пусть даже новый и чистый), чтобы сплавиться по реке Сан-Паулу. Или нам следует предположить, что, несмотря на знойный бразильский климат, каждому консулу на службе Ее Величества Виктории предписывалось носить сюртук, а Бертона охватило столь непреодолимое желание попутешествовать, что он бросился к лодке прямо из кабинета? Это лишь малая толика любопытных вопросов, которые порождает личность Бертона.

Пока Ричарда не было, Изабель снедала тревога. В конце концов она отправилась к побережью и стала следить за редкими пароходами, прибывающими из Баии. Но Бертон все не появлялся. Тогда Изабель начала опасаться худшего: он заболел или попал в руки разбойников, позарившихся на его деньги. «Он постоянно носит при себе огромные суммы, да так, что они чуть ли не из кармана вываливаются, – жаловалась она в письмах домой, а сама уже собиралась отправиться на поиски Ричарда вглубь страны. – Сама я ничего не боюсь. Разве что диких индейцев, лихорадки, малярии и плотоядных рыб, но этого всего легко избежать. А других опасностей здесь нет». Дело в том, что однажды Изабель решила искупаться в бурных волнах и чуть не стала жертвой акул. Об этом эпизоде она упомянула вскользь в одном из писем: «Думаю, впредь я буду остерегаться воды».

И вот, когда Изабель уже начала готовить спасательную экспедицию, Бертон нетвердой походкой сошел с единственного парохода, который его супруга впервые за несколько недель пропустила, и почему-то жутко обиделся, что она не поднялась на борт, чтобы встретить его. Изабель сразу поняла, в каком состоянии находится Ричард, и приняла самое разумное решение: под шумок увезла его подальше от причала, пока не разразился скандал. Через несколько недель Бертон слег с неизвестным и мучительным заболеванием печени. Очевидно, то были последствия тяжелого климата и недавних возлияний. Несколько недель Ричард метался в горячке, кричал, а Изабель преданно его выхаживала.

«В этой стране все так устроено, что, если ты здоров, то тебе опасаться нечего. Но если заболел – ложись и закутывайся в саван, потому что выжить не получится, – писала Изабель родным. – Я спасла Ричарда, потому что не отходила от него восемь недель подряд».

Бертон шел на поправку медленно. Он был совершенно разбит. «Выглядит так, словно ему шестьдесят, – рассказывала Изабель в другом письме. – Вчера я хотела выйти погулять в саду, но чуть не упала в обморок, и мне пришлось вернуться. Когда будете отвечать, о моем здоровье и усталости – ни слова».

Как же она любила Ричарда! Как же любила заботиться о нем! Теперь он полностью принадлежал ей одной. Мир лишился великого путешественника, зато Изабель обрела мужа. «Он решил больше не ездить в экспедиции», – радостно (и преждевременно) сообщила она домашним.

Но привычка – вторая натура, и Бертон-путешественник не спешил умирать. Даже в бреду он строил планы об очередном сплаве по Ла-Плате и Парагваю. Как только ему стало лучше, Ричард нанес измученной Изабель новый удар, сообщив, что подает в отставку. Он сказал, что ненавидит этот пост и что это тупик. Он возьмет больничный на полгода, пересечет Анды и отправится в Чили и Перу, а по пути поучаствует в бушующей в Парагвае войне.

Изабель не могла переубедить возлюбленного. Было решено, что она поедет в Англию, займется изданием следующей книги и сделает все возможное, чтобы выбить для Бертона достойную должность. Хотя Изабель переживала за здоровье мужа и ощущала горькое разочарование оттого, что развалился их, пусть и неидеальный, но настоящий дом, жаловаться она не стала. Наверное, поняла, что подорвавший здоровье Ричард больше не сможет умчаться от нее на другой край света, что от него осталась лишь тень былого путешественника, который может отправиться только в слабое подобие экспедиции.

* * *

В Лондоне Бертонам наконец улыбнулась удача. Изабель, будто героиню сказок, которая послушно преодолела все испытания судьбы, ждала награда. Вожделенный Восток! Благодаря связям она смогла пристроить супруга на тепленькое местечко – в Дамаск, да еще и с годовым жалованием в одну тысячу фунтов[47]. Любой исследователь, любивший Восток столь же страстно, как Бертон, многое бы отдал за такую должность. И многое бы получил взамен!

У Изабель, наверное, гора упала с плеч от одной только мысли, что предстоит работать в краю, где нет гнилостных болот, где не будет возможности отправляться в смертельно опасные вылазки в неизвестном направлении; в стране, где каждый уголок – увлекательная загадка для пытливого ума Ричарда. Он снова окажется среди арабов, которых так любил. А если действовать с умом, то со временем он получит повышение, и тогда они поедут в райские уголки вроде Марокко или Константинополя.

Оба супруга были на седьмом небе от счастья. Но радостное возбуждение не помешало Изабель брать уроки по стрельбе из револьвера и уходу за оружием. Она не собиралась устраивать светские пикники на границе с пустыней – ее манили опасные дали.

Однако в те дни лучезарного счастья над Бертоном уже сгущались тучи. Пока они были едва заметны, размером не больше ладони, но определенно из тех, что перерастают в бурю, крушащую все мечты и надежды. Дело в том, что многие чиновники выступали против его назначения, в основном по религиозным причинам: такого ярого агностика не стоит посылать на Святую землю! Неспроста ведь Бертона прозвали Диком-разбойником.

Он получил повышение благодаря лорду Стэнли, считавшему Ричарда идеальным кандидатом. Но опять, как это часто бывало в жизни Бертона, обстоятельства обернулись против него. Едва издали приказ, как состав правительства резко сменился. Новый министр иностранных дел лорд Кларендон относился к Бертону с неприязнью и прислушивался к его многочисленным врагам. Чиновник прямо заявил, что считает назначение Ричарда ошибкой. Кларендон согласился ничего не менять только после клятвенных заверений, что Бертон будет вести себя исключительно благоразумно и осмотрительно (вероятно, речь шла об особенностях его характера и привычках).

Вот так супруг Изабель с самого начала оказался в шатком положении. Позже, когда развернутся события, которые приведут к его досрочной отставке, ему не удастся избавиться от уже укоренившихся предубеждений. Борьба с ними станет последним крестовым походом Изабель. Увы, торжества справедливости она добьется слишком поздно.

Летом 1869 года Бертон снова отправился в поездку первым. В этот раз его маршрут проходил через Виши, а сопровождал его Суинберн. Изабель же осталась дома, чтобы закончить дела. «Вот что имел в виду Шекспир, когда писал о женах, что те "цедят полпиво"[48], – бодро замечала она. – Без этих мелких дел мужчины и шагу не могли бы ступить, хотя они об этом не задумываются, полагая, что все делается само собой».

«Полпива» Изабель постепенно превратились в настоящее море. Платить за Бертона, паковать его вещи, поспевать за ним – одни только эти занятия уже тянули на дело всей жизни. А ведь еще был нескончаемый поток его книг, которые нужно было редактировать и издавать, запутанная паутина деловых вопросов, требующих контроля, и конечно же – его доброе имя, нуждавшееся в защите и прославлении.

Казалось, что на этот раз все складывалось как нельзя лучше. Изабель всей душой рвалась в райские края: наконец-то она доберется до Востока, того самого – из «Танкреда»! В декабре она покинула Англию, прихватив с собой все сбережения (около 300 фунтов, которые позже украли), небольшую прогулочную повозку (совершенно неподходящую для сирийских вади[49]), несчетное количество ящиков и коробок, включая огромный ящик, где Бертон хранил свои рукописи. Чтобы его всегда было легко найти в груде багажа, он был наполовину выкрашен в черный цвет, наполовину – в белый, и супруги называли его «сорочий сундук». А еще с Изабель поехал сенбернар. Она принадлежала к числу тех англичанок, которые вечно окружают себя разной живностью. Именно потому Бертон и дал ей прозвище «Зоопарк» (второе было «Киса»).

Для Изабель поездка стала посвящением в тайну Востока, осуществлением всех сокровенных желаний.

«Я еду в Дамаск, которым так грезила в детстве. Пройду по стопам Мэри Уортли-Монтегю, леди Эстер Стэнхоуп и принцессы де Ла Тур д’Овернь – трех европейских женщин, которые сами пожелали вести настоящую восточную жизнь. А я стану четвертой… Буду ходить по тем же дорогам, что и бедуинские шейхи, вдыхать аромат пустыни, жить в шатре, ездить верхом, носить оружие, чувствовать себя свободной. К счастью, мой супруг с детства мечтал о том же».

Наконец-то все молитвы Изабель были услышаны, все ее чаяния и надежды сбылись – все, как предсказала Хагар. «Танкред», Восток, и объятия Ричарда!

Хоть ты и стар, как летописи, но ты свеж, как дыхание весны; ты цветущ, как бутон твоих собственных роз, и исполнен благоухания, как цвет твоих же померанцев, о, Дамаск, жемчужина Востока![50]

Изабель купалась в блаженстве, а Бертон, казалось, на какое-то время восстал из пепла. Ричард снова очутился на Востоке – в месте, которое обожал, где чувствовал себя как дома. Изабель писала про супруга: «Он был единственным, кто, не родившись мусульманином, совершил хадж и мог жить с мусульманами в абсолютной гармонии. Для них он был персоной грата – куда более цивилизованным человеком, чем большинство франков. Местные звали его Хаджи Абдуллой и принимали за своего».

Бертоны обосновались в загородном доме, в курдском поселении на холме – Салахийе. Жилище их было простым и красивым: каскады роз и виноградной лозы струились по стенам, а во внутреннем дворике журчал фонтан. По соседству с домом была мечеть, и вместе с горным ветром в окна проникал монотонный зов муэдзина. Вскоре в конюшне уже жила дюжина лошадей, арабские слуги были избалованы и доставляли массу хлопот, и вдобавок ко всему Изабель приютила ораву очаровательных питомцев самых разных мастей – от леопардов до ягнят.

При виде несчастных голодающих зверушек ее сердце обливалась кровью. Так же, как она давала кров и пищу бразильским беднякам (их она называла «моими нищими»), так и теперь распахнула двери дамасского дома перед любыми животными, каких только смогла приютить (они получили звание «моих питомцев»). В Бразилии, стоило Ричарду обнаружить в подвале собственного дома какого-нибудь набивающего живот бездельника, как тут же начинались жаркие споры. Теперь же он всецело поддерживал жену.

Ну и, разумеется, были еще и больные. Изабель разделяла тягу своих современниц к уходу за слегшими с какой-нибудь хворью несчастными, к созданию экспериментальных зелий, к прикладыванию припарок и тому подобным видам помощи страждущим. Делала она это все с маниакальным рвением. Бертон считал, что так выражается подсознательное стремление прекрасного пола к власти и господству, и, возможно, был прав: в XX веке немногие женщины, свободные в выборе профессии, стремятся стать медсестрами и посвятить себя уходу за больными.

Жорж Санд, одна из самых страстных фигур эпохи романтизма, легко нашла бы с Изабель общий язык. Своему любовнику, Альфреду де Мюссе, которого она оставила в Венеции, Санд писала: «Ох, кто же будет ухаживать за тобой теперь, когда меня нет рядом… И за кем ухаживать мне?» Воистину – глубокая внутренняя потребность и крик викторианской души.

Бертоны с головой окунулись в дамасскую жизнь и начали смело устраивать приемы, на которые приглашали гостей всех рас, вер и сословий. Такое дерзкое новаторство имело успех.

Днями и ночами супруги ездили по пустыне: исследовали страну, навещали местных шейхов, изучали руины Пальмиры и любовались храмами Иерусалима. Им приходилось считаться с негласными правилами турецких властей, восточными подковерными играми, а также благородными обычаями местных семейств, вроде того, что возглавлял Абд аль-Кадир, прославленный алжирский воин, вернувшийся из Франции после многолетней ссылки и поселившийся в Дамаске.

Эмир Абд аль-Кадир был фигурой легендарной: некогда он сдержал натиск пяти французских генералов и нескольких кровных принцев. После поражения ему оказывали рыцарские почести. Парижане часто видели, как Абд аль-Кадир величаво, хоть и с отрешенным взглядом, скачет верхом по площади Согласия, а сопровождают его алжирские гвардейцы в бурнусах из белой струящейся ткани. В 1857 году Наполеон III даровал ему свободу и назначил пенсию в 4000 фунтов в год. На эти деньги Абд аль-Кадир и обосновался в Дамаске как раз в то время, когда туда переехали Бертоны. Живя во Франции, он сделался ее верным союзником. В 1860 году он защищал христиан-маронитов, за что удостоился Большого креста Почетного легиона. А когда во время Франко-прусской войны до Абд аль-Кадира дошли слухи, что его сын собирается атаковать французские силы в Алжире и тем самым всадить Франции нож в спину, он принялся писать ему гневные послания и даже угрозы, категорически запрещая выступать против страны, которую двадцать пять лет считал своей щедрой покровительницей.

Лорд Редесдейл вспоминал, как Бертон познакомил его с эмиром. Пройдя по грязным переулкам, они внезапно очутились в поразительно красивом солнечном дворе, где били фонтаны и цвели олеандры. Великому эмиру было шестьдесят четыре; облаченный в белые одежды, он выглядел величественно; борода и брови у него были подкрашены черным, а щеки чуть подрумянены (по местному обычаю женственным это не считалось). Абд аль-Кадир читал огромную книгу – изучал магию, но, когда пришли гости, оторвался от своего занятия и устроил им традиционную чайную церемонию. Для лорда Редесдейла это было увлекательным экзотическим приключением, для Бертона – привычным делом, а для Изабель – раем на земле.

Заглядывали к супругам и другие гости из Англии. Лорд Лейтон сделал зарисовки их очаровательного дома в Салахийе: охряные стены, ярко выделяющиеся на фоне безоблачного голубого неба.

Бертон чувствовал себя в Дамаске как рыба в воде и пользовался уважением ученых, да и простых арабов, которые ценили не только ум нового британского консула, но и его честность. Вскоре выяснилось, что ни подкуп, ни манипуляции на него не действуют, и Бертона стали бояться, уважать или недолюбливать – кому как больше нравилось.

Но поначалу все шло спокойно, размеренно, как это и принято на Востоке. На закате врата города с грохотом затворялись, высоко в небо поднималась яркая луна, и ночи напролет супруги не спали, ведя «чудесные беседы», о которых Изабель с придыханием вспоминала даже на смертном одре. На крыше, на покрытой подушками террасе рядом с Бертонами устраивались Абд аль-Кадир, леди Элленборо или супруга шейха Мизраба по имени Джейн Дигби аль-Мизраб (о которой я расскажу в следующей части книги). Все они говорили и говорили без умолку, и всегда – о Востоке, о его традициях, легендах, былой славе и будущем. Предположу, что именно Джейн рассказала Ричарду о многих психологических, сексуальных и культурных тонкостях жизни в гареме, которые путешественник потом добавил в примечания к переводу «Тысячи и одной ночи». Бертон не мог узнать столь тщательно охраняемых тайн ни тогда, когда изображал доктора в Каире, ни в объятиях своей персидской гурии. Изабель, которая пока только учила арабский, внимала каждому слову, подавала кофе, наполняла кальяны. «Наша жизнь была святой, торжественной, сумасбродной», – позже написала она.

По меркам обычных дипломатов их жизнь и правда била ключом. Бертон вернулся к своим старым привычкам: маскировался и никем не узнанный растворялся в толпе местных жителей на базарах и в мечетях. Все-таки Ричард – загадочная фигура: неизвестно, сколько лет своей жизни он провел вот так, перевоплощаясь в других людей. Мы не знаем, как на него повлияло возвращение на Восток, даже если сам он этого не осознавал. Можно ли сказать, что он постепенно превращался в местного? Для него это бы стало не переходом в чужую культуру, а возвращением домой, ведь на Востоке Ричард всегда чувствовал себя раскованнее. Возможно, в Форин-офисе прознали о его склонности, и потому после Дамаска больше не посылали в восточные страны.

Но пока Бертон спокойно жил в Салахийе и не догадывался о том, что готовит ему судьба, а потому выбирал подходящий костюм, ускользал из дома, сливался с горожанами и наверняка узнавал и делал много такого, что его коллегам-дипломатам и не снилось.

Иногда и Изабель, одевшись по восточной моде (с маскировкой этот наряд не имел ничего общего, как бы ей этого ни хотелось), отправлялась в Дамаск вкусить прелести местной жизни. Хотя ей едва исполнилось сорок, она утратила почти всю былую красоту и превратилась в тетушку-матрону, ведь прежняя ее жизнь не отличалась ни роскошью, ни праздностью. Во время вылазок в пустыню Изабель надевала сирийскую мужскую одежду – шаровары и бурнус – и везде слыла (по собственным словам) сыном Ричарда. Откровенно говоря, если учитывать ее вечно раскрасневшееся белокожее лицо и пышную женственную фигуру, вряд ли многие верили в эту легенду.

Отношения Изабель с мужем, кажется, перешли в другую плоскость. Любовники стали друзьями. Как сказал однажды Бертон, они были неразлучными товарищами, будто старший и младший брат. Что думала об этой метаморфозе Изабель, страстно любившая супруга всем естеством, мы не знаем. Наверное, для нее такие отношения с Ричардом были лучше никаких. Кроме того, она всегда воспринимала мужа как свою Судьбу.

В своем молитвеннике Изабель писала: «Мне следует все сносить с радостью. Это мое покаяние ради спасения Ричарда. Мне не пристало думать, что мне не уготовано никаких испытаний. Все трудности и боль нужно встречать смело и даже восторженно. Я молила, чтобы мне ниспослали эту участь – стать женой Ричарда, и теперь мне следует с тем же упорством просить благословения, чтобы исполнить свой долг». Так и продолжалось ее замужество – в странной смеси любви духовной и телесной. По натуре своей Изабель была мученицей, ведь только мученица смогла бы покорно сносить все испытания, которым подвергала ее семейная жизнь.

Пусть Изабель и обладала сдержанным англосаксонским темпераментом и никогда не испытывала ни темных искушений плоти, какие познала Изабель Эберхард, ни страстей и плотского многообразия, какими упивалась леди Элленборо, она всю жизнь пылко и всепоглощающие желала и любила Ричарда Бертона. Совсем не по-матерински, хотя судьба пыталась навязать ей именно такую роль.

Отвечал ли ей Ричард взаимностью хоть когда-нибудь? Скрывались ли за маской равнодушия страстные порывы, которые во время первой встречи разглядела Изабель? Может ли быть, что за звериным оскалом она всегда видела его истинные чувства к ней?

Возможно, Ричард никогда не был любителем плотских утех, или же они приносили ему радость только в молодости, во время его похождений в Индии. Как знать, может, тот период его истощил? Судя по всему, после Индии Бертон предпочитал направлять свою страсть в иное русло: сначала участвовал в опасных предприятиях и ездил в рискованные экспедиции, а потом нашел удовлетворение в абстрактном и теоретическом и увлекся экзотической литературой. Для женских потребностей Изабель просто не осталось места.

Сперва она сожалела, что у них нет детей. А позже писала: «Мы решили, что так лучше… Все, что ниспосылала нам жизнь, было к лучшему». В словах ее звенит образцовая покорность и вера. Достигнув среднего возраста, она делилась с подругой: «У меня двенадцать племянников и племянниц: пять мальчиков и семь девочек… Этого достаточно. У нас с Ричардом – ни одного, и слава Богу».

Изабель была здоровой и любящей женщиной, разделявшей восточные взгляды на брак, и когда-то мечтала о наследнике, как это и принято на Востоке. Тот факт, что она вдруг пришла к такому неожиданному выводу, только доказывает, как сильно жизнь с Бертоном ее измотала. Многочисленные тяготы исказили даже ее отношение к материнству.

Уида считала Изабель слишком ревнивой, чтобы делить Бертона с кем бы то ни было – даже со своим собственным отпрыском. А вот Ричард, по словам писательницы, сожалел, что у них с женой не было детей. Он любил их да и был слишком большим эгоистом, чтобы не хотеть завести своего ребенка. Мнение Бертона по этому вопросу, как и по многим другим, безвозвратно поглотило пламя, в котором Изабель сожгла его дневники.

Ричард мало писал о себе, а его супруга рассказывала миру лишь то, что видела (или хотела видеть). Поэтому теперь, когда его личные записи уничтожены, нам остается довольствоваться только внешней оболочкой – мифом о необычном мужчине.

Какие-то выводы о его характере можно сделать по заметкам к «Тысяче и одной ночи», но викторианская Англия вряд ли поняла бы его и наверняка осудила. Даже сегодня мы все еще слишком исторически близки к Бертону, чтобы писать о нем непредвзято. Он оказался пленником и своей эпохи, и своей родной страны. Ричард вступил в битву, обреченную на поражение: пытался примирить себя и свое восточное мировоззрение с жизнью, которую ему приходилось вести. «Мечущаяся в клетке дикая пантера…», «пустынный орел, заточенный в клетку…». С поблекших фотографий, запечатлевших его последние годы, Бертон смотрит на нас глазами полными гнева и разочарования.

«Я слегка одомашнила Ричарда», – с кокетливой жестокостью писала Изабель. Понимала ли она, насколько и она сама, и Форин-офис, и вся Англия были далеки от понимания сути Бертона? Когда Ричард отвернулся от Востока, то намеренно отказался от всего, что любил. Он шагнул в сторону Запада, а там брак с Изабель оказался лучшим, на что он только мог надеяться в чужих краях. Бертон-араб был принесен в жертву Бертону-англичанину, но отнюдь не Бертону-мужу (что бы ни говорили недоброжелатели Изабель). Роль семьянина в его жизни явно была второстепенной.

Возможно, это и объясняет, почему жизнь Ричарда понеслась по нисходящей траектории, отчего после экспедиции к Великим озерам и возвращения из Африки он словно превратился в поблекшую версию себя, и прежнего Бертона больше никто и никогда не видел. Новому Бертону здесь было не место, а настоящий остался там, на Востоке, где и должен был находиться. Но увы! У двойника, занявшего его место в мире, остались воспоминания и мрачные мысли. В плену этого угрюмого создания Бертон и прожил остаток своих злополучных дней. Никто и ничто, даже Дамаск, уже не могло полностью исцелить его. Тот самый «невыразимый ужас, застывший в его глазах», о котором писал Суинберн, – разве это не взгляд человека, который погрузился в свой внутренний мир, но нашел там лишь пустоту? Человека, который наблюдал, как его истинное «я» тает где-то в мареве пустыни?

Да, Бертон вновь оказался среди горячо любимых им арабов, но он уже не принадлежал этому миру и, возможно, понял, что пути обратно нет. В Дамаске Ричард лишь лицедействовал: ему предстоял еще один выход на бис, а потом враги сразят его и с позором отзовут из Сирии.

* * *

В Дамаске жизнь Изабель достигла зенита. Эти два года она ценила больше всего в жизни. Конечно же, после своей любви к Ричарду. Все последующие годы она упивалась их послевкусием, и любой другой край казался ей изгнанием. Когда ее спрашивали, что ей там понравилось и почему, она и возмущалась, и немела от такой банальной формулировки. Понравилось! Сирия впиталась в кожу Изабель, проникла под нее, поселилась там, как до того свила гнездо в ее сердце. Этот край стал для нее раем земным.

Однако, будучи дамой практичной, она не ограничивалась восторгами. Каждый удобный момент Изабель использовала для проповедей, и в этом стремлении была наивна, словно дитя. Она постоянно находила способ свести разговор к излюбленным темам: католичеству, борьбе с жестоким обращением с животными или борьбе с жестоким обращением с Ричардом – и ничто не могло остановить бурный поток ее речей. Если Изабель не изводила газеты, Королевское географическое общество и Форин-офис письмами, телеграммами и личными визитами (к счастью для ее недругов, телефон тогда еще не изобрели), то изыскивала другие способы продолжать натиск.

В предисловии к книге Бертона «Горные высоты Бразилии» Изабель ловко ввернула католическую точку зрения на излюбленную тему мужа – полигамию, – подчеркнув (конечно же, чтобы оправдать Ричарда), что сам он был моногамен. А вот подвергнуть цензуре другой эпизод из того же труда – сцену соблазнения местной крестьянки католическим священником – Изабель не решилась. Пришлось опубликовать его, несмотря на пылавшее в груди праведное негодование.

В свою книгу «Внутренняя жизнь Сирии» Изабель ухитрилась вставить целые главы миссионерского и биографического характера. Все они были рассчитаны на то, чтобы привлечь внимание публики к заслугам Ричарда и изобличить тех недостойных, кто осмелился быть с ним несправедливым или проявить неблагодарность. В те времена Изабель регулярно писала анонимные заметки для константинопольской газеты The Levant Herald, в которых, как и всегда, многословно восхваляла Бертона.

Изабель была крайне изобретательна. В своих книгах она была сама себе хозяйкой. Там ее никто не перебивал и не пытался с ней спорить. Писательство стало для нее кафедрой проповедника. Например, 27-я глава целиком посвящена видениям, которые скрывали весьма мирской подтекст. Это яркий пример того, насколько беззастенчиво Изабель отстаивала свои убеждения – неважно, в посланиях, во время личных визитов к пожилым чиновникам, за столом на званых приемах, – поэтому, думаю, стоит рассказать о ее сочинении подробнее.

Сначала Изабель приглашает ничего не подозревающего читателя отправиться вместе с ней в туристический поход к пещерам Магарат эль-Котн. Лирическая героиня измождена Великим постом, а потому, глядя на простирающийся далеко внизу Иерусалим, засыпает. «И был мне сон… Возможно, не стоит его пересказывать, но что-то подталкивает меня», – продолжает она и начинает рассказ. Блистательный ангел-хранитель уносит ее к Престолу Божьему, где после поразительной беседы Иегова предлагает исполнить одно-единственное желание Изабель.

А больше ей и не нужно. Во сне Изабель принялась активно менять мир вокруг себя так, чтобы все наконец признали заслуги Ричарда, и начинает она с Форин-офиса. Сопровождает ее на этом нелегком пути один лишь ангел-хранитель. Вместе с ним она сооружает золотые и хрустальные троны, что явно свидетельствует о ее ярых империалистических взглядах. Вскоре на один из престолов Изабель усаживает королеву Викторию, нарекая ее властительницей всего мира (здесь Изабель проявила чудеса выдержки, не усадив на трон принца-консорта Ричарда). Королевское семейство она расположила на тронах пониже. «Потом я отступила назад и окинула взглядом свои труды», – повествует Изабель, напоминая церковного старосту, украсившего приходской алтарь к празднику урожая.

Но тут она замечает сверкающий в короне королевы алмаз «Кохинур» – так дело не пойдет. Изабель уже давно открыто высказывала свое недоверие к этому зловещему трофею. Она решительно вынимает его из короны и заменяет на звезду, врученную ей ангелом.

Королева, которая не может видеть эту бестелесную звезду, строго смотрит на Изабель и спрашивает:

– Как ты посмела лишить мою корону ярчайшего украшения?

Изабель объясняет, что «Кохинур» приносит своим владельцам только бедствия и смерть. Но королева от такого аргумента не в восторге. Затем она меняет тему и сурово вопрошает:

– Кому же предназначен трон, возвышающийся над моим, и скипетр рядом с ним?

Читатель замирает. Неужели сейчас Изабель потеряет всякие границы и скажет, что это для Ричарда? Но нет, это для принца Уэльского, которому Изабель прочит великое будущее. Королева, конечно же, рада такое услышать. Но она все еще не может оторвать взгляд от «Кохинура».

– Что ты собираешься с ним делать? – спрашивает Виктория.

– Ваше Величество, – следует ответ, – я сохраню его, чтобы подарить вашему самому грозному врагу!

Вы заметили, как легко Изабель поступилась христианскими принципами в угоду светской лести?

Дальше в ее сне появляются отголоски реальных событий. Изабель отправляется в турне по Англии и устраивает нагоняи разным религиозным фигурам, помогает преуспеть консервативной партии и не щадит праздную, вечно витающую в облаках аристократию. Она принимает строгие законы против вивисекции и жестокого обращения с животными, достаточно резко высказывается о полиции, сообществах трезвости и феминистском движении.

Дальше она берется за внешнюю политику Англии (и при этом все еще продолжает проявлять немалую выдержку – о Ричарде и его теориях о Востоке нет ни слова), обрушивая шквал критики на «госпожу Гранди» – викторианский собирательный образ чопорного обывателя-моралиста. Эта самая «госпожа» была заклятым врагом Ричарда, а значит, и самой Изабель. В ее описании «госпожа Гранди» предстает перед нами в образе «пренеприятнейшей старой особы, которая мерзким голосом и без малейшего понимания цитирует Библию, самодовольно потирая руки». Да, в некоторых сценах, например в беседе с королевой и при описании характера госпожи Гранди, мы видим, что Изабель не обделена писательским талантом.

Как же долго она сдерживала себя! Но вот настал тот самый момент, и Изабель обрушивается на читателя со всей мощью. Ее Величество, как и Всевышний, конечно же, тоже желает оказать Изабель милость. Очевидно, что к этому все и шло, а лабиринт сонных грез был лишь отвлекающим маневром. Сделав глубокий вдох, Изабель переходит к главному – к своей Цели, и, уверенная в том, что королева благоволит верным любящим женам, выступает в защиту Ричарда.

– Ваше Величество, – произносит она, – это мужчина, какому нет равных. Я недостойна даже застегивать ремешки его сандалий. Тридцать два года он трудился не покладая рук, проявляя свои таланты во всех возможных областях. Остальные мужчины по сравнению с ним – ничто.

Тут, думается мне, королева нахмурилась, уловив неуважение к принцу-консорту и господину Дизраэли, но Изабель уже вошла в раж:

– Но богатство и славу даруют другим, а он, истинный король среди них, по нелепой прихоти судьбы никогда не получал ни почестей, ни наград.

Тут хвалебная элегия превращается в почти религиозный гимн – так сильна преданность Изабель.

Растрогавшись, королева повелевает:

– Расскажите мне все о службе вашего супруга.

Какой удачный шанс! Изабель тут же берет быка за рога и во всех подробностях описывает жизненный путь Ричарда. Неважно, сон это или нет – ничего упускать нельзя. На протяжении следующих двенадцати страниц, испещренных мелким шрифтом, на читателя льется поток негодования. Наконец Ее Величеству все же удается вставить слово и спросить, кто же допустил такое безобразие. И Изабель снова садится на своего конька. Плуты каменеют перед лицом этого великого полубога! Он на шестьдесят лет опередил свою эпоху! Увы и ах! Его прямолинейность и честность не полюбились соотечественникам…

Королева, впечатленная выступлением Изабель, спрашивает, какую же должность та бы посчитала достойной для своего супруга. Ответ уже готов: «Чрезвычайного посла, полномочного министра при каком-нибудь восточном дворе, кавалера Почетнейшего ордена Бани, а также необходимо восстановить его в армейском звании – почетном…»

Королева во сне, конечно же, исполняет все пожелания, и Изабель, довольная, удаляется, всадив напоследок еще одну шпильку в адрес Форин-офиса.

В финале сна Изабель вместе с ангелом-хранителем летит к папе римскому в Ватикан. По пути ее спутник объясняет ей правила этикета, необходимые, чтобы попасть на прием к главе церкви. Папа, в отличие от королевы, все понимает без слов. Он сразу же благословляет Ричарда, провозглашая его «одним из избранников Божьих», а потом, среди прочего, говорит:

– Дочь моя, почему ты страдаешь, видя, что твой благородный супруг остается без мирских наград? Взгляни на мужа своего, а потом на тех, кто получает почести и звания, и перестань печалиться. Не такова воля Божья в отношении Ричарда, ибо он превосходит всех остальных, а потому Господь уготовил ему лучший жребий…

На этой обнадеживающей, пусть и не триумфальной ноте мы и покинем сон Изабель, все еще неутомимо ищущей, как добиться для Ричарда земного признания.

* * *

Бертон, как уже говорилось, быстро приобрел репутацию человека неподкупного и честного – редкая и грозная добродетель на Востоке. Его враги множились. Их ряды медленно и поначалу незаметно смыкались: игра шла вдолгую.

Турецкие чиновники приходили в бешенство от резких отказов Бертона принимать взятки; фанатичные мусульмане подозревали, что Изабель тайно обращает местных в католичество. Еврейские ростовщики и финансисты негодовали из-за нелестных отчетов Ричарда Форин-офису: новый консул честно докладывал о грабительски высоких процентах, которыми евреи облагали арабов. Англичане, как местные, так и туристы, считали Бертона и его жену слишком эксцентричными. Миссионерам было не по вкусу, что Ричард открыто заявляет о своем агностицизме. Они считали, что консул глух к их стремлениям обратить арабов в истинную веру, и жаловались, что он часами просиживает в мечетях, хотя мог бы в это время помогать местному библейскому обществу[51]. Миссионеры вспоминали, что Ричарда прозвали Диком-разбойником, что тот кичился, будто произошел от королевского бастарда, что хвастался, будто нарушил все десять заповедей, что ругал Библию за лицемерие. Показная дерзость Бертона вернулась ему сторицей.

Тем не менее, как уже упоминалось, для Ричарда вера оставалась одним из немногих вопросов, требовавших деликатности. По словам Изабель, его взгляды можно было назвать смесью суфизма и католицизма. Кроме того, во время проникновенных религиозных обрядов он не мог сдержать эмоции. «Он всегда плакал на мессах», – с радостью вспоминала Изабель, ликуя от осознания того, что блеклая сдержанность англиканской церкви оставляла возлюбленного равнодушным.

Однако неприязнь Бертона к миссионерам и их религиозным речам граничила с абсолютным презрением. Особенно враждебно он высказывался об их лицемерии, столь свойственном викторианской Англии. «Это единственная страна, где я никогда не чувствовал себя дома», – как-то заметил Ричард. Ему нравилось подзуживать фанатичных проповедников, и он не мог найти в себе ни толики симпатии, которую испытывал к представителям даже самых ревностных мусульманских сект вроде аль-исавийа или дервишей, в ряды которых его приняли в Каире.

Бертон распевал эти вызывающе-хулиганские строки своим глубоким мелодичным голосом, прогуливаясь под окнами здания, где религиозные чинуши собирались, чтобы поверхностно посудачить о Библии или обсудить, какими угощениями заманить бедуинских детишек в воскресную школу. То, что Изабель предпочитала все арабское, тоже не укрылось от представителей западного общества в Дамаске, считавших ее увлечение чудны́м и неподобающим.

Восток и в самом деле действовал на Изабель опьяняюще. Она начала воображать себя второй леди Эстер Стэнхоуп, которую в юности считала героиней. Изабель не только стала постоянно одеваться на арабский манер, но и вела себя по-восточному: пока Бертон в национальном костюме сливался с местными в людных суках[52], она могла часами нежиться в турецких банях или провести целый день в каком-нибудь гареме. Иногда обитательницы гаремов упрашивали Изабель продемонстрировать им платья с глубоким декольте или рассказать о своем первом альмаке. Наложницы считали, что вальсы и смелые вырезы очаровательны. Иногда Изабель приглашали в качестве почетной гостьи на свадьбы или даже на обряды обрезания. В последнем случае ей оказывали высочайшую честь: просили подержать «жертву», чтобы под нож попало только то, что нужно. Изабель, улыбаясь, соглашалась, будто счастливая крестная, держащая младенца у купели.

С каждым днем она все глубже погружалась в Восток. В ней не осталось ничего западного, кроме веры, о которой Изабель заявляла столь громко, что потом сталкивалась с небезосновательными обвинениями в миссионерстве. Ходили о ней и другие слухи, куда более злые и несправедливые. Недоброжелатели поговаривали, что Бертон не брал взяток потому, что это делала его жена, будто бы увешанная с ног до головы бриллиантами и другими незаконно приобретенными драгоценностями.

И Изабель, и Ричард были слишком поглощены своей новой жизнью, поэтому почти не принимали гостей из Европы за исключением старых знакомых или именитых персон, светских львов или же тех, кто увлекался археологией. Но ведь Иерусалим и Святая земля были совсем рядом, а значит, желающих заглянуть к Бертонам всегда находилось немало. В те времена экзотические поездки к Гробу Господню как раз вошли в моду, поэтому самые отважные клиенты мистера Кука отправлялись в «священные туры». Изабель писала, что в 1871 году через Сирию в Иерусалим проехали сто восемьдесят путешественников. Такая толпа могла не бояться местных разбойников. Сами же арабы относились к туристам презрительно. «Хум кукийэ, – говорили они. – Это не путешественники. Это Куки»[53].

Была у Изабель одна соотечественница, к которой она питала особую слабость – достопочтенная Джейн Дигби аль-Мизраб – не только дочь лорда, но и жена шейха, подобно Бертонам глубоко и искренне любившая все арабское. Стоит, однако, признать, что Изабель так и не свыклась с тем, что супруг Джейн очень смуглый. «Я не понимала, как она могла прикасаться к этой черной коже. Меня передергивало от одной только мысли об этом», – писала она в дневнике.

Неизвестно, смогла бы она избавиться от такого примитивного расизма, если бы попала на заветный Восток одинокой и не связанной любовными узами, как это произошло с Джейн. Пусть Изабель и мечтала об экзотических странах с самого детства, она давно научилась отождествлять их с Ричардом. Ее Восток был Востоком Ричарда, Пустыней Ричарда, – достойными декорациями для его драматичной, яркой натуры и легендарных подвигов.

Юлиан Отступник называл Дамаск «оком Востока». Изабель глубоко ощущала красоту и таинственность этого города. Она любила его «торжественную загадочность, романтический ореол восточной жизни», наслаждалась каждым мимолетным мгновением, проведенным там. Изабель осматривала местные красоты, пока не падала от изнеможения, отправлялась на вылазки в пустыню, вместе с мужем ездила с официальными визитами в бедуинские племена (эту обязанность и Бертон-араб, и Бертон-консул исполняли с удовольствием).

Переодевшись мальчиком-арабом, Изабель заправляла свою амазонку[54] в шаровары, для убедительности подвешивала к поясу парочку кинжалов и следовала за супругом, выполняя роль смиренного пажа при бравом рыцаре. Она ухаживала за лошадьми, помогала разбивать лагерь, с военной строгостью командовала драгоманами[55], а потом, отдав честь, усаживалась на почтительном расстоянии от бедуинских вождей и старейшин, совещавшихся под сенью черных шатров из козьей шерсти.

О, как же Изабель нравилось возвращать Ричарду былое величие! Он снова облачился в арабские одежды и ничем (кроме ослепительной красоты) не отличался от тех, кто его окружал. Ричард среди них – настоящий принц! Вот он ведет беседы, вкушает яства, цитирует арабскую поэзию, молится, соблюдает местные обычаи – снова один из них! Но теперь рядом с ним еще и Изабель, вживую наблюдающая исполнение всех своих заветных желаний.

Затем супруги легкой рысцой возвращались в Дамаск, тишину вечера прорезáл меланхоличный призыв муэдзина, и Бертон отправлялся в одну из местных мечетей. Изабель оставалась с лошадьми снаружи, ждала мужа и предавалась сладостным воспоминаниям о том, что под бедуинским балахоном и верблюжьей абой[56] Ричард все еще носил чудотворный медальон с ликом Девы Марии, который Изабель подарила ему перед экспедицией к истокам Нила. Несомненно, она тоже молилась: горячо благодарила Господа за то, что Он исполнил все ее просьбы и что сбылись все предсказания цыганки Хагар. Религия и языческий мистицизм всегда причудливым образом сплетались в голове Изабель.

Тем не менее Изабель была очарована не только Ричардом и самой идеей Востока. В местной жизни ее завораживало буквально все: краски, климат («ни дуновения ветерка, мы стали похожи на сморщившиеся книжные страницы»), люди, их обычаи, музыка, еда, пейзажи, неспешная деревенская жизнь и городская суматоха – и шум, и покой. Изабель писала, что часто по ночам, когда Бертон переодевался и уходил куда-то по своим делам, она сидела у окна и скользила взглядом по холмам, а потом – по высоким горам, завороженно прислушиваясь к тишине. «О, разве я могу вырвать Восток из своего сердца?» – в отчаянии воскликнет она позже, когда ей придется последовать за опальным мужем в изгнание.

Времени наслаждаться тишиной почти не оставалось, ведь каждый день был насыщен событиями. Иногда Изабель называла их с Ричардом жизнь в Дамаске «святой, торжественной и сумасбродной», а иногда «мирной, полной благих дел и счастливой». Возможно, выполняя требования Бертона, Изабель действительно ощущала себя счастливой и занималась благими делами, но вот мирным ее существование точно нельзя было назвать.

Она не только совершала паломничества, вооружившись Ветхим и Новым Заветом, но и отправлялась в археологические экспедиции по пустыням, кишевшим разбойниками, и становилась свидетельницей таких зрелищ, после которых большинство дам потом неделю приходили бы в себя, лежа в постели и силясь справиться с нервным потрясением. Но Изабель была из другого теста. Именно о такой «необузданной жизни за рамками всех законов» она и мечтала с самого детства.

Сила духа нужна была и для того, чтобы анализировать и описывать человеческие останки во время археологических экспедиций Бертона. Виконт де Перрошель, путешествовавший в то время по Сирии, удивился бесстрастности Изабель на раскопках. «Сразу видно, мадам, что вы англичанка, – заметил он. – Француженка бы упала в обморок или закатила истерику, а вы так спокойны и деловиты, будто перебираете безделушки, а не человеческие кости. Должен признать, такое отношение меня немного пугает. Было бы приятно видеть побольше чуткости…»

И зимой, и летом через консульство нескончаемым потоком проходили гости. Все они хотели, чтобы их развлекали, кормили и сопровождали на экскурсиях по городу. Изабель не стеснялась и в качестве достопримечательностей показывала туристам и Абд аль-Кадира, и Джейн Дигби. Но однажды в пылу энтузиазма она перешла черту: привела в дом Мизраба одну из родственниц Джейн (пережиток первого, неудавшегося брака, который от нынешнего отделяло целых четыре мужа). Джейн не понравилось, что ее личная жизнь стала предметом обсуждений, а потому после того случая стала прохладнее относиться к Изабель.

Недруги Изабель не позволили ей забыть этот эпизод – напротив, он только подлил масла в огонь. Более того, про жену консула ходили и другие неприятные слухи. Например, поговаривали, будто на прогулках ее сопровождали четверо кавасов[57], облаченных в красные мундиры, прокладывавших путь госпоже ударами кнутов. Источником еще одной невероятной истории стал лорд Редесдейл. Он рассказывал, что как-то раз Изабель провела его в мечеть, чтобы показать внутреннее убранство, но увидела, что там молится араб. Она велела ему пойти прочь, а когда тот не подчинился, избила беднягу стеком, которым погоняла лошадей.

Трудно спорить с показаниями очевидца, но они слишком уж противоречат тому благоговейному трепету, который внушал Изабель Восток ее мужа. Можно, однако, предположить, что ее румяные щеки и пышные формы слишком уж распаляли особенно дерзких арабов, и стек она использовала, дабы отбить у них всякую охоту распускать руки и бросать вслед сальные взгляды.

Раз в неделю Бертоны устраивали в своем доме день открытых дверей: поток гостей накатывал с рассветом и иссякал только к полуночи. Приходили люди всех вероисповеданий и национальностей, однако атмосфера царила дружелюбная. Правда, порой упорное стремление Изабель привить арабской знати европейские манеры приводило к небольшим казусам. Когда она усаживала жен восточных вельмож за стол и ожидала, что мужья будут передавать супругам пирожные или чашки кофе, то нарушала все священные правила мусульманского дома. «Прошу, не учите наших женщин тому, что им неведомо», – как-то бросил на прощанье один возмущенный араб и вылетел прочь, а следом за ним засеменили его жены.

Триумф Изабель – присутствие на приемах не только арабов, но и их жен, – продлился недолго. Но ведь были еще и бертоновские «диваны» – вечера, на которых Изабель была единственной женщиной. Она сияла, упиваясь своей исключительностью. Позже, поясняя, почему других женщин туда не пускали, миссис Бертон заявляла: «Мне такую привилегию даровали только потому, что моего мужа мусульмане принимали за своего».

Помимо восточных гостей, была в жизни Изабель и типичная для той эпохи переписка, которая, будто прилив, доносила поток корреспонденции то в Европу, то на Ближний Восток. Трудившаяся без устали жена консула прекрасно с ней справлялась. Были у Изабель и дневники, и заметки – фундамент готовящейся книги, была и секретарская работа – для Ричарда и консульства (в отсутствие мужа она, как и в Бразилии, держала оборону в одиночестве). Были и дом, и слуги, и зверинец, который беспрестанно рос, хотя численность его обитателей регулировалась сама собой: некоторые из них, увы, с удовольствием поедали других. Были и лошади (целая дюжина), и постоянные перепалки с конюхами, которых Изабель пыталась вынудить соблюдать свои стандарты по уходу за скакунами.

Помимо питомцев, были и «ее бедняки», и «ее больные». Целебные микстуры Изабель пугали Ричарда, поскольку законами фармацевтики она частенько пренебрегала. Однажды разразилась эпидемия холеры, и то ли недуг оказался слишком сильным, то ли самодельные снадобья – слишком слабыми, но больные умерли. Изабель утешала себя тем, что успела перед смертью покрестить их, сбрызгивая святой водой из небольшой фляжки, которую всегда носила с собой.

На этом занятия миссис Бертон не заканчивались. Она часами перечитывала Библию, соотнося написанное с тем, что узнала и увидела во время путешествий. Изучала арабский. Она не отступала, не давала себе пасть духом перед гениальностью полиглота-Ричарда. Ее оптимизм и напористость не позволяли ей смириться и с тем, что писательница она посредственная. Стоит, однако, признать, что порой ее жизнелюбие и восторженный энтузиазм помогали ей точнее передать атмосферу разных диковинных мест, чем это удавалось Бертону. Его повествования отличались массой подробностей и сухостью изложения, что в целом и характеризовало его стиль, пока он не разродился неповторимым чудом – переводом «Тысячи и одной ночи».

Хотя Бертон и пытался оставаться беспристрастным, общаясь с мусульманами, у него плохо получалось скрывать, что он симпатизирует им больше, чем иудеям и христианам. И все же, чем бы он ни занимался, он быстро наживал новых врагов. Неподкупность и пагубная привычка вмешиваться в местное управление сделали его неприятелем турецкого вали[58] – генерал-губернатора Мехмеда Решида-паши. Этот негодяй обладал не только почти неограниченной властью, но и чисто восточной склонностью мстить долго и изощренно. Поэтому после того, как паша задумал сместить Бертона и даже начал планировать его убийство, он еще долгое время делал вид, что потакает британскому консулу.

Дизраэли в «Танкреде» утверждал, будто арабы – те же евреи, только в седле, но Бертоны это мнение не разделяли. Изабель считала арабов особенными, а Ричард недолюбливал весь еврейский народ. Его книга «Евреи и ислам» – поток необъективной чепухи. В Дамаске неприязнь Бертона к евреям только окрепла, поскольку он видел, как они бесстыдно используют сирийских арабов. Ростовщики, многие из которых находились под протекцией британской короны, начисляли арабам до шестидесяти процентов за ссуды, а потом еще и пытались привлечь Ричарда, чтобы тот помог им выбить долги из обедневших заемщиков.

«Все это делается якобы во имя Англии», – писал возмущенный Бертон. Он разом выгнал всех ростовщиков из города и доложил о скандале правительству, призывая поддержать его решение. Но сирийские банкиры, обладавшие немалым влиянием на Ближнем Востоке, были связаны с еще более могущественными финансистами мирового уровня. Они быстро собрали коалицию, и из Дамаска в европейские банки полетели многочисленные жалобы.

Бертон тем временем упорно продолжал поступать так, как считал правильным. Вскоре он арестовал двух еврейских мальчиков, которые рисовали мелом кресты на городских стенах. Свое решение он обосновал тем, что такие действия часто становились прелюдией к гонениям на христиан. Страшные воспоминания о резне 1860 года все еще были свежи в его памяти, поэтому рисковать Бертон не хотел. Он временно лишил британского покровительства те еврейские семьи, на которые работали мальчики.

Такие меры казались жесткими, но Бертон хорошо знал Восток и понимал, что Дамаск, где смешалось множество культур, подобен пороховой бочке – любая искра могла привести к взрыву. Возможно, таким образом Ричард предотвратил очередную катастрофу. Однако верно и то, что его действия всколыхнули волну негодования, и евреи повсюду – от Лондона до Леванта – обвинили его в жестокости. Бертон был категорически с ними не согласен.

Пока евреи поодиночке и коллективно писали жалобы в Форин-офис, утверждая, что консул Ее Величества в Дамаске – антисемит, потакающий мусульманам, а его жена – фанатичка-иезуитка, Бертон успел нажить себе новых врагов – друзов. Они напали на двух английских миссионеров, проходивших по их территории, и за это Бертон приказал им заплатить высокий штраф. Это решение рассердило не только генерального консула в Бейруте, который отказался утвердить штраф, но и турецкие власти во главе с Решидом-пашой. Последний пожаловаться в Форин-офис о превышении Бертоном полномочий.

Вскоре после того, как он настроил против себя мусульман, Бертон испортил отношения и с миссионерами. Его безрассудная тяга к правосудию, судя по всему, плохо сочеталась с консульскими обязанностями. На этот раз его противником стал преподобный Мотт, ревностный проповедник из Бейрута, а также его супруга Августа, заведовавшая британскими школами в Сирии. Мотт обладал достаточно большим влиянием в среде английского духовенства, и кроме того, поддерживал теплые отношения с вялым, но язвительным генеральным консулом Бейрута, который завидовал Бертону.

Чета Моттов проповедовала, мягко говоря, не слишком деликатно. Бертон не раз предостерегал их, говоря, что такт ценнее священного писания, а активное вмешательство рано или поздно начнет раздражать мусульман. В итоге он и вовсе приказал супругам покинуть Дамаск и вернуться в более спокойный Бейрут.

– Вы что, хотите, чтобы вас убили? – раздраженно взревел Бертон, несомненно, представлявший, в какую масштабную резню может вылиться конфликт.

– Я бы счел за честь стать мучеником! – заявил ему преподобный.

Когда ему объяснили, что далеко не все местные христиане придерживаются того же мнения, он удалился, мрачный и злой. Так и не обретя венца мученика, Мотт вскоре стал плести интриги и посылать жалобы в Лондон, заявляя, что Бертон мешает миссии и с неприязнью относится к христианам.

Но даже в этой ситуации, когда Ричард выступил в защиту мусульман, отношения с вали это не изменило: тот все еще продолжал считать консула опасным смутьяном. Возможно, он был прав. При всей своей искренности Бертон в очередной раз пытался совершить благое дело, выбирая неправильные методы. Его поведение, лишенное дипломатической деликатности, с каждым днем все сильнее раздражало генерального консула. Никакого мира и покоя! Бертон умудрился настроить против себя и собственного начальника, и мусульман (в лице турецких властей – простые арабы его по-прежнему боготворили), и евреев, и христианских миссионеров, которые не спешили подставлять ему другую щеку, так как были слишком заняты, жалуясь на смутьяна британским епископам.

В Викторианскую эпоху поклонение как Богу, так и мамоне было доведено до абсолюта: такое положение устраивало сильных мира сего, а потому никто не спешил его менять. Епископы и банкиры начали хором призывать Форин-офис отозвать Бертона. Что вообще в британском консульстве делает это дикий атеист, да еще и женатый на опасной католичке? Ай-яй-яй! Какой позор!

Чиновники Форин-офиса недовольно поджали губы и потребовали от Бертона объяснений, которые вкратце можно пересказать любимой фразой Ричарда: «Честь, а не почести».

Поскольку Изабель тоже успела нажить немало неприятелей и позже ее часто обвиняли в крахе карьеры Бертона, стоит поподробнее рассказать, что же привело к его увольнению.

Проще всего было бы поступить как племянница Бертона, Джорджина Стистед, которая в своих воспоминаниях утверждала, будто карьеру Ричарда разрушила его супруга – других виноватых не было. Однако убедительных аргументов Джорджина не приводит, а лишь в общих чертах повествует читателю о внутрисемейных дрязгах, и в особенности – о жгучей зависти, которую Стистеды испытывали к Изабель. Та якобы присвоила себе Ричарда (если такого человека вообще кто-то способен «присвоить»), отняв его у других членов семьи. Этого мисс Стистед простить не могла, а потому, едва Изабель умерла, принялась очернять ее имя.

Показательно, что в своем экземпляре «Абеокуты» – книги, написанной Бертоном на Фернандо-По и изданной в Лондоне благодаря его супруге, Джорджина решила исковеркать эпиграф-посвящение. Ричард написал: «Эти страницы я с любовью посвящаю лучшему другу – моей жене». Но в экземпляре мисс Стистед слова «с любовью» и «лучшему другу» решительным росчерком пера заключены в скобки, а под ними Джорджина приписала: «Добавлено Изабель Бертон!»

Пусть супруге Ричарда часто не хватало такта, да и о своей религии она высказывалась с чрезмерной горячностью и непоколебимой уверенностью, что имеет право поучать других и посвящать их в новую веру, роль в развернувшейся трагедии у Изабель была второстепенной. Более того, Ричард оставался на посту консула так долго в том числе и благодаря помощи супруги, которая поддерживала не только его, но и полезные связи в Англии.

Как мы увидим позже, соломинкой, сломавшей спину верблюда, стал случай с Шазли[59]. Изабель, конечно, была в нем замешана – предложила себя на роль крестной матери для двух тысяч мусульман, готовых перейти в католичество, – но ответственность за неуместные предложения Форин-офису лежит исключительно на Ричарде.

А пока разгорелся еще один скандал. Теперь замешаны были греки. Бертоны разбили лагерь рядом с Назаретом, неподалеку от греческого православного храма. На рассвете в палатку Изабель зачем-то попытался прокрасться некий копт. Драгоман приказал чужаку убираться восвояси, но тот не повиновался и принялся кидаться в охранника камнями. Тогда драгоман разозлился и поколотил копта палкой.

В другой раз история на этом бы и закончилась. Но увы, в тот момент из церкви вышла толпа греков, решившая помочь копту. Бертон и Чарльз Тирвит-Дрейк прибежали на шум и попытались всех примирить, но их тоже закидали камнями. Какой-то знатный богач крикнул:

– Убейте их, я потом откуплюсь за всех вас!

На что один из слуг Бертона завопил в ответ:

– Как не стыдно! Это английский консул из Дамаска!

– Ему же хуже! – раздалось из толпы.

Изабель вспоминает, что быстро оделась, выскочила из палатки и увидела, что муж сохраняет спокойствие, не поддаваясь на провокации, хотя в него со всех сторон летят камни. Она поспешила принести ему револьверы – каждый на шесть патронов, – но Ричард только отмахнулся. «И я осталась рядом, чтобы оттащить его в сторону, если его серьезно ранят. Револьверы я заткнула за пояс, решив забрать в отместку двенадцать чужих жизней, если его убьют». Нет никаких сомнений, что Изабель сдержала бы свое обещание. Когда речь заходила о Ричарде, она слов на ветер не бросала – неистовая львица, готовая броситься на защиту своего самца, детеныша да и вообще всего, что принадлежало ей.

Когда ситуация накалилась до предела (греки окружили их стоянку, а трех драгоманов серьезно ранили), Бертон достал из кобуры одного из слуг револьвер и выстрелил в воздух. Изабель побежала за помощью в ближайший лагерь, где остановились американцы и британцы. Увидев подкрепление противников, греки обратились в бегство.

По словам Изабель, выяснилось, что неприязнь греков возникла не на пустом месте: «Все началось с одного греческого православного епископа из Назарета, который отобрал у евреев, находившихся под защитой британской короны, синагогу и кладбище. Ричард решительно выступил против такой несправедливости».

И снова жажда правосудия сыграла с Бертоном злую шутку. Стремясь обелить себя, греки исказили факты и разослали в Константинополь, Бейрут и по всему Леванту рассказ со своей версией событий, подписанный греческим епископом. Депеша, отправленная телеграммой в Лондон через турецкого вали, содержала ту же версию происшествия и увы, дошла до Форин-офиса раньше официального отчета Бертона. Бойкое перо Изабель почему-то замешкалось, а ее супруг, как и много раз до этого, промедлил в той ситуации, где надо было действовать быстро.

В мрачном молчании Форин-офис зарегистрировал новые жалобы, просто отметив тот факт, что консула Ее Величества забросали камнями (при этом подразумевалось, что дыма без огня не бывает), и начал с холодным безразличием дожидаться развязки, которая должна была наступить в течение нескольких недель.

Тем временем в Салахийе Бертоны на всех парах неслись к драматичному финалу. Их, чету довольно деятельную, прозвали императором и императрицей Дамаска, что супругам даже в какой-то мере льстило. Поэтому, когда по всей Сирии прогремел следующий скандал, именно Бертонов, а не Шазли, обвинили во всех бедах.

Шазли были исламской сектой, члены которой отличались деятельным любопытством. Просто верить в Пророка им было недостаточно. Как и Бертон, Шазли постоянно находились в поиске более убедительной теории. Одно время Ричард и сам интересовался их мистическими суфийскими ритуалами и заповедями. Замаскированный под местного, Бертон приходил на собрания секты, что не укрылось от шпионов вали, считавших его опасным подстрекателем. На одной из встреч кто-то из Шазли в состоянии религиозного экстаза поведал собравшимся, будто ему было видение о достопочтенном муже, призывавшем следовать за ним по истинному пути в рай. Вскоре «достопочтенного мужа» обнаружили. Им оказался брат Эммануэль Форнер – испанский монах из соседнего монастыря, который к тому же был духовником Изабель.

«Императрица Дамаска» пришла от такой новости в бурный восторг и заявила, что произошло чудо. После этого она осы́пала Шазли крестами и четками и предложила стать крестной матерью для двух тысяч новообращенных. Бертон, которого всегда очаровывали таинственные и легендарные события, стал проводить среди Шазли еще больше времени, изучая их религиозные обычаи. Он был убежден, что члены секты искренни в своей вере. Ричард и Изабель теперь только об этом и говорили. Возможно, и сам Бертон решил, что наконец-то нашел истинную веру. В конце концов, именно в этих краях Савл из Тарса[60] принял христианство. Вдруг и Бертон – агностик с мировоззрением мусульманина – сейчас испытает нечто подобное и узрит торжество креста над полумесяцем?

И вот Ричард, упивающийся драматизмом происходящего, настолько увлекся, что предложил Форин-офису выделить деньги на новое предприятие – купить участок земли, чтобы Шазли могли там поселиться и свободно исповедовать свою новую религию. Мы не знаем, почему Бертон, открыто заявлявший о том, что он нерелигиозен, и уж точно не исповедовавший католичество, решил выступить заступником Шазли. Такое рвение, скорее, свойственно ватиканским миссионерам. Возможно, Ричард понимал, что сектантов ждут гонения и преследования, а он всегда заступался за слабых, будь то иудеи, язычники или мусульмане. Мы также не знаем, как отреагировали в Форин-офисе на его предложение и, в частности, что думал по этому поводу лорд Гренвиль[61]. Казалось, что затея дамасского консульства требует немедленного вмешательства, но чиновники решили еще немного подождать.

Сирию потрясли новости об обращении Шазли. Базары гудели, все исламские секты, как и интриганы в дамасских салонах, видели в этом событии дурное предзнаменование, а его виновниками считали Бертонов. Иудеи и миссионеры почувствовали, что пришел их звездный час, и начали еще громче требовать отставки Ричарда. Вали Решид-паша рассудил, что отступничество Шазли может стать плохим примером и подорвать его авторитет, что усложнило бы политическую ситуацию. Недолго думая, он велел бросить много членов секты Шазли за решетку и конфисковать их имущество.

Услышав об этом, Бертон впал в гневный припадок и с той же яростью, с которой собственноручно вышвырнул из дома посланцев паши, пытавшихся подкупить его, с той же яростью, с которой клеймил ростовщиков, проповедников, друзов-мародеров, теперь выступил против паши от имени Правительства Ее Величества и решил защищать Шазли от гонений. По сути, как и всегда, Бертон был прав. Но воплотил идею в жизнь неверно. Им двигали смелость и желание отстоять свои идеалы, а вот дипломатичности не хватило.

Эти строки из поэмы Бертона «Касида» прекрасно иллюстрируют убеждение, которого Ричард придерживался всю жизнь. К этому же идеалу, пусть у нее не всегда получалось, стремилась и Изабель. Ее дневники и молитвенник – свидетельство того, что она, как и ее муж, всегда блюла нравственность, чтобы быть достойной своего Бога, своего супруга.

* * *

16 августа 1871 года Форин-офис нанес удар резко и жестоко, будто кобра. Бертона одним днем уволили и назначили ему замену – без каких-либо предупреждений и объяснений. В тот день Ричард и Изабель находились в летней резиденции в Блудане, в Антиливанских горах.

Форин-офис, отчасти из-за паники, а отчасти – из злобы, отправил в Дамаск нового консула до того, как отстранил Бертона. Именно поэтому новости об отставке прибыли одновременно с преемником: запыхавшийся гонец прибежал из Дамаска и «передал Ричарду сухую записку от вице-консула Бейрута, в которой сообщалось, что новый консул еще вчера приехал в Дамаск и уже приступил к службе».

Бертоны были ошеломлены. Ричард с другом поспешили в Дамаск, а Изабель осталась томиться в неизвестности. Через несколько часов ей доставили записку, которую потом не раз цитировали: «Меня отстранили. Плати по счетам, пакуй вещи и следуй за мной». В одночасье жизнь Изабель рухнула. Это было подобно изгнанию из райского сада. Все надежды, планы и желания пошли прахом.

Но если свое расставание с Востоком Изабель оплакивала, то от того, как обошлись с Ричардом, у нее вскипела кровь. Величайший исследователь Востока этого века уволен, будто неумеха-горничная! Ни предупреждений, ни объяснений! Как только новости расползлись по округе, у дома собрались арабы, пешком пришедшие из города, и бедуины, прискакавшие из пустыни. Все они разделяли ее печаль и негодование. Над черными шатрами, растянувшимися на холмах, разносились возгласы недовольства. Но даже они не могли заглушить злобное торжествующее эхо недругов Изабель.

Почти вся арабская знать, особенно Абд аль-Кадир и Джейн Дигби, поддерживала ее, а вот вали Решид-паша с трудом сдерживал радость. Ходили слухи (да Изабель и сама об этом знала), что прошлые покушения на жизнь Бертона организовал именно вали, а значит, так или иначе, Ричард был обречен.

Несколько преданных друзей-арабов пришли к Изабель и предложили устранить ее врагов, если она того пожелает. Один еврей, приятель Бертона, заявил, что отравит любого, чье имя она ему назовет, – чета не только нажила врагов, но и обзавелась верными друзьями. Когда Изабель рассказывала об этом, в ее словах чувствовалась нотка сожаления: будучи христианкой, она не могла принять столь заманчивое предложение.

Ревностно отстаивая и свою честь, и честь Бертона, Изабель никогда не сносила оскорбления и обвинения молча. Но как она могла теперь противостоять умелым восточным интриганам, когда ее мужа предало правительство родной страны? Пришлось проявить сдержанность, умерить гнев и горе и сосредоточиться на делах насущных, по крайней мере, до возвращения в Англию. Там-то она и выльет все свое возмущение на Форин-офис.

Бертоны свято верили, что существует некая благая потусторонняя сила, которая рано или поздно наказывает любого, кто осмелился причинить Ричарду зло. В трудные времена это утешало Изабель. Она считала, что гибель Спика – проявление той самой мистической силы. А позже несчастья и смерть Решида-паши станут еще одним (очень приятным) подтверждением теории Изабель. Вот только Форин-офис, к сожалению, упрямо отказывался сгинуть.

Стоило Бертону получить жесткое и недвусмысленное сообщение об отставке, он тут же уехал. «Он не оглядывался, не собирал вещи – просто покинул Дамаск, как будто не провел там два самых счастливых года своей жизни», – пишет Изабель, уверенная, что ее муж так же, как и она, нашел там свой рай. Через двадцать часов после прибытия печальных новостей она все еще собиралась с силами, а Ричард тем временем уже добрался до Бейрута и ждал там корабль.

В последнюю ночь в Блудане Изабель приснился очередной вещий сон.

«Что-то потянуло меня за рукав. Голос сказал мне: "Почему ты тут лежишь? Ты нужна мужу. Вставай и отправляйся к нему!"»

Изабель кинулась в конюшню, оседлала лошадь и верхом унеслась в темноту. Она гнала, как одержимая. Возможно, она и была одержима – вечной жаждой быть рядом с Ричардом.

Пять часов Изабель без передышки скакала по камням и болотам, пока не добралась до станции дилижансов в Шторе. Поездка выдалась непростая, но Изабель верила, что нечто божественное берегло ее в пути: «Рядом со мной кто-то был, он защищал и направлял меня». У самой станции она заметила, что один из дилижансов вот-вот отправится. Сил крикнуть не осталось, лошадь изнемогла, но последний рывок сделать все же получилось: Изабель бросила лошадь у постоялого двора и пошатываясь взошла в экипаж.

Как только они въехали в Бейрут, Изабель сразу увидела Ричарда, который в одиночестве шел по улице, будто в бреду. Вид у него был потерянный, трагический. Рядом с ним не было ни друзей, ни слуг, ни привычного консульского каваса – никаких помощников. Элдридж, генеральный консул Британии, тоже от него отвернулся.

«Шакалы всегда готовы напасть на раненого льва, – писала львица-Изабель, – но, хвала небесам, у него была я! Он так возрадовался, так удивился, когда меня узрел. Лицо его озарилось светом, и он произнес: "Спасибо. Bon sang ne peut mentir!"[62] Последний день в том краю мы провели, утешая друг друга и обсуждая грядущее. Лишь только я оказалась подле него, все встало на свои места».

Как и всегда в моменты потрясений, в словах Изабель проскальзывала высокопарно-библейская нотка.

Горечь последнего дня чуть смягчило гостеприимство французского консула, который настоял, чтобы пара остановилась у него. Изабель смотрела, как муж всходит на борт корабля, потом обернулась и увидела, что сквозь толпу на причале прорывается слуга Бертона, араб Хабиб. Он шел пешком из самого Дамаска, надеясь в последний раз повидаться с обожаемым господином, но опоздал всего на десять минут. Хабиб смотрел, как корабль постепенно исчезает в голубых просторах моря, а потом в отчаянии рухнул на землю.

Изабель вернулась в Дамаск паковать вещи и была приятно удивлена тем, сколько людей собралось в округе. Дом в Салахийе так же, как раньше в Блудане, окружили шатры кочевников. Арабы со всей Сирии стекались к нему, чтобы защитить жену человека, которого любили и которым восхищались. Бертоны получили два письма от друзей и потом бережно хранили их всю жизнь. Первое – от шейха Меджуэля аль-Мизраба, мужа Джейн Дигби, составленное от имени всего его бедуинского племени. Второе – возвышенный панегирик от Абд аль-Кадира: «Ты одарил нас сладким благоуханием благородства и щедрости, ты был добр к бедным и поддерживал слабых, о путник на волнах моря познания! О светоч учености мира нашего, вознесшийся над веком своим!»

Вдохновенные похвалы лились со всех уголков пустыни – шейхи писали от имени своих племен: «Любовь, которую я, ваш достопочтенный слуга, питаю к вам, не выразить словами; она зародилась в те дни, когда души, пока еще бестелесные, скитались по миру на заре времен…» «Я сражен несчастьем… Пусть Аллах разрушит дом того негодяя, что изгнал вас… Люди всякой веры и всех сословий молятся о вашем возвращении на нашу землю и проклинают вашего недоброжелателя. Аллах милосерден!» – писал Ахмед Мусаллим, настоятель Великой мечети в Дамаске.

Неудивительно, что генеральному консулу было не по себе. Такие заявления говорят сами за себя. Они одновременно и приговор, и оправдание. Мусульмане любили и почитали Бертона, будто он был одним из них. Пожалуй, слишком сильно любили и почитали, чтобы это устраивало генерального консула или вали.

Изабель пришлось очень нелегко. Она завершила все дела, продала дом, пристроила слуг и нашла новых владельцев для своих питомцев – за исключением тех, кого никто не согласился взять. Их пристрелили, чтобы не оставлять на милость страны, которая не ведала милости к животным. Если не считать Ричарда, они были самыми дорогими созданиями в жизни Изабель, поэтому даже в те тяжелые минуты она не могла просто так их оставить.

Одна печаль следовала за другой. Иногда Изабель прекращала собирать и паковать вещи, чтобы еще раз прокатиться на лошади, наслаждаясь любимыми пейзажами. Об этих краях она мечтала всю жизнь, и теперь, лишь пару лет спустя, ей пришлось отправиться в изгнание. В день, когда дом продали, Изабель, не в силах смотреть, как обрывается последняя ниточка, связывающая ее с Востоком, поднялась на гору за садом.

«Я взирала на мою Салахийю, тонущую в океане зелени, и на мой Дамаск-жемчужину, и на пустыню… и в последний раз наблюдала закат в горах».

Большинство арабов требовало возвращения Бертона. «О, чем же мы так согрешили, что его отняли у нас?» – вырывая волосы из окладистых бород, причитали они на пороге дома Изабель. В мечетях молились о возвращении Ричарда, и целая делегация собралась отправиться к королеве Виктории с намерением заступиться за него. Когда Изабель в последний раз ехала по Дамаску, любуясь на сверкающую под сентябрьским солнцем равнину Забадани, за ней увязалась длинная вереница провожающих.

«У городских ворот мне встретился Решид-паша в сопровождении всей своей свиты. Лучась самодовольством, он жизнерадостно поприветствовал меня. Я здороваться не стала».

13 сентября – в день, которого суеверные Бертоны всегда опасались, Изабель навсегда покинула Дамаск. Хоть ей и было приятно, что арабы так искренне переживают за нее и мужа, она решила, что лучше уехать незаметно. Это противоречит мнению многих современников, считавших ее истеричной, самовлюбленной и безответственной. Изабель выехала из города незадолго до рассвета. Сопровождали ее только Джейн Дигби аль-Мизраб и Абд аль-Кадир. У ворот они остановились попрощаться.

«Джейн Дигби ехала на черной племенной арабской кобыле. При неверном свете луны мне показалось, что большие печальные синие глаза Джейн блестят от слез…»

Это прощание прекрасно сочеталось со всеми представлениями Изабель о Востоке и с ее внутренним драматизмом. Легендарный алжирский воин и романтичная английская аристократка, жена бедуинского шейха, провожали ее, замерев в воротах одного из старейших городов мира. Изабель развернула лошадь и устремилась вперед – в изгнание. О, разве я могу вырвать Восток из своего сердца?

Изабель покинула Восток. Отныне ей придется довольствоваться изображениями на открытках да короткими туристическими поездками. Но на Западе все еще оставался Ричард – живое воплощение вожделенного восточного мифа.

4

Пока Изабель платила по счетам, паковала вещи, а потом спешила вслед за возлюбленным, тот, хмурый как туча, бездействовал в Норвуде. Там жила сестра Ричарда леди Стистед, уверенная, что во всем случившемся виновата невестка.

Свою отставку Бертон воспринял стоически, даже с некоторым фатализмом, а потому не пытался постоять за себя или повидаться с лордом Гренвилем. Форин-офис покончил с Бертоном? Ну и прекрасно! Тогда и Бертон покончит с Форин-офисом!

Ричард с головой ушел в писательство и о Дамаске не говорил ни слова. Переезд в пригород Лондона вряд ли воодушевил великого путешественника, а молчаливое сочувствие родни наверняка раздражало его. Поэтому, едва Изабель вернулась в Англию, он сбежал наслаждаться куда более бодрящим обществом жены, и чета переехала в дешевую лондонскую гостиницу.

Сама Изабель тоже переживала непростые времена. Жизнь на Востоке осталась в прошлом. Не было ни перспектив, ни денег. «Раз Ричард не собирался за себя бороться, это пришлось сделать мне», – вспоминала Изабель.

Сначала она принялась за Форин-офис. Не желая мириться с ситуацией, она прошлась по всем инстанциям, где у нее были друзья, и повела их в атаку, заручившись поддержкой прессы и общества. Начался крестовый поход во имя правосудия. Изабель загнала в угол лорда Гренвиля и заставила его опубликовать официальное заявление, где объяснялось, почему Бертона уволили. Потом она вынудила его пообещать, что он пересмотрит дело Ричарда. Изабель три месяца готовила аргументы в защиту мужа и отвечала на все заявления со стороны обвинения, пока не одержала победу, пусть и только на бумаге.

Форин-офис, неспособный справиться с недовольством публики и ответными претензиями, напечатал отчет под названием «Конфиденциальный доклад о деятельности консула Бертона в Дамаске (1868–1871)». К делу было подшито множество писем, присланных в министерство до увольнения Ричарда: среди отправителей значились шейхи, миссионеры, свидетели происходящего, сам Бертон и даже евреи, обратившиеся к главному раввину в Лондоне.

Объем отчета впечатлял, но ясно было одно: отставной дамасский консул Бертон куда лучше ориентировался в сирийских и левантийских политических играх, чем генеральный консул Британии. Тот обитал в далеком Бейруте, а потому полагался исключительно на то, что ему удосуживались сообщить драгоманы. А ведь они первыми попали под влияние турецкого вали.

Вскоре Форин-офис протянул Бертону оливковую ветвь, предложив несколько незначительных постов, которые и Ричард, и Изабель с возмущением отвергли, испытав вместе с тем некоторое удовольствие. Лед тронулся.

В следующей битве противником Изабель стал сам Бертон. Он демонстрировал по-настоящему арабский фатализм и пассивность, вяло и равнодушно реагируя на все предложения заступить на другой пост. Изабель было не по себе. Она по опыту знала, что спорить с мужем сложно, поэтому составила длинное, убедительное, ободряющее письмо и деликатно вложила свое послание между страниц книги, которую он тогда читал. Дуться Бертон не прекратил, но Изабель все равно вытащила его в свет, и супруги вновь стали частыми гостями на приемах и званых ужинах. Она не верила в то, что «забвенье от тревог лежит в забвении от мира». Изабель всегда была деятельной.

В то время в обществе считали, что с Бертоном поступили подло. Один из его сторонников даже заявил, что, когда Британская империя столь глупо и грубо пренебрегает своими подданными (имелось в виду увольнение консула Бертона и школьного инспектора Мэтью Арнольда), очень хочется насадить ее на собственный трезубец.

Все это время супруги старательно скрывали свои финансовые проблемы. Однако горькая правда заключалась в том, что они, пара довольно расточительная, не только не имели накоплений, но и не умели жить экономно. В какой-то момент у них осталось всего пятнадцать золотых соверенов. Один из них моя героиня уронила по пути в поместье дяди в Гарсвуде. Когда монета со звоном провалилась в щель вагона поезда, Изабель села на пол и горько разрыдалась. Бертон же опустился на колени рядом с ней и с необычайной нежностью стал утешать супругу.

Горько, но все же отрадно было то, что тяжело приходилось не только им: Решид-паша впал в немилость. Блистательная Порта[63] отозвала его с поста, а его преемник в Сирии провел все те реформы, которые продвигал Бертон. Тем не менее про Ричарда ни в Константинополе, ни в Лондоне никто больше не вспомнил.

В какой-то момент, когда дела стали совсем плохи, Бертону повезло: частная компания предложила ему отправиться в Исландию разведывать серные шахты. Он с благодарностью согласился. Но пусть новая работа и сулила путешествия, бегство из Англии, а также новые горизонты, Бертон воодушевления не испытывал. Ледники и гейзеры не вызывали у него душевного трепета. Такая поездка виделась ему способом заработать на хлеб, но не будоражащим сердце приключением, как прошлые экспедиции. Да и Изабель не завидовала мужу, хоть и отпустила его на север с явной неохотой. Сама она осталась дома, чтобы продолжить осаду Форин-офиса.

Спустя три месяца неустанного натиска лорд Гренвиль был приручен настолько, что написал Изабель и спросил, не согласится ли ее супруг стать консулом в Триесте. Примечательно, что обращался он к супруге Бертона, а не к самому Ричарду. Это ли не признак того, сколь высоко было ее положение и грозен нрав?

Триест не шел ни в какое сравнение с Дамаском, но Изабель согласилась – в конце концов, они с Ричардом едва сводили концы с концами. Там располагалось небольшое консульство, в основном обслуживающее торговцев, а зарплата составляла 700 фунтов в год. Раньше этот пост принадлежал Чарльзу Ливеру, а со стороны Франции похожую должность некогда занимал Стендаль. Работа в Триесте считалась синекурой, поскольку обязанности консула были минимальны. Никаких политических или религиозных хитросплетений. Никаких восточных интриг, столь манящих и губительных для Изабель и Ричарда.

Вот так один из величайших исследователей Востока своей эпохи, «лев пустыни», покорно прошел в клетку.

* * *

Изабель со временем полюбила Триест, а вот Бертон его ненавидел, словно некое животное чутье подсказывало ему, что здесь он и сгинет. В декабре 1883 года Ричард написал в дневнике: «Сегодня минуло одиннадцать лет с тех пор, как я приехал в это место. Какой позор!!!» Сначала супруги старались думать, будто это просто временная передышка и за поворотом их поджидают новые великие свершения и должности, достойные талантов Ричарда, – где-нибудь в Марокко или Константинополе. Ни Бертон, ни Изабель не хотели признавать, что его карьера рухнула. Поэтому поначалу горькая пилюля унижения показалась чете не такой противной.

Триест, писала Изабель, был городом троек. Три нации: итальянцы, австрийцы и славяне. Три района: старый город, новый город и порт. Три ветра: морозный бора, душный сирокко и контрастэ, который сочетал в себе худшие черты двух предыдущих. Политической значимостью город не обладал, зато салонных интриг тут хватало с избытком. Славяне держались особняком, а итальянцы откровенно презирали австрийскую власть. А вот великосветские снобы тянулись к австрийскому двору и старались соблюдать его протокол. Многие тратили почти все время на формальные визиты, щеголяя всевозможными орденами, наградами и украшениями. Торговлю прибрали к рукам евреи и греки.

По воспоминаниям некоторых современников, Бертоны ютились в третьесортной квартирке за вокзалом, по словам других, наоборот – обитали в экстравагантных 26-комнатных апартаментах на верхнем этаже с великолепным видом на Адриатику и каменные домики в деревушках Карсо.

Как бы то ни было, Бертоны знали, что делали: «Мы поселились на четвертом этаже, потому что пятого тут нет». Им пришлись по душе свежий воздух, свет, тишина и тот факт, что многочисленные ступени отпугивали праздных гостей. Чтобы скоротать время, Ричард и Изабель занялись «Литературой». Бертону нравилась спартанская обстановка и окна без штор: так он видел и первые лучи рассвета, и последние отблески заката. Ричард трудился за несколькими большими дощатыми столами, которые расставила для него Изабель. На каждом были разложены материалы для определенной книги, поэмы или перевода – работа над ними шла в разном темпе. Когда одно произведение надоедало, Ричард переходил к другому столу, словно гроссмейстер, играющий на турнире против нескольких противников.

Изабель работала в смежной комнате. Чаще всего она носила чогу – красивую индийскую рубаху из тонкой верблюжьей шерсти – и курительную шапочку[64]. Ричарду не слишком нравилась музыка, особенно любительское пение, но когда Изабель напевала печальные песни, он открывал дверь и прислушивался, возможно, вспоминая сладкозвучные мелодии утраченного Востока.

Апартаменты стали отражением жизни и интересов Бертонов, где христианский крест и мусульманский полумесяц слились в причудливом союзе. Восточные диваны, персидские коврики для намаза, сабли, чубуки и инкрустированные кофейные столики соседствовали с распятиями, святыми реликвиями, сотнями фотографий и сувениров из самых разных мест. Снаружи дом окружали пальмовые рощи, позолоченные алтари и ажурные беседки, из-за которых проглядывали крыши Триеста.

Пара придерживалась прежнего распорядка дня. Просыпались Бертоны в четыре утра и завтракали чаем и фруктами. Потом до полудня занимались «Литературой». После – гуляли по городу и час занимались фехтованием или плаванием. Изабель надевала достаточно дерзкий по тем временам купальник из синей саржи и плескалась в море, не боясь акул, которые часто прорывались сквозь защитные сети и порой заплывали на пляжи Адриатики.

Учителем фехтования у них был Рейх, слывший одним из лучших шпажистов своего времени (Бертон и сам значился в этом списке). За долгие годы в компании мужа Изабель тоже научилась достойно владеть оружием. Да и выдержка у нее была стальная. О Рейхе она писала:

«Он говорил мне замереть, пока выполняет мулине[65], атакуя меня. Я слышала, как свистит в воздухе клинок, почти касаясь моего лица, будто пролетающая рядом муха. Рейх говорил, что ни с кем из своих учеников-мужчин он не рискнул бы такое проделывать – боялся, что они дернутся, и тогда он рассечет им лицо. Но Рейх знал, что я буду стоять смирно. Мне это нравилось».

Бертон платил вице-консулу, чтобы во время многочисленных отлучек тот исполнял его обязанности. Когда же Ричард появлялся в Триесте, то быстро справлялся с львиной долей консульской работы. Благо, уходило на это не больше пары часов в день. Изабель писала, что у ее мужа «было предостаточно времени для Литературы», хотя ей самой, с ее бессчетными увлечениями, суток всегда было мало: она учила итальянский и немецкий, читала, писала, заботилась о бедных, помогала в церкви и в местном отделении Общества защиты животных, а также вела активную светскую жизнь.

Вскоре Бертоны вернулись к своим дамасским привычкам. Раз в неделю они устраивали день открытых дверей и принимали гостей любой нации, веры и положения. Список посетителей насчитывал более трехсот семей, и с каждой нужно было поддерживать связи: отправлять приглашения, приглашать на ужин или ублажать как-то еще. Разумеется, все эти обязанности легли на плечи Изабель. Она писала: «В наш clique intime, ближний круг, входило всего лишь шестьдесят или семьдесят человек». Нет сомнений, что пятьдесят-шестьдесят из этих «близких друзей» считали себя приятелями Изабель, но не Ричарда. Она по природе своей была общительна, хотя и вполне самодостаточна, чтобы справляться с длительными периодами одиночества, подобными тому, что пережила в Бразилии.

Иногда Бертон с садистским наслаждением эпатировал clique intime дерзкими выходками. Его громкие, мальчишеские, но по сути бессмысленные вспышки выматывали Изабель, поскольку несмотря на ее неустанные проповеди еще не все новые друзья осознали, какой непревзойденный гений почтил собравшихся своим присутствием. Как-то раз она поила чаем местных аристократов, когда в комнату ворвался Ричард и водрузил рукопись на стол прямо посреди пирожных. «Ничего себе! Новое творение капитана Бертона? А можно взглянуть?» Изабель, часто объяснявшая отсутствие мужа работой над «Литературой», великодушно согласилась. Так и быть, одним глазком!

Clique intime пораженно уставились на заголовок, гласивший: «История пуканья».

В Триесте, как и везде, где они жили, Бертоны нашли для себя тихий уголок – скорее всего, чтобы прятаться от семидесяти близких друзей. Супруги инстинктивно потянулись на восток. Высоко в каменистых пустошах Карсо раскинулась славянская деревушка под названием Обчина, по-балкански грубая и экзотичная. Оттуда открывался великолепный вид на пригород Триеста – зеленые, воздушные пейзажи Италии. За грядой скрывался Загреб, а в нем – первые мечети и минареты в Восточной Европе. Далеко на юг простирались албанские ущелья, дальше – Белград и Ниш, известный своими башнями из черепов и жестокими традициями, а также турецкие деревни, где славянские крестьяне постоянно конфликтовали с другими балканскими народами. Как и прежде, Бертонов привлек восточный колорит.

Супруги снимали несколько комнат на простом постоялом дворе «Данэус», разместившемся прямо на перевале. Это было не семейное гнездышко – скорее, мрачное орлиное гнездо. Бертоны, пропадавшие в Обчине неделями, обставили его на свой вкус и всегда держали там несколько незавершенных рукописей. Иногда на постоялый двор забредали ватаги косматых цыган, которых неизменно сопровождали танцующие медведи.

Цыгане радовались, стоило им услышать, что Ричард знает их язык и порядки. Они пели и танцевали для него, предлагали стать их бароном. Дикие пляски продолжались до самой ночи – с топотом и визгами. Гуляки танцевали на свой манер и сербское коло, и турецкую версию танца живота, Кучек-Оуну, который, вероятно, напоминал Бертону совсем о других танцах в отдаленных уголках света. О жизни среди джатов и индийских цыган. Изабель же, как и всегда, стоило ей соприкоснуться с обожаемым Востоком, превращалась в завороженную наблюдательницу. Триест с его светскими салонами, где аристократы кружились в вальсе, тотчас забывался…

Поначалу местные крестьяне осуждали Изабель, нянчившуюся с любимым фокстерьером. Едва они замечали, как она натягивает на него курточку из моржовой кожи, то начинали неодобрительно хмуриться. Особенно их возмущала его кроватка под балдахином, где тот спал, как они выражались, «словно христианин». К питомцам Изабель и Ричард относились как к детям, которых у них никогда не было, и это удивляло окружающих. Однако со временем и крестьяне, и все жители Триеста полюбили Изабель и начали боготворить Бертона, почувствовав его талант и скрытую доброту. Животных, детей и простых людей было не провести его маской дьявола.

Хотя Бертон и оказался на задворках (и политических, и географических), он все еще трезво смотрел на ситуацию. Политические махинации Дизраэли Ричард называл «выкрутасами Блистаэли, которые на самом деле никому не нужны». Некоторых англо-индийцев он пренебрежительно именовал «джунглевиками».

Во время одного из визитов в Англию Бертон гостил у министра иностранных дел лорда Солсбери в Хатфилд-хаусе. Чиновник обратился к Ричарду с просьбой обдумать политическое решение восточного вопроса, в особенности – судьбу Египта. Бертон поднялся к себе в комнату, но почти сразу вернулся и протянул лорду листок бумаги.

«– Вы очень быстро приняли решение, – заметил политик и развернул записку.

Там значилось только одно слово: "Аннексия".

Бертон выступал за решительные меры:

– Править нужно по-мужски, а не так, как это делают филантропы и гуманитарии!»

Он считал, что будущая титульная нация Европы – славяне, а Востока – китайцы. Когда Китай вооружится и соберет армию, говорил Бертон, то превратится в настоящий колосс. Спустя какое-то время Россия и Китай сойдутся в борьбе за Азию. «Я бы позволил России и дальше продвигаться на восток, а не сдерживал ее, как сделали бы вы, – писал Бертон Граттану Гири[66]. – И как только она доберется до Китая, я бы почувствовал себя в безопасности».

Ричард также предвидел конфликт между наукой и религией, который разгорится в XX столетии, – схватку не на жизнь, а на смерть. Вместе со своим другом и сооснователем Общества Камасутры[67], Фостером Арбатнотом, он любил рассуждать о неотвратимом триумфе закона и рационализма, о победе логики над догмами, доктринами, всеми сверхъестественными древними верованиями – иудейскими, мусульманскими, христианскими. Бертон предвидел, что наступит время, когда полиция станет могущественнее духовенства, а Изабель, слушавшая его теории, лишь вздыхала: «Ах, если бы Ричарда можно было вернуть в лоно церкви!» Раз за разом она подкладывала амулеты и освященные медальоны в карманы его одежды, заказывала мессы за спасение души богохульника и неустанно молилась вместе со своим духовником в домашней часовне.

Бертоны не собирались скучать в Триесте. Они часто выбирались в Рим, Венецию или Вену. Более того, у них повсюду водились друзья. Оказалось, что в Ватикане Изабель ждал приятный сюрприз: благодаря давнему папскому благоволению к ее семье она по праву рождения считалась графиней. По этому случаю заказали новые визитные карточки. «Миссис Ричард Бертон, урожденная графиня Изабель Арунделл Уордурская» – гласила надпись на них, из чего мы можем сделать вывод, что быть просто женой Ричарда Бертона Изабель было недостаточно: перед очарованием дворянского титула она устоять не смогла. А может, она просто воспользовалась этим обстоятельством, чтобы облачиться в своеобразные доспехи, защищавшие ее от нападок австрийских снобов-аристократов.

В Форин-офисе, судя по всему, знали о частых отлучках Бертонов из Триеста, но считали это малой ценой за то, что никому в министерстве они больше не досаждают и проблем не приносят.

Ричард всегда старался передавать как можно больше официальных дел супруге: именно она неустанно воевала с издательствами, возилась с контрактами и редактурой, а также улаживала юридические формальности. Как правило, едва близилась публикация новой книги, он тут же высылал жену в Англию. Изабель не нравилось расставаться с супругом, но она всегда послушно отправлялась в путь, со всей тщательностью выполняя многочисленные письменные указания, которыми снабжал ее Ричард. Для нее они были подобны Священному писанию.

Груз обязанностей, которые на плечи Изабель взваливали и жизнь, и Ричард, неумолимо рос. В октябре 1878 года, отдыхая с мужем в загородном доме отца, она писала:

«Работы у меня не так уж и много. Вот что мне предстоит сделать.

1. Обучиться лабораторному анализу, чтобы помогать Дику с исследованиями.

2. Заняться мелкой судебной тяжбой.

3. Внести правки в книгу, запланированную к публикации в ноябре.

4. Написать четыре больших и пятнадцать маленьких журнальных статей. Постараться встретиться со всеми друзьями и родственниками. Визиты.

5. Проследить за приготовлениями к экспедиции [Бертон снова собрался в геологическую разведку. – Прим. авт.].

6. Вести привычную переписку и читать. С собой я прихватила шестьдесят восемь неотвеченных писем. Осталось разобраться с тремя. Еще нужно заняться большой благотворительной ярмаркой в пользу животных, посетить пышную свадьбу (кузина Тайни Жерар выходит за полковника Олифанта; крайне неудачная партия) и после этого поехать на десятидневный семинар в монастырь Нью-Холл».

Добавьте к этому стресс от постоянных переездов, всевозможных поездок и встреч, попыток везде и всегда окружать Бертона защитой, любовью и заботой – и вы сразу поймете, какой самоотдачи и силы воли требовала такая жизнь.

В Триесте к непрекращающимся хлопотам Изабель прибавилась еще одна: ее попросили исполнить последнюю волю умирающей, а отказать не позволяло ни социальное положение, ни религиозные взгляды. Мария-Тереза, графиня де Монтелин, бывшая королева Испании, завещала Изабель основанное ею религиозное братство – «Апостольство молитвы». Тут Изабель пришлось пустить в ход все свои организаторские способности. Она возглавила братство и ввела в нем почти военную дисциплину. Вскоре число его членов выросло до пятнадцати тысяч человек.

Несмотря на все трудности она даже смогла опубликовать собственную книгу под названием «Внутренняя жизнь Сирии», которая тут же обрела невероятную популярность. Когда Изабель приехала в Лондон к открытию сезона, чтобы еще разок порекламировать труды Ричарда, она обнаружила, что стала своего рода знаменитостью. Оказывается, от занятий «Литературой» был толк! Изабель чуть ли не мурлыкала от удовольствия.

На Ричарда, сопровождавшего ее в той длительной поездке, нахлынул редкий порыв благодушия, а тут еще и финансовая ситуация в семье наладилась. Бертон спросил супругу, куда бы она хотела отправиться (о счастье!) вместе с ним. «В Индию», – заявила Изабель, давно мечтавшая побывать в краях, где ее избранник открыл для себя Восток.

* * *

Супруги должны были отплыть из Триеста, а потом неспешно добраться до Булони: сентиментальной Изабель захотелось совершить паломничество в то место, где состоялась их с Ричардом первая предначертанная судьбой встреча. Бертоны прогулялись вдоль бастионов. Теперь Изабель упивалась осознанием, что ее мечты исполнились и она стала женой Ричарда Бертона, и вот наконец Бертон-араб сопровождает ее на пути к заветной звезде Востока!

Из Булони супруги отправились в Париж. Оказалось, что после Франко-прусской войны он изменился до неузнаваемости. Изабель вспоминала о витавших в воздухе «унынии, тишине, бедности, жажде богатства и жажде отмщения… Даже женщины плохо накрашены. А плохо краситься – грех». Несмотря на активный образ жизни, Изабель не могла отказаться от макияжа, что в викторианской Англии того времени считалось крайне вызывающей привычкой для дамы. Любовь к косметике супруги Бертоны привезли с собой из Сирии. Они не только любили попыхтеть чубуком, но и оба подводили глаза на восточный манер мягким карандашом – кайалом. Восток и Запад продолжали вести войну за господство над пухлым розовощеким личиком Изабель.

«Боюсь, я одна из тех немногих женщин, кому не нравится Париж», – самодовольно заметила она и вздохнула с облегчением, когда они с мужем продолжили путь на Восток. Триест – Порт-Саид – Джидда, порт Мекки… Ах, Восток Ричарда! Когда желтоватые мраморные силуэты арабских городов показались над стеклянной гладью моря, супруги перегнулись через борт, жадно вдыхая воздух пустыни.

Изабель твердо решила, что будет смаковать каждое мгновение, проведенное на Востоке. Она читала произведения Мура – «Покровенного пророка Хорасана», «Лаллу Рук», «Свет гарема», а судно с каждым днем уносило ее все дальше в волшебные края, ставшие для нее святыней благодаря «Паломничеству в Медину и Мекку» Бертона. Ту книгу Изабель знала наизусть. Проплывая мимо золотистых песчаных берегов, она вспоминала легенду об Абу Сулеймане, обитавшем в одной из скалистых пещер. Рассказывали, что этот святой покровитель местных вод и защитник благочестивых моряков пьет кофе, который для него варят ангелы-служители из Мекки, а приносят его сказочные зеленые птицы.

Бертон выглядел отрешенным. Настал черед Изабель. Теперь она совершала паломничество, отправившись на поиски прошлого Ричарда.

В Джидде, которую Изабель окрестила самым милым городом из всех, что когда-либо видела, она испытала трепетный восторг. Перед ней предстал тот самый постоялый двор, хан, где Ричард жил во времена своего паломничества, и те самые минареты, которые он зарисовал (ему всегда прекрасно удавались наброски), но самое главное, что пока она созерцала все эти красоты, а над городом разносился призыв муэдзина, рядом с ней все время был ее обожаемый муж.

Супруги несколько раз съездили в пустыню и посетили губернатора. Все были с ними очень любезны. В Джидде прекрасно помнили о паломничестве Бертона в Мекку. И турецкие власти, и местные правоверные мусульмане принимали Ричарда за своего. Но даже двадцать лет спустя он не мог взять Изабель с собой в Мекку. «Не время было мне, с моими голубыми глазами и ломаным арабским, показываться на Святой земле», – с сожалением писала она. Пришлось утешиться тем, чтобы просто доехать до ворот Мекки и оттуда издалека посмотреть на Каабу. «Ричарду это было очень приятно», – виртуозно преуменьшала Изабель.

Иногда она вместе с супругом отправлялась на базар и пробиралась сквозь сумрак торговых рядов, где чего только не продавалось: всевозможные диковинки, специи, духи́, бирюза, жемчуг, рабы. Бертоны разглядывали верблюдов других путешественников и ало-золотое убранство паланкинов, украшенных перьями, будто викторианские катафалки, – в таких путешествовали зажиточные пилигримы. Или же просто наблюдали, как на хадж стекаются люди самых разных национальностей – туркмены, персы, курды, арабы, бенгальцы. «Все вокруг дышало счастьем, а арабский звучал певуче и знакомо», – предавалась воспоминаниям Изабель. Наконец-то она присутствовала в одной из вех бертоновской арабской жизни – мгновений, которым завидовала столько, сколько себя помнила.

Однако Ричард, послушно сопровождавший супругу, наверное, чувствовал себя живым мертвецом. В Аравии на всех путях его преследовала тень бывшего «я». Та самая, облаченная в бурнус.

Иная жизнь – смерть наяву; лишь дýхи в ней кружат отныне…

В краях, где раньше Бертон взирал на зеленые знамена Пророка, ему теперь оставалось смотреть только на зонтик Изабель.

До Бомбея пара добиралась на корабле паломников «Калипсо». Даже Изабель, у которой Восток вызывал восторженное воодушевление, перенесла это путешествие с трудом. Восемьсот странников, направлявшихся из Джидды в Индию, плыли на корабле в совершенно нечеловеческих условиях. Каждый день плавания умирало по два пассажира.

«Словами не описать, какие ужасы я пережила за те две недели на борту паломнического судна… Только представьте: восемь сотен мусульман всех возможных цветов кожи – от лимонного и кофе с молоком до эбонитово-черного; народы со всех уголков мира… На палубе занят каждый сантиметр. Мужчины, женщины и даже младенцы, от которых разит кокосовым маслом. Настоящий кошмар, а не вояж! Никогда не забуду эти немытые тела, рвоту, нарывы на коже, мертвых и умирающих, лохмотья и, конечно же, стряпню. Взойдя на борт, они садились неподвижно и вставали, только чтобы налить воды, что-нибудь приготовить или помолиться. Умирали пассажиры не столько от болезней, сколько от изнеможения, голода, жажды и опия. Грязь и страдания губили их…

Я не могу спокойно ужинать, когда голодная собака смотрит мне в рот. А потому я целыми днями ходила по палубе, шатаясь в такт качке корабля и раздавая шербет, еду, лекарства; лечила дизентерию и лихорадку.

Кошмары терзали меня, не только когда мне удавалось забыться сном, но и наяву. Другие пассажиры фанатичны, а потому помогать им – занятие крайне неблагодарное. Многие прислушивались ко мне лишь потому, что я могла сказать "Бисмиллях!"[68] и изобразить азан»[69].

Мы не знаем, как относился к паломникам Бертон. Расхаживал ли он по квартердеку, покуривая черуту, будто отрешенный западный господин, и боясь снова стать жертвой чарующего Востока? Изабель пишет, что Ричард не спал в каюте: он расположился под лестницей, а вместо привычной ночной сорочки надевал свободные восточные штаны – «паджамы».

Для сирийки, служанки Изабель, путешествие было страшной пыткой. Девушка решительно отказалась помогать госпоже ухаживать за больными, заявив: «У меня нюх чуткий, как у принцессы. Я не справлюсь с такой работой». Изабель же, напротив, старалась во всем находить светлую сторону. Вот одна из записей в ее дневнике: «Прекрасный, погожий день. К тому же сегодня никто не умер. Ближе к вечеру наблюдала дивное зрелище: сотни дельфинов выпрыгивали из воды совсем рядом с кораблем и будто следовали за ним».

В Адене зной превратился в адское пекло. В Красном море бушевал шторм, и несколько паломников упали за борт, но другие даже за них не помолились. На все воля Аллаха! Парочка русских только усугубила гнетущую атмосферу: напились до слез, а потом устроили скандал за столом, где расположились пассажиры первого класса. Истрепав нервы всем вокруг, русские притихли и уютно уселись рядышком как ни в чем ни бывало.

Потом Изабель обвинили в том, что несколько больных умерли, потому что она их отравила:

«И несмотря на это ко мне до сих пор каждый день приходят толпы страждущих. Они требуют, чтобы я их мыла, оттирала нечистоты, смазывала и перевязывала их ноги, покрытые нарывами и кишащими червями ранами».

То был Восток без прикрас. Бертон наблюдал за супругой с иронией, но непоколебимый идеализм всегда был сильной стороной Изабель. Она оказалась на Востоке Ричарда, а значит, хотела познать все его стороны.

* * *

Индия оправдала все ожидания Изабель. Бертон вел себя как шелковый. Видимо, ему нравилось выполнять роль проводника и показывать жене все самые интересные достопримечательности. Хотя, как и в Сирии, с неуемным туристическим любопытством Изабель порой не мог совладать даже Ричард.

Она отправилась смотреть мусульманскую мистерию «Табут, или Мухаррам», потому что «Ричард уже ее видел, а другим европейцам эта пьеса была совсем не интересна». Изабель пробралась сквозь гудящую взволнованную толпу и уселась среди возбужденно вопящих зрителей. «Религиозный восторг был столь заразителен, что пусть я не поняла ни слова, но рыдала вместе со всеми», – вспоминала она.

Были во время их путешествия и другие трогательные случаи. Например, встреча с персидским мурзой, бывшим манши – наставником Ричарда, – знавшего путешественника со времен, когда тот в 1848 году жил в Бомбее; или визит в чудесную Пуну и званые ужины в доме правительства – свидетельство того, что Бертона наконец официально признали среди англо-индусов. На закате «разливалась дикая и тоскливая песнь том-тома[70] и литавр, цимбал и свирелей». Политические игры отходили на второй план, а на первый выплывал сияющий восточный мираж.

«Когда я закрывала глаза, то представляла, будто снова нахожусь в лагере посреди пустыни, а вокруг меня танцуют арабы с саблями», – признавалась Изабель. Арабское всегда нравилось ей больше индийского. Ее постоянно тянуло обратно, в обожаемую Сирию. Поездка в Голконду верхом на слоне напомнила Изабель о Дамаске, а вид царских гробниц – мавзолеи Пальмиры.

А что же Бертон? Что именно вспоминал он? Что пытался забыть? Какие фантазии теперь терзали этого путника? Призрак персидской газели, давно отошедшей в мир иной? Отголоски чужеземной флейты? Голос невидимой возлюбленной, поющей за резной решеткой борделя? Или нечто иное? Например, момент сиятельного триумфа, когда он увидел перед собой черный исполин Каабы. Или призраки задиристых чумазых бедняков, бандитов, любителей гашиша, среди которых он жил в свои первые дни на Востоке… Призраки, цеплявшиеся за его роли-костюмы: вот Ричард стоит на базаре, всматривается, вслушивается. Призраки чернокожих наложниц, которых он излечил от храпа, и их господина, который в благодарность разрешил Бертону приходить в гарем когда вздумается. Картинки пейзажей, игра теней и света, виденья далеких горизонтов и темных аллей, ямы со змеями и загадки под восточными вуалями, сверкающие дýхи молодости и гордости, процессии ухоженных пони, бодро скачущих по долинам Инда, и всадников, и соколов, и гепардов в клобуках – и все это в свете юношеского задора Ричарда.

Призраки прошлого туманили и будоражили его разум. Бертон снова окунулся во времена, когда он, сонный от гашиша, разваливался на палубе какого-нибудь арабского дау, пришвартованного в пропитавшемся пряно-кислым запахом порту на берегу Красного моря. Праздность, кипучая деятельность, убийства, любовь – все состояния бытия, все яркие краски жизни… А что теперь?

А теперь ненасытная Изабель объявила, что следующая остановка их романтического похода – Гоа. «Это место сильно влекло Ричарда. С 1844 года это будет уже его третий поход сюда (он сказал бы – вояж)», – писала Изабель в наивной надежде, что местное иезуитское влияние, заполонившее все вокруг, поможет наконец обратить супруга в католицизм или подтолкнет хоть как-то определиться с верой. Молю, молю! Но ее мольбы остались безответны.

Тогда она нашла себе другие занятия. Одно из них Изабель загадочно называла «работой со старыми португальскими рукописями». Другим стали прогулки по стопам святого Франциска Ксаверия. Его саркофаг, украшенный золотом и серебром в стиле португальского барокко, хранился в центре Старого города.

Район протяженностью около ста пятнадцати километров, который называли Португальской Индией, поразил Изабель бедностью, разрухой, жухлыми растениями и палящей жарой. Джунгли подбирались к руинам города. А в самом городе не было ничего: ни панкх[71], ни льда, ни тени, ни надежды… В воображении Изабель эта картина рождала образ «арабского города с неприступными вратами. Опустевшего, без единого обитателя. Лишь совы ухают в безлюдных домах, да ночные птицы кружат над разрухой, и ворон скрипуче каркает посреди широких улиц, словно оплакивая тех, кто когда-то здесь жил…»

Но все же ей было чем скрасить досуг: и пикниками, и свежими кокосами, и мартышками, и завораживающей музыкой туземцев, впитавшей в себя что-то от португальского фаду, который так полюбился Бертонам в Бразилии. Все это Изабель с радостью смаковала.

Но вот одна грань Востока страшно возмущала Изабель. Она никак не могла смириться с тем, насколько несчастны местные животные. Ужасы подстерегали на каждом шагу, и Бертону постоянно приходилось успокаивать индусов, на которых обрушивался гнев Изабель. Несколько раз она чудом избежала ареста за нападение. Когда Изабель накинулась на извозчика, колотившего пони, ее фокстерьер Нип подхватила негодование хозяйки. «Но Нип не разрешили укусить этого жестокого мужчину, а потому она положила голову мне на плечо и разрыдалась! Самые настоящие слезы текли по ее щекам. Она была крайне чувствительной». К счастью, Бертон разделял любовь супруги к животным. Ричард с Изабель даже соревновались в том, кто больше порадует питомцев.

Бесстрашная миссис Бертон решила открыть в Индии филиал Общества защиты животных. Она утешала себя, посещая больницы для животных. Там раненые и голодающие звери доживали свой век – все в соответствии с индуистской верой в то, что всякая жизнь священна. К братьям нашим меньшим Изабель относилась совсем не по-католически и писала, что восхищается религией, в которой у них есть душа и будущее: «Бог слишком милосерден, чтобы породить невинных созданий, а потом обречь их на постоянные муки, смерть и забвение».

Очевидно, что Изабель не приходилось наблюдать другую сторону многоликой индийской веры, например жуткие фестивали Кали Пуджа, на которых практиковались религиозные жертвоприношения – зверей там убивали, и в немалых количествах. Вероятно, от такого зрелища жену уберег Ричард, который точно знал о подобных практиках. Так же, как и она, он презирал жестокое обращение с животными (исключение составляли разве что петушиные бои).

Однако с людьми Бертон так не нежничал. Ни каннибализм, ни казни, ни пытки не вызывали у него жалости. «Он мог слушать рассказы о китайской жестокости, русском самоистязании или американских линчеваниях до самого рассвета, – говорил Фрэнк Харрис[72]. – Он был по-католически открыт всему великому, но восхищала его в людях не искра божественности, а уродства». Стоит отметить, что Харрис, как и Изабель, относился к Бертону предвзято.

Помимо ужасов в Индии, конечно, были вещи не страшные, зато крайне увлекательные, такие как страусиные бега, заклинатели змей, жонглеры. Или, например, парсийский оссуарий[73], где огромные стервятники обгладывали тела жертв эпидемии оспы и холеры. (К слову, сати – обряд самосожжения вдовы – традиция, которую Изабель, по ее словам, прекрасно понимала). Были здесь и приемы в роскошных дворцах гостеприимных раджей, где присутствовали принцы, увешанные жемчугами и алмазами, а заморским гостям утром подавали бараньи котлеты по-английски на золотых тарелках, украшенных драгоценными камнями.

Иногда Бертоны тайком пробирались в брахманские храмы. Во время одной такой вылазки Изабель стала свидетельницей пышной свадьбы, где жениху было десять лет, а невесте – девять. Крайне взволнованная этим зрелищем, Изабель пораженно написала: «Получается, что сегодня они поженились чисто теоретически». Сразу после этой записи появляется заметка, которую нельзя обойти вниманием, зная последующую судьбу дневников Ричарда Бертона. В ней Изабель оправдывает знаменитую англо-индийскую леди, миссис Хаф, умершую двумя годами ранее (когда-то, в далеком 1803 году она танцевала с Железным герцогом[74] – Артуром Уэлсли): «Редактор бомбейской газеты сожалел, что миссис Хаф перед смертью сожгла свои мемуары… Кажется, я понимаю, что ей двигало. Думаю, сейчас потомки сотен людей ей благодарны».

Еще Изабель запомнился один случай с танцем под названием наутч[75]. «Мне этот танец показался очень нелепым; девушки только и делали, что ели сладости и изредка выбегали вперед, чтобы немного покружиться, бросая на зрителей вызывающие, но смущенные взгляды. Лишь одна из них была недурна собой. Возможно, так наутч танцуют перед женщинами, – снисходительно писала Изабель. – Вот в Сирии танцовщицы двигались куда изящнее и делали это совсем не вульгарно».

Нам остается только гадать, о чем думал Бертон, сидевший рядом со своей супругой и наблюдавший за «наутчем, какой танцуют перед женщинами». Вспоминал ли он свою персидскую возлюбленную и лунные ночи, пропитанные ароматом жасмина? Или свои приключения в притонах Синда? Как бы то ни было, эта поездка была наградой для Изабель, и Ричард позволил ей наслаждаться каждым мгновением. Если он и обращал свой внутренний взор в прошлое, его жена этого не заметила.

На обратном пути случилось происшествие, которое помогает немного приоткрыть завесу тайны бертоновской души. Супругам надо было проплыть на небольшой лодке тринадцать километров вниз по реке до залива, где их должен был подхватить пароход до Бомбея. Однако они отчалили с опозданием. Мешал прилив, и почему-то парохода нигде не было видно. Более того, лодка оказалась в опасной близости к открытому морю. Пассажиров высадили на берег переждать. На удивление, все задремали, а потому не видели огни подплывающего парохода. Выстрелов его пушки – сигнала, что судно отчаливает через час, тоже никто не услышал.

Когда Изабель проснулась, охваченная дурным предчувствием, то увидела вдалеке, километрах в пяти от них, пароход. По словам кого-то из местных, он только что отплыл. Изабель, конечно, обожала Восток и хотела бы остаться там вместе с Ричардом навсегда, но ее педантичная англосаксонская натура не позволяла просто так упустить судно. Изабель не собиралась проторчать в джунглях Гоа еще месяц. («Ах, если б мог с тобою я жить в глуши…») Ну уж нет! Раз уж они с Ричардом запланировали сесть именно на этот пароход, значит, так и будет.

Изабель растолкала сонную команду и заставила их проявить небывалую расторопность. «Я содрогалась от мысли, что пароход выйдет в открытое море, а потому решила сделать все возможное, чтобы этого не допустить. Ричард спал (или притворялся спящим), как и почти все остальные».

Думаю, дело в том, что другие пассажиры были лентяями, а Изабель и на Востоке оставалась деятельной. Ричард же, скорее всего, медлил намеренно – Иншааллах![76] Раз уж так предначертано, зачем идти против судьбы? Ну и что, если они останутся с Изабель «в глуши»? Пусть это и не те леса, что вдохновили его на стихи. Откровенно говоря, мне представляется, что Ричарду выпала прекрасная возможность помучить жену – наказать за то, что она здесь, в лодке, в его жизни, в его сердце! Мы никогда не узнаем, насколько сильно Бертон презирал кандалы любви. Изабель позаботилась об этом, скормив его дневники пламени.

Тем временем Изабель взяла быка за рога и принялась будить команду. «Я крайне удачно, будто случайно задевала их багром и тыкала в голени, – вспоминала она. [Можно только представить, насколько лодочникам была не по нраву подгонявшая их блондинистая мэмсахиб![77] – Прим. авт.] А потом с некоторым раздражением продолжала: – Все, кроме меня, хранили восточное спокойствие, доверившись воле судьбы. От Ричарда прока тоже не было».

Спустя час отчаянных усилий лодка нагнала пароход в открытом море, но волны немилосердно отталкивали ее от веревочной лестницы.

«Ни у кого не осталось сил ухватиться за веревку или подтащить нас багром поближе, поэтому пришлось мне взять все в свои руки. Ричард тем временем смеялся над вялостью наших спутников и моей чрезмерной деловитостью».

Или же он смеялся над судьбой, которая в лице Изабель вновь отбирала у него Восток, – смеялся с тем самым леденящим звуком, который современники сравнивали со стуком камешков по глади замерзшего пруда.

Но Изабель помнила, что «связала свою жизнь с крайне необычным мужчиной». Она никогда не ждала от него супружеской нежности и поддержки, а потому в те моменты, когда Ричард все же даровал ей любовь, тепло и нежность, она была особенно счастлива.

Изабель описала драматичную сцену, в которой вокруг лодки бушевали волны, а рядом сидели безропотные попутчики.

«Английский моряк сбросил мне веревку.

– Спасибо! – крикнула я и, когда волна качнула лодку к пароходу, уцепилась за лестницу. – Похоже, в этой лодке сегодня только один мужчина – я».

Изабель не смогла удержаться от колкости в адрес бездельников, которые остались внизу. Впрочем, вряд ли они ее поняли, да и Ричарда, похоже, это вовсе не задело.

К тому моменту Изабель уже исполнилось сорок пять – по тем временам возраст матроны. И вот эта почтенная дама с пышными формами, стянутыми корсетом (к которому она безуспешно пыталась приучить свою пухлую сирийскую служанку), с золотистыми завитыми волосами и подведенными кайалом глазами, штурмовала веревочную лестницу посреди Индийского океана. Зрелище, должно быть, было впечатляющее.

Что именно Бертон думал о насильственном возвращении к западной цивилизации, мы никогда не узнаем. Однако поездка в Индию закончилась на лирической ноте. В Суэце супруги вышли на берег и снова отправились в Арабскую пустыню – позволили себе в последний раз обернуться… Дюны окрасил золотом нежный закат, и песок слился в гармонии с небом.

«Мы нашли романтичный уголок, где из-под одинокой пальмы тек крошечный ручеек. Больше вокруг никого и ничего не было. Я сказала Ричарду: "Эта пальма и ручей были созданы друг для друга, совсем как ты и я"».

И Бертон не стал возражать.

* * *

Когда супруги вернулись в Триест, квартира на верхнем этаже Ричарду внезапно разонравилась, и Бертоны переехали в величественное палаццо на холме, утопающее в тени исполинских деревьев. Дом был роскошный, хоть и продуваемый всеми ветрами. В те редкие месяцы, когда Бертоны все же оставались там, оба с удовольствием проводили время в саду. Иногда Ричард с Изабель отлучались на целый год – постоянно скитались по миру в поисках перемен, бодрости, здоровья, а может, и смысла жизни.

Но жизнь, которой Бертон так дорожил, утекала сквозь пальцы – он угасал. А жизнь, которой так дорожила Изабель, была прочно связана с Ричардом. Когда кто-то заметил, что годы, отведенные людям на земле, летят слишком быстро, он ответил: «А я считаю, что они идут очень медленно».

Изабель начала заботиться о муже с особой, мучительной нежностью. Не было в мире таких молитв, которые бы примирили ее с неотвратимостью смерти Ричарда. Привычный распорядок стал постепенно утомлять ее, и она нехотя отказалась от фехтования и плаванья. Потом вместе с Ричардом начала дрейфовать по докторам и курортам в поисках исцеления. А в перерывах между курсами лечения оба супруга развлекались спиритическими сеансами.

Оккультное всегда манило Бертонов с непреодолимой силой: Ричард выступал с лекциями об индийских верованиях и мистических практиках, а Изабель, несмотря на осуждение церкви, с восторгом высказывалась о восточных религиозных обрядах. Она полагала, что Восток – ее вотчина. Кроме того, Изабель считала, что раз уж она вышла за Бертона, то может вещать о тонкостях Востока менее сведущим европейцам. По ее словам, у Запада неправильное отношение к сверхъестественному. Изабель-католичка схитрила и дала возможность появиться на свет Изабель-визионерке. Она пришла к такому выводу: «Ничто не происходит случайно, потому что нами движут ангелы или бесы. Те из нас, кто регулярно медитирует, со временем научаются их различать и слышать их зов». В общем, Изабель сама себе разрешила ходить на спиритические сеансы и общаться с духами и медиумами, заключив, что это тоже откровение Божье. И овцы целы, и волки сыты.

Бедняжка Изабель! В ее жизни осталось так мало радостей. С деньгами было туго, Бертон слабел, да и сама она узнала, почему ей не помогают никакие лекарства – ее здоровье подтачивал рак. Но Ричарду о своих тяготах Изабель не сообщила. Если бы она решилась на операцию, как советовали врачи, возможно, ее состояние и улучшилось бы, но тогда бы пришлось потревожить обожаемого супруга, подвести его… Легче было оставить все как есть.

Когда генерал-губернатор Судана, Дарфура и Экваториальных провинций генерал Гордон предложил Бертону стать губернатором Дарфура, тот резко отказался, заявив: «Я не могу служить под вашим началом, как и вы бы не смогли служить под моим». Изабель сожалела, что последняя дверь на Восток с грохотом захлопнулась, но все равно была уверена, что ошибаться ее супруг неспособен.

«Рада признать, что в нашем доме воля была лишь одна – его. Мне это нравилось. Какое счастье, что мне удалось встретить господина моей судьбы! Не люблю я семьи, где всем заправляет жена».

1893 год выдался скверным. Бертон вернулся из последней экспедиции на Восток. То была краткая неудачная поездка по поручению правительства: Ричарда попросили выйти на след его друга-востоковеда, профессора Палмера, который отправился на переговоры с мятежными арабскими шейхами и пропал где-то в Синайской пустыне. Возможно, его предали или даже убили. Оказавшись там, Бертон, должно быть, остро ощутил разницу между этой миссией и своими прошлыми триумфальными авантюрами.

Изабель тем временем всем сердцем тосковала по супругу. Она места себе не находила, опасаясь, что здоровье Ричарда не выдержит нагрузок. Кроме того, она, как и прежде, завидовала, что муж на Востоке, а она – нет. В письме подруге она писала: «Ты права, я утопаю в печали. Никуда не хожу. Гостей не принимаю и сама никого не посещаю. Мужчины от тоски уходят в запой, а женщины – ищут общения. Но я должна побороть свое сердце, научиться жить и работать в одиночестве. Лишь когда я одержу победу, я позволю себе встретиться с друзьями».

Изможденная ежедневной войной с самой собой, Изабель отправилась в монастырь делла Озолини в Гориции, чтобы побыть в уединении. В молитвеннике она оставила запись:

«Наконец-то я отдыхаю. Я так долго в этом нуждалась. Моя жизнь – словно скоростной поезд, который каждый день приносит новые хлопоты и заботы, требующие моего внимания. [А ведь тридцать лет назад она писала: "Я жажду пронестись по миру в скоростном поезде". Увы, с тех пор как в ее жизни появился Ричард, скорость поезда нещадно возрастала. – Прим. авт.] Время и обстоятельства подгоняют меня, и мой Бог, моя альфа и омега постоянно оказывается на заднем плане: пока я занята незначительными мелочами, ему достаются лишь жалкие крохи моего внимания. Так больше нельзя. Разве стал бы друг такое терпеть? Никогда! А уж тем более – король. И уж точно не муж… И вот я здесь, Господи, по воле Твоей. Лишь я и Ты, Ты и я – наедине с тишиной».

Изабель едва удалось обрести внутренний покой, как вернулся Бертон, подавленный и озлобленный. Он нуждался во всем ее сочувствии до последней капли: оказалось, что Палмер умер, а Ричарда отстранили от дел. На его место отправили сэра Чарльза Уоррена, жесткого формалиста, которому правительство поручило взять все в свои руки. Эта тактика была Бертону знакома. А еще он понял, что видел пустыню в последний раз.

Тучи сгущались все быстрее. Старые друзья Бертонов начали умирать один за другим. Новость о кончине Абд аль-Кадира поразила супругов до глубины души. Ричард восемь месяцев не вставал с постели, терзаемый всевозможными недугами. Сначала сдало сердце, потом – печень, затем появилась подагра. Изабель, как всегда, самоотверженно выхаживала супруга, ночуя на матрасе, разложенном на полу возле его кровати. О своем здоровье она даже не заикалась – слишком много было других забот. Финансовое положение семьи с каждым месяцем ухудшалось.

Однако едва лишь Бертону стало лучше, супруги снова отправились в путь, даже не задумываясь о деньгах. Что угодно, лишь бы вырваться из клетки. Ричард бежал от осознания собственной покорности, а Изабель – от осознания, что он – ее светлый рыцарь, король среди смертных – превратился во «льва, умирающего в неволе», как точно подметил Фрэнк Харрис.

Именно поэтому Бертоны отправились путешествовать. Они изучали поедателей мышьяка в Штирии[78]; побывали в Венеции, Риме, Флоренции, Швейцарии, на Ривьере и в Вене (на приемах в Хофбурге Изабель таяла от восторга). В Германии их отвлекало от забот «Кольцо Нибелунгов», в Лондоне – «Микадо», в Обераммергау – драматическая постановка, посвященная страстям Христовым. А еще были портретные сеансы у профессора Геркомера, встречи Общества защиты животных и тщетные попытки Изабель заинтересовать Ватикан своей гуманитарной деятельностью; журналистика, выступления с лекциями и многочисленные приглашения посетить торжественные ужины в качестве почетных гостей. На одном таком сборище жена Гладстона[79], по воспоминаниям Изабель, сказала:

– Уж не знаю почему, но я никак не могу увести своего супруга с этого вечера.

– Думаю, я знаю, в чем дело. Полагаю, он не может оторваться от разговора с моим супругом… – ответила Изабель.

Как никто другой, Изабель знала, что Ричард мог быть прекрасным собеседником, если сам этого хотел. Например, мадам Никастро (в девичестве – Дейзи Летчфорд), которая сдружилась с Бертонами в Триесте, вспоминала: «Удивительный человек этот сэр Ричард Бертон. Глаза будто у тигра, а голос – ангельский. Он так приятно говорит, так чýдно подбирает слова, и так волшебно звучит его речь, что порой я просто закрываю глаза и наслаждаюсь, представляя, будто с небес ко мне спустился ученый ангел».

Есть, конечно, и другая версия событий, не совпадающая с рассказом Изабель, но при этом достаточно правдоподобная. Когда Бертон завел пылкую беседу с пожилым политиком, то получил записку, на которой в спешке начертали: «Прошу вас, не спорьте с мистером Гладстоном. Этого никто никогда не делает».

Во время странствий Бертоны все еще находили время для писательства. «Литература» позволяла им сбежать от самих себя, а иногда даже приносила деньги, в которых они так нуждались. Книга Изабель «А.Е.И. – Арабский мир, Египет, Индия» имела тот же успех, что и «Внутренняя жизнь Сирии». Бертон закончил работу над переводами Катулла и Камоэнса, португальского поэта, к которому относился с особым почтением, но его труды не слишком помогли залатать дыру в семейном бюджете. Ричард подсчитал, что за всю жизнь потратил около 20 000 фунтов из собственных накоплений. Все они ушли на различные экспедиции и исследования.

Оба супруга были по-своему эксцентричны, даже в мелочах. Они катались на поездах по всей Европе, будто лондонцы, путешествовавшие по городу на такси. У Бертона было около сотни пар разных ботинок и множество теплых пальто, но при этом он постоянно носил тонкий потертый пиджак – закалял характер. Изабель, по воспоминаниям современников, всегда была одета с иголочки и щеголяла дорогими украшениями. А вот воспоминаний о том, победила ли гордость за мужа ее безупречный вкус, не сохранилось: мы не знаем, надевала ли супруга Бертона то ожерелье из костей, которое Ричард получил в подарок от Глеле – короля Дагомеи.

Супруги никогда не путешествовали налегке. Они возили с собой невообразимое множество чемоданов, питомцев, слуг, а также разнообразные диковинки из своих коллекций. Такие переезды стоили немало. Изабель повсюду сопровождала капризная сирийская служанка и несколько крупных собак, а Ричард не отправлялся в путь без обожаемого бойцовского петуха и большей части своих книг (в Триесте его личная библиотека насчитывала свыше восьмисот томов).

Время от времени Бертоны затевали странные коммерческие предприятия. Одним из них было акционерное общество «Хаджилик», также известное под названием «Синдикат паломников в Мекку». Уставной капитал компании составлял 10 000 фунтов, и всего было выпущено 100 акций номиналом по 100 фунтов. Предполагалось, что «Хаджилик» будет успешным преемником турфирмы Кука и поможет мусульманам совершать хадж в комфортных условиях. К сожалению, предприятие обанкротилось. Однако Бертоны до последнего относились к нему крайне серьезно.

Не меньшее воодушевление вызвал у них и следующий прожект – «Горький тоник капитана Бертона». Увы, этот напиток не полюбился английской публике, несмотря на то, с каким старанием Изабель выбирала для него бутылки посимпатичнее.

В 1877 году по просьбе египетского хедива Ричард отправился на поиски золотых приисков Мидиана, но и тут ничего не вышло.

Казалось, будто для востоковеда калибра Бертона просто не существует способа заработать на жизнь своими талантами. Чувствовалось, что сопровождавшие его ранее слава и блеск угасли навеки и Ричарда ждет пучина забвения, но в этот самый момент он внезапно нашел золотую жилу. А ведь она была у него под самым носом – пылилась в его по-спартански простом кабинете, где он коротал бесславные часы, комментируя и переводя «Альф лейла ва лейла». Нам это произведение известно под названием «Тысяча и одна ночь».

Бертон принялся за этот труд из чистой прихоти, когда тридцать лет назад во времена странствий слушал рассказы базарных торговцев. С годами он стал для Ричардом отдушиной, спасающей от серых будней. В предисловии Бертон называет этот перевод плодом любви и неиссякаемым источником утешения и радости…

«Едва лишь взгляну на страницу – и передо мной возникает видение; в пинакотеке[80] разума вспыхивают яркие образы; восстают из пепла легионы почивших воспоминаний… Из тусклого, "приличного", серого общества джинн уносит меня в край, ставший моей страстью, – в Аравию. Эти места столь знакомы моему разуму, что сперва мне казалось, будто я метапсихически погружаюсь в свою прошлую жизнь».

Изабель так и не смогла переступить через этот волшебный порог. Она копировала рукописи мужа, работала его редактором, но «Тысяча и одна ночь» была для нее запретной, и она это чувствовала. Восток – роскошный, вызывающий, полный коварства и жестокости, разврата и героизма, – принадлежал Ричарду. Изабель было не суждено его вкусить.

Довольно скоро Изабель за это отомстит, может, и неосознанно. Такой же Восток таился и в «Благоуханном саду». И если Изабель не могла разделить его с возлюбленным, значит, это не позволялось никому. Наверное, потому она и сожгла рукопись.

* * *

Поначалу Бертон не догадывался, что восточные сказания (особенно чувственные) – настоящий клад. Он решил выпустить сборник рассказов небольшим тиражом только для избранных. Деньги на издание собирали среди исследователей и любителей всего восточного. Получить книгу можно было только по подписке, потому что «кастрировать» произведение Ричард не собирался: «Об иных темах я обладал знаниями, какими больше никто не располагал. Так зачем же уносить их с собой в могилу? Факты остаются фактами вне зависимости от того, знает ли о них кто-то еще».

Такой взгляд на предмет и побудил Бертона опубликовать примечания к «Тысяче и одной ночи», а потом взяться за перевод «Благоуханного сада». Как раз примечания и сделали бертоновскую версию «Ночей» уникальной. Журнал The Edinburgh Review, обычно придирчиво относившийся ко всем английским стихоплетам, написал, что из всех известных переводов восточных рассказов творениям Галлана место в детской, Лейна – в библиотеке, Пейна – в кабинете, а Бертона – в сточной канаве. Карлайл же заклеймил их все, назвав «нечестивыми сказками».

Ричард не только изъездил весь Восток вдоль и поперек, но и долго жил там. Он не гнался за плотскими утехами, а скорее обладал вкусом к жизни, был по-елизаветински непристойным – все эти качества, на удивление, в чем-то перекликались с восточной чувственностью. Кроме того, к восточным нравам у него был сугубо антропологический подход. Он скрупулезно записывал все местные обычаи, как приемлемые, так и зверские (конечно же, по западным стандартам), все верования и традиции. В его записках можно прочитать и об астрологических предсказаниях, и об использовании желчи шакала в качестве афродизиака, и о женском обрезании, и о пристрастии распущенных матрон к маврам. Разумеется, содержались в них и пересказы речей восточных сказителей – загадочные и полные иносказаний. Примечания, как и финальное заключение к «Тысяче и одной ночи», Бертон называл справочником по Востоку, облаченным в по-восточному эзотерическую форму.

«Мне не удалось освободить Антропологическое общество от оков mauvaise honte – болезненной робости – и ложной скромности, которые заставляют исследователей и этнографов замалчивать факты, касающиеся определенной грани людской натуры (а ведь она наиболее интересна всему роду человеческому). Я намерен восполнить этот пробел».

Неизвестно, было ли дело в показной скромности, но Изабель утверждала, что при редактуре муж просил ее пропускать некоторые отрывки его книг. Отлученная от чувственных рассказов, которые предназначались для мужчин, она, как обычно, взвалила на себя практическую сторону дела: разослала 34 000 рекламных брошюр, занялась подписками, печатью и довольно непростой вычиткой. Изабель рассказывала, что Бертон, решив уберечь нежные чувства супруги, постоянно вымарывал или заклеивал самые пикантные фрагменты. Но ее заявления – всего лишь дань викторианской стыдливости, ведь на самом деле у Изабель был свой полный экземпляр текста. Она долго вела с ним неравный бой, пытаясь создать «приличную» версию издания для широкой публики.

Как заметил Бертон, «время и место определяют, что считается распущенностью». Кейзерлинг придерживался того же мнения. О храме в Бенаресе, где скульптуры людей сплетались во всех вообразимых и невообразимых чувственных позах, он сказал: «Эротика в Индии – не порнография, а иконография».

А вот в викторианском Лондоне Изабель была вынуждена объявлять вне закона целые абзацы. Напротив таких рассказов, как «История о муже-простаке» и «Наслаждения царицы Будур», дрожащей от возмущения рукой было выведено: «Нет! НЕТ!» Рядом с другими строками мы видим полную отчаянья фразу «ПРИДУМАЙ ДРУГИЕ СЛОВА!» Достойное Чосера «давай же возляжем друг с другом» в исполнении Изабель превратилось в «давай вдвоем насладимся жизнью». В целом, смысл более или менее сохранился. Чуть менее удачной, хотя и не менее изобретательной представляется замена «наложницы» на «жену-помощницу».

Несомненно, такой вариант сильно позабавил Бертона. Но когда публике, изнывавшей от любопытства после скандала, разгоревшегося вокруг оригинала, представили «приличное» издание, ее пыл быстро сменился разочарованием. Продажи оказались слабыми.

Бертоновский перевод «Ночей» без цензуры вышел в свет в 1883 году и имел оглушительный успех. Десять увесистых томов с черно-золотыми обложками (в цветах Аббасидского халифата) произвели в Лондоне настоящую сенсацию, и не только в литературных кругах. Перо Бертона вдохнуло жизнь в легенды, и средневековый Восток вновь ожил. Мистическим сиянием лучились царица змей Харун ар-Рашид, ифриты, евнухи, дымящиеся ятаганы, бюльбюли[81] и Бармакиды…[82] Примечания Ричарда придавали сказаниям чарующую правдивость. Оду Суинберна, посвященную бертоновскому труду, можно по праву считать выражением восторга, который испытывали читатели этих дивных сказок.

Даже Изабель, на дух не переносившая манеру Суинберна склонять ее супруга к обсуждению пикантных тем, нехотя признала, что сонет прекрасен, и быть его адресатом – крайне приятно. Бертоны нежились в лучах неожиданной славы. Деньги текли рекой, а издательства бились за благосклонность Ричарда. Но тот на всякий случай все равно начал составлять список непристойностей, встречавшихся в Библии и произведениях Шекспира, – «Турпилоквиум»[83]. Бертон заявил, что, если понадобится, использует этот список для защиты в суде.

Про «Тысячу и одну ночь» Ричард точно подметил, что произведение это непристойно, но не развратно:

«Таков на Востоке язык всех мужчин, женщин и детей, знати и крестьян, матрон и блудниц. Все они, как выразился один француз о японцах, "столь прямолинейны, что не знают, как называть вещи иначе, если не своими именами"».

Хотя Бертон и не попал под суд, Изабель все равно не находила себе места. Особенно ей не нравилось, что супруг приплетает к «Тысяче и одной ночи» Библию. Да и в целом она предпочитала не переводы, а рассказы Ричарда о своих путешествиях. Самым безопасным жанром она считала археологические записки, хотя с Бертоном раз на раз не приходился: она никогда не знала, в какой момент он решит упомянуть о сифилисе в Бароде или еще что-нибудь такое, что в приличном обществе обсуждать не принято.

Однажды Бертон ехидно заявил супруге:

«Сорок семь лет я вел неравную борьбу, пытаясь добиться признания везде, где только мог. Но не получил ни похвалы, ни слова благодарности, ни единого пенни. И вот на склоне лет я перевел сомнительную книжонку и махом заработал шестнадцать тысяч гиней. Теперь-то, когда я знаю вкусы англичан, мы с тобой без денег не останемся».

В эротике было дело или нет, но финансовый успех «Тысячи и одной ночи» – отчасти заслуга непреклонности Изабель. Вначале издатель предложил выкупить права за пятьсот фунтов, но миссис Бертон заявила: если предполагается издание полного текста, то и работу нужно оплатить сполна. Долгие семнадцать месяцев Изабель трудилась не покладая рук, но зато получила заветные шестнадцать тысяч фунтов.

«Эта сумма досталась нам как раз вовремя. Она даровала моему супругу комфорт, роскошь и свободу в последние годы жизни. К моменту его смерти от гонорара осталось всего четыре флорина. Их я положила в ящик для подаяний».

Официально Бертон все еще оставался узником консульской службы. Климат в Триесте, и особенно жестокий местный ветер, бора, никогда не нравился знаменитому путешественнику. Какое-то время Изабель донимала Форин-офис, чтобы Ричарду либо подыскали другой пост, либо отправили на пенсию.

После смерти Мэтью Арнольда Изабель совершила тактическую ошибку: отправила телеграмму с требованием, чтобы «освободившуюся» пенсию теперь выплачивали Ричарду. В стремлении помочь мужу миссис Бертон была неисправима. А супруг либо потакал ей, либо считал, что жизнь сама все расставит на свои места. Изабель тем временем пошла дальше и составила очередной монументальный документ, «Финальное прошение», и собрала под ним более пятидесяти подписей разных влиятельных персон. Увы, все без толку.

Провалилась и следующая попытка. Изабель попробовала выбить для мужа пост в консульстве Марокко, в Танжере. Сэр Джон Драммонд-Хэй как раз собирался в отставку, и надежда занять его место оставалась одной из причин, по которой Бертон до сих пор работал на Форин-офис. С годами дипломатическая служба стала для Ричарда чем-то вроде уз несчастливого брака.

Рождество 1886 года супруги встречали в Гибралтаре – праздновали серебряную свадьбу и собирались заехать в Танжер. Изабель, как и всегда полная оптимизма, решила, что стоит там осмотреться и подготовиться к возможному переезду. Пост Ричарду так и не предложили, но Бертоны получили телеграмму, где сообщалось, что королева пожаловала Ричарду рыцарское звание. Пребывая на седьмом небе от счастья, Изабель записала в дневнике:

«Наконец, после сорока четырех лет верной службы королева признала заслуги Дика. Как мило, что она приурочила это к нашей серебряной свадьбе! Ее Величество сказала одной из моих подруг, что ей приятно порадовать и достойного мужа, и его жену».

Видимо, ни дьявольская репутация Бертона, ни связанные с порнографией скандалы не смогли перечеркнуть десятилетия преданной службы на благо британской короны. Как, впрочем, не омрачили они и многолетний брак, ставший для Изабель и крестом, и венцом.

И Изабель, и королева Виктория были фанатично преданными женами. Между ними вообще можно провести немало параллелей. Например, обе были чрезвычайно талантливы и упорно стремились сохранить и привести к процветанию свою империю.

Горше всего для Изабель было думать, что Ричард умрет вне лона католической веры и смерть превратится для супругов в вечную разлуку. (А еще ее тревожили мысли о гуриях, коих пророк Мухаммед сулил правоверным мусульманам в загробной жизни…) О том, чтобы принять ислам, не было и речи, а все попытки Изабель обратить мужа в свою веру не принесли плодов. Или он все же втайне крестился?

Сохранились воспоминания об одном любопытном случае: во время очередного приступа болезни Бертон потерял сознание, и Изабель, до ужаса напуганная прогнозом доктора, встала на колени, окропила супруга святой водой и произнесла все молитвы, необходимые для обряда крещения.

«Когда я рассказала ему о случившемся, он посмотрел на меня с хитрой улыбкой.

– Ах, знала бы ты, что это совершенно излишне… – сказал он, а потом добавил: – Когда я умру, мир ждет большой сюрприз».

А вот что писала резкая в суждениях Уида, которая всю жизнь была близкой подругой Бертонов:

«"Ах, если бы я только могла спасти душу Дика!" – восклицала Изабель. Мне так и не удалось ее убедить, что душа Дика (если она вообще у него была) в ее помощи не нуждалась. Женщины вечно полны иллюзий относительно своей миссии по спасению чьей-то души. По мнению других дам, у Бертона был лишь один непростительный недостаток – он любил свою жену. И любовь его была безмерной. Это нежное чувство, как и случается в жизни многих сильных мужчин, стало его ахиллесовой пятой. Их брак был романтичным и полным томительных тайн – самый что ни на есть настоящий союз по любви, в котором обе стороны растеряли весь рассудок и предались страстям… Почти до самого конца она безропотно ему повиновалась, но на закате дней болезнь сделала его беспомощным и заставила во всем полагаться на Изабель. Вот тогда-то демон религии и вцепился в свою жертву».

Возможно, Уиде лучше, чем кому-либо еще, удалось приоткрыть завесу тайны, окутывавшую Бертона, разглядеть за маской его истинное лицо, а за ним – душу, принадлежащую странному, необычному мужчине.

Знал ли он, когда женился, что отныне и вовек станет заложником чувств – своих и Изабель? Что на алтарь любви придется положить свободу – его уникальную свободу, которая не знала границ? Вынашивал ли он, пусть и неосознанно, планы мести, оказавшись в плену любви? Не потому ли он изводил Изабель своей холодностью и отстраненностью в стенах семейного гнездышка? Испытывал ли он садистское наслаждение, когда видел ее такой – рабыней, игрушкой, девочкой для битья? Возможно, так и было.

Несмотря на благородные качества характера, на фотографиях Бертона предательски проступает другая сторона его личности – тот самый хищный дикий зверь, которого стоило опасаться любому, кто рискнул бы его полюбить, или хуже того – кто сам бы стал объектом любви этого зверя. Такой мужчина, наверняка, презирал любую привязанность, а больше всего – узы любви, особенно той, что напоминала ему о викторианской Англии – крае, где и нравы, и погода были ему чужды. И вот перед ним возникло живое воплощение такой любви – Изабель, которая отделила Ричарда от Востока, подобно стене.

Возможно, Бертон отождествлял свой брак с подчинением Западу и неспешной домашней рутиной – всем тем, что ненавидел и желал разрушить, от чего всегда мечтал сбежать. Также возможно, что, несмотря на многочисленные попытки бунта, Ричард – блестящий актер по натуре – сдался на милость единственного благодарного зрителя, который встретился ему на жизненном пути. В конце концов, что бы ни происходило, Бертон всегда оставался глубоко привязан к Изабель. Скорее всего, он знал, что в ее глазах не ведал ни поражений, ни неудач, а жизнь его была чередой блистательных побед, что он подарил ей бескрайний мир, восторг и славу, которые сам для себя добыть не смог.

Когда Изабель поняла, что странные эпизоды паралича, мучившие ее супруга, изнуряющая боль от подагры и сердечные приступы были предвестниками неминуемой смерти, что Ричард теперь почти что инвалид, то постановила: в доме нужен врач. Сегодня такое решение показалось бы архаичным, как и придворные астрологи, шуты или подруги-компаньонки в свите влиятельных дам. Но в конце Викторианской эпохи телефон был редкостью, автомобили еще не изобрели, а медицина по нынешним стандартам была достаточно примитивна.

Домашний доктор виделся самым разумным решением. Изабель хотела, чтобы Бертон оставался живым и здоровым, но при этом понимала, что сиделка опостылела бы и ему, и ей самой. С домашним доктором Ричард мог продолжать жить в своем темпе (в лечебнице это было бы невозможно), а у Изабель появлялся бдительный помощник, готовый в любое время прийти на помощь, случись у Бертона очередной приступ.

Доктор Лесли прибыл в дом Бертонов в 1887 году и, казалось, сразу нашел с ними общий язык. Врачу выделили кабинет. Изабель считала это «непозволительной роскошью», но постеснялась напрямую высказать это врачу.

Временами Бертон чувствовал себя прекрасно и работал неделями напролет. Правда, порой он настолько увлекался какой-нибудь восточной легендой, что напрочь забывал о еде, и его приходилось уговаривать хотя бы выпить чашку чая. Иногда Бертоны по давней привычке отправлялись путешествовать по Европе (но теперь – вместе с доктором).

С приходом долгожданного признания Ричард стал гораздо мягче. Как рыцарский титул, так и деньги появились в его жизни слишком поздно, но все же появились. Особенно, конечно, радовали деньги.

По мере того как мир Бертона вынужденно сужался, он научился развлекать себя мелочами: наблюдал, как в Швейцарии делают сгущенку, читал «Маленького лорда Фаунтлероя»[84] (что он думал о книге, мы не знаем), радовался новости о том, что в музее Тюссо хотят выставить его восковую фигуру в арабском костюме. «Буду ближе к народу», – весело заключил Ричард.

Поднимало ему настроение и новое удивительное изобретение – фонограф. Изабель рассказывала, что Бертон предложил записать на восковой цилиндр «Аллах акбар» – арабский призыв к молитве, но почему-то так этого и не сделал. «А ведь сейчас это было бы настоящим сокровищем!» – позже написала она. Нам остается только представлять, как Изабель, безутешная вдова, проигрывала бы запись голоса мужа снова и снова, пока носитель не истерся бы полностью.

В последние годы в Триесте Изабель приходилось тяжелее, чем раньше. Образ вожделенного Востока таял, и его закатные лучи ореолом окутывали Бертона, который, сгорбившись, часами корпел над рукописями. Зимой, истрепав верхушки пальм, в дом врывался завывающий горный ветер. Кусачие сквозняки впивались в кожу, хлопали дверьми. Резкие порывы сбивали с полок безделушки, колыхали персидские ковры, тушили лампадки в гостиной, где благодаря Изабель атрибуты христианской веры мирно соседствовали с мусульманскими.

Здоровье Изабель таяло вместе с ее надеждами. Теперь ей не хватало сил даже на короткие прогулки. И все равно ночами она бдела у постели мужа и даже прикрепила к его кровати электрический звонок. Устройство подавало сигнал, стоило Ричарду пошевелиться, и заботливая Изабель тут же пробуждалась. Однако со временем она все больше полагалась на помощь домашнего доктора.

Бертон же, задыхающийся от ее любви и заботы, стал до непрактичности беспокойным. Супруги постоянно куда-то ехали. Едва они оказывались в новом месте, будь то Берн, Алжир, Тунис, Рим, – Ричард, по словам Изабель, «словно высасывал всю жизнь и краски из природы, людей да и всего интересного вокруг еще до того, как остальные успевали сориентироваться». Он спрашивал: «Как думаешь, доживу я до того, чтобы перебраться отсюда куда-нибудь еще?» И Изабель успокаивала его: тут же предлагала уехать, лихорадочно собирала чемоданы, которые только что распаковала, снова покупала билеты на поезд или пароход, несмотря на то что перевозить супруга-инвалида было непросто.

Платила по счетам, паковала вещи… Все время в пути. Но теперь Бертон следовал за ней, а не она за ним. Теперь Ричард не выносил разлук: Изабель виделась ему талисманом жизни, которая перестала быть ему доступна, но за которую он упрямо цеплялся.

Доктора Лесли сменил доктор Бейкер. Троица путешествовала с шиком: выкупала целое купе в поезде, устраивала пикники с шампанским. Изабель, не гнушаясь, давила на начальников станций, многочисленных носильщиков, местных чиновников – лишь бы Ричарду было удобно. Сам орел пустыни вяло взирал на мелькавшие за окном пейзажи и, в кои-то веки, молчал. Вот только Изабель отдала бы все, лишь бы снова увидеть, как он рвется на волю, стремясь убежать от нее на край света, пусть это и было жестоко. «Но такова юдоль любого, рожденного на этот свет…»

Во время своего последнего визита в Англию Бертоны остановились у сестры Ричарда в Фолкенстоуне. На фоне зеленых лужаек Ли́са супруги, должно быть, производили неизгладимое впечатление: оба с настолько густо подведенными кайалом глазами, что напоминали панд. У Изабель на голове высоченный золотистый парик, а волосы Бертона выкрашены в черный. Вальбурга Пейджет вспоминала, что Ричард все еще сильно походил на араба, «и сходство это только усиливалось из-за того, что он подводил нижние веки. В облике его супруги все еще угадывалась тень былой красоты, несмотря на увлечение восточным макияжем».

Племянница Бертона Джорджина утверждала, что пребывание в семейном имении шло дяде на пользу:

«Мы пытались убедить его, что английская еда, огонь в открытых каминах и свежий ветер с залива куда лучше для здоровья, чем сладкие перекусы, закрытые тандырные печи и зловонные города.

– Так и есть, – сказал он и тут же поселился у нас вместе с женой и доктором. Дядя обедал с нами каждый день и некоторое время выглядел вполне довольным жизнью».

Однако Изабель понимала супруга куда лучше, а потому вскоре караван Бертонов снова тронулся в путь. Но даже столь эксцентричной паре была не чужда викторианская преданность семейному очагу. С родней Ричарда Изабель поддерживала связь так же добросовестно, как и со своей.

Вот только нельзя отрицать очевидное: серые пейзажи и унылый английский быт нагоняли на супругов тоску. Пока Бертоны жили в Триесте, они воображали себя мучениками и изгнанниками, с нетерпением ожидавшими, когда Ричард выйдет на пенсию. Одно время они даже думали провести старость в Лондоне. Однако по-настоящему они страдали от разлуки не с Англией, а с жарким солнцем Востока. Ни Изабель, ни Ричарду ничто не могло его заменить – уж точно не семейные обеды в Фолкенстоуне.

Тем не менее Изабель писала, что кое-что в Англии Ричарда все же забавляло. Как-то раз на Августовский день отдыха их занесло в Рамсгит. Изабель волновалась, что мужа будут раздражать местные туристы, однако тот жадно наблюдал за развернувшейся перед ним сценой. На пляж стекались толпы людей: кто-то плавал на лодке, кто-то ел улиток или слушал менестрелей, загримированных под негров, повсюду гуляли влюбленные пары, плакали дети, сновали убежавшие от хозяев собаки. Судя по всему, в тот момент Бертон испытал этнографический восторг. Оторвать его от этого зрелища было невозможно.

Сохранилась фотография Бертонов, сделанная примерно в то время. Доктор Бейкер скромно, будто виновато, притаился на заднем плане. Ричард в белой шляпе набекрень с бравым видом пыхтит сигарой, глядя куда-то вдаль; его глаза все еще смелые, полные гнева. Изабель кокетливо прильнула к мужу: в этой грузной, туго затянутой в корсет матроне не осталось и следа от дивного создания, очаровавшего Бертона в Ботаническом саду. Как ничего не осталось и от нежности, благородства и смелости, которые когда-то отчетливо читались на ее лице.

Доктор Бейкер, Элизабет Бертон и Ричард Бертон, 1889 г.

Чем больше Ричард полагался на жену, тем чаще между ними возникали моменты нежности – призрачные романтичные мгновения, которыми Изабель так дорожила. «Если бы я не мог возвращаться к тебе, моя жизнь была бы подобна пустыне», – выдал однажды Бертон, придя с какого-то торжества, куда были приглашены только мужчины. Однажды в Лондоне, вспоминая об их любимом лаймовом дереве в триестском саду, Ричард произнес:

– Наверное, наше дерево сейчас в цвету. Не жалеешь, что не можешь на него посмотреть?

– Там, где есть ты, милый, для меня всегда все в цвету, – ответила Изабель.

Бертон признался, что его тронули слова жены…

И все же любителем нежностей он не стал. Изабель пришлось довольствоваться малым.

Позже, уже надев вдовий чепец, Изабель оглянулась на свою жизнь, полную любви, бросила оценивающий взгляд на любовь всей своей жизни и поняла, что теперь есть что сказать о мужчинах:

«Я всегда считала, что со своей женой мужчина – один человек, с родными – другой, с ее семьей – третий, с любовницей (если она у него есть) – четвертый. И так до бесконечности. Но думается мне, что если супруги счастливы и любят друг друга, то именно жене дарована радость лицезреть все сокровища мужниной души. Мой супруг, чья натура за время нашего с ним брака сама по себе расцвела и преобразилась, превращался в совершенно другого человека, стоило постороннему войти в комнату. Еще в начале своего замужества я с интересом и удивлением наблюдала за этими метаморфозами, к которым потом совершенно привыкла».

Это единственное завуалированное упоминание тех лет, которые Изабель провела в молчаливой муке оттого, что на публике Бертон держался с ней холодно и саркастично. Как я уже говорила, любовь к Изабель и вера в Бога оказались единственными сторонами его жизни, которые он скрывал от всех остальных. А Изабель тем временем, решительно заявив, что Ричард был прекрасным мужем, а жизнь с ним – легкой, продолжила:

«Он принадлежал к числу тех мужчин, рядом с которым не увядают все те прелести медовых месяцев, что помогают взрастить привязанность и уважение…»

Выражалась Изабель иносказательно. Но если предположить, что «прелести медового месяца» – викторианский эвфемизм восточного культа эротического удовольствия и бесконечных способов продлить любовное наслаждение (в примечаниях к «Тысяче и одной ночи» Бертон писал, что к ним относятся и занятия любовью «с мыслями о бедной матушке», и многочисленные фокусы, которые всегда были частью традиционного восточного образования и предметом особого интереса Ричарда), то становится понятно: пусть муж Изабель и оказался человеком сложным и необычным, но были у этого и свои преимущества.

До нас дошли воспоминания свидетеля случайной встречи Изабель и Ричарда в Венеции (супруги тогда путешествовали порознь):

– Привет! А ты что тут делаешь? – небрежно спросил Бертон. Никаких эмоций и нежности – ни для публики, ни для Изабель.

Его супруга, к тому моменту привыкшая к таким выходкам, холодно ответила:

– Могу задать тебе тот же вопрос, братец.

Тут супруги пожали друг другу руки, не обращая внимания на пораженного зеваку.

Бертон был из тех людей, которым театральный драматизм в жизни необходим, как воздух. Наверное, непотопляемое спокойствие супруги иногда изрядно раздражало Ричарда. Да, Изабель была его рабыней, ковриком для вытирания ног, верной защитницей, но наотрез отказывалась играть роль наивной зрительницы, когда Ричард скатывался в наигранное актерство. Это, пожалуй, было единственным, в чем она отказывала мужу. Чтобы подыграть ему, ей пришлось бы отделить себя от Бертона, стать его оппонентом, а Изабель жаждала слияния. Если уж актерствовать, то дуэтом, ведь муж и жена – одна команда. Одна душа в двух телах…

* * *

Бертоны обнадеживали друг друга: еще пять месяцев – и все. В марте Ричард сможет выйти на пенсию. «Свобода!» – восклицали они с радостным предвкушением. Избавление от консульских кандалов и Триеста. Правда, Изабель в результате полюбила и город, и красивый дом, и сад. Втайне она боялась отставки мужа и вынужденной оседлости, на которую их могут толкнуть скромные доходы. Казалось, что ради богатства Ричарду придется постоянно работать над переводом жутких арабских пошлостей. Какая страшная цена! Но о своих опасениях Изабель молчала.

Вскоре супруги стали планировать очередную поездку на Восток. Теперь их ждал Константинополь, где жемчужные купола мечетей парили над Босфором. Константинополь! Блистательная Порта![85] Эюп![86] Фонтан Ахмеда III! Кипарисовые рощи, обрамляющие Сладостные воды Азии![87] Бертоны уже представляли, как сидят в ажурной тени огромных пальм в кафе рядом с мечетью Баезид, между столиками гордо вышагивают голуби, а вокруг турки шлепают по столу шашками или просто попыхивают наргиле[88], погружаясь в извечное восточное созерцание.

Бертон закончил переводить «Книгу Приапа» и принялся за другое эротическое произведение. В этот раз он взялся за уже скандально известный трактат-наставление Абу Абдуллы Мухаммада бен Мухаммада ан-Нафзави, известный как «Благоуханный сад» или «Благоухающий сад в радующейся душе». Ричард иногда заявлял (отчасти, чтобы позлить английских блюстителей морали), что это его magnum opus – величайшее творение. Когда вышедшие из-под его пера развратные вирши критиковали, он отвечал, что Британия – метрополия одной из величайших мусульманских империй – ничего не смыслит в тонкостях восточной души. Хотя вряд ли он переводил «Благоуханный сад», чтобы тот стал учебным пособием для министерства по делам колоний.

Изабель относилась к этому занятию мужа как к ребяческой прихоти: чем бы больное дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Однако, когда Бертон заявил: «Завтра закончу с переводом и обещаю тебе – больше ни одной книги об этом. Займусь нашими биографиями», радости Изабель не было предела. Она начала собираться, сортируя горы накопленных за много лет вещей. В воздухе витало предчувствие скорого отъезда.

«Позвольте поведать вам о последнем счастливом дне моей жизни», – пишет Изабель и начинает трогательно и подробно описывать события 19 октября 1890 года. В то воскресенье она сходила на утреннюю мессу и причастилась, а по возвращении домой поцеловала Ричарда, работавшего над книгой. И он, и Изабель написали письма родным. Потом на чай заглянули гости. Из садового бака выловили тонущую зарянку, и Ричард несколько часов отогревал птичку за пазухой, пока та не пришла в себя…

За три дня до кончины Бертон поделился с женой, что все утро в его окно стучала птица – дурной знак. Но Изабель тут же оборвала собеседника, авторитетно заявив, что он постоянно подкармливает пернатых, поэтому ничего необычного в этом нет. «Эх, но то было другое окно», – возразил он и устремил взгляд куда-то за тронутые осенними красками холмы.

«В последние недели Ричард постоянно говорил мне: "Когда ласточки начнут тесниться вокруг нашего дома, сотнями моститься на подоконниках, готовясь к отлету, позови меня". Он провожал их долгим печальным взглядом: ласточки собирались лететь на юг».

Изабель вспоминала, что в тот вечер муж долго сидел в кабинете, с особой аккуратностью расставляя вещи. Во время ужина супруги обсуждали планы на будущее, например участие в Армии спасения генерала Бута. Бертон высказался, что проблему бедности в стране можно решить мальтузианскими мерами, то есть просто ограничить рост этой части населения. Как и всегда, оскорбил Изабель насмешками над религией.

Однако теперь супруги молились вместе. Изабель мало-помалу приближалась к победе. В тот день перед отходом ко сну она преклонила колени у постели мужа и начала молиться, но вдруг вдалеке раздался жуткий собачий вой – примета, предвещающая смерть. И Изабель, и Ричард были крайне суеверны, а потому она встревожилась и отправила слугу разыскать собаку.

Бертон тем временем улегся в постель. Он попросил принести ему какую-нибудь книгу, чтобы «остудить мозг», что-нибудь незамысловатое (chouchou), непохожее на любимые им научные трактаты и классическую литературу. Изабель дала ему «Мученичество Мэдлин» Роберта Бьюкенена.

К полуночи Ричард внезапно засуетился и стал жаловаться на приступ подагры. Изабель села рядом, пытаясь успокоить и утешить супруга. Вызвали доктора, но тот не увидел никаких причин для тревоги. Тогда Бертон забылся беспокойным сном, то и дело просыпаясь, чтобы поговорить о будущем и обсудить, куда они с Изабель поедут, когда освободятся от консульских кандалов. Над его выкатной кроватью висела огромная карта Африки с надписью на арабском «Все пройдет».

Незадолго до рассвета Ричард пожаловался, что задыхается. Доктор все перепробовал, чтобы облегчить ему страдания, но Бертон угасал на глазах. Осознав это, Изабель разбудила слуг и отправила их за священником. А на рассвете, выражаясь языком «Тысячи и одной ночи», в дом Бертонов пришла смерть – убийца земных радостей, разрушительница всех уз. В объятиях Изабель Ричард, горестно повторяя «я умираю», отошел в мир иной.

Поначалу Изабель никак не могла смириться с этим. Ричард просто потерял сознание! Он не имел права почить, пока не придет священник! Его душа должна быть спасена, а погоревать можно и потом.

Когда священник, отец-настоятель из славянской деревенской церквушки в горах неподалеку, наконец добрался до дома Бертонов, он отказался причащать Ричарда: было уже слишком поздно да и умирающий не считал себя католиком. «Но я взмолилась, чтобы он не тратил попусту драгоценные мгновения… Душа Ричарда ускользала», – вспоминает Изабель те полные боли минуты. Она снова и снова лихорадочно повторяла, что еще не поздно, что ее муж уже давно втайне принял католичество, что его сердце до сих пор бьется.

Наконец священник глянул на врача, осторожно пожавшего плечами, и сжалился над безутешной Изабель. Он совершил таинство – si vivis или si es capax[89].

Пусть и задыхалась от горя, но Изабель восторжествовала. Ричард был спасен! Прощен Господом! Он попадет на небеса (в ее рай, а не в рай Мухаммеда) и воссоединится с ней в мире ином! Она провела у постели супруга весь день – наблюдала, молилась, ждала, что Ричард вернется в мир живых.

«Мне почудилось, будто его рот и левый глаз подергиваются, но доктор заверил, что это лишь игра моего воображения. Но я твердо знаю, что мозг живет и после того, как остановится сердце [Изабель пишет, что в своих дневниках Бертон тоже о таком упоминал. – Прим. авт.]. Когда я приподнимала веки Ричарда, я видела его блестящие, ясные, полные жизни глаза, будто он узрел нечто удивительное и чудесное. Их свет не угасал до следующего заката. Думаю, что именно тогда, вместе с заходящим солнцем, душа Ричарда покинула этот мир. В тот момент и для меня наступил бесконечный закат».

Это одна из самых лиричных строф Бертона, полная щемящей тоски по Востоку. Для Изабель, должно быть, она стала отражением и ее горя: теперь она навеки разлучилась с возлюбленным.

Следующие сутки превратились в один бесконечный прием. Один за другим приходили священники, друзья, чиновники, гробовщики. Художник Альберт Летчфорд сделал посмертный портрет Ричарда – с этим сокровищем Изабель не расставалась до конца дней своих.

В Триесте Бертона любили и уважали. Австрийское правительство предоставило в распоряжение Изабель часовню-ардант[90], где гроб с телом мог стоять, пока не отправится на похороны в Англию. Для нее это стало пусть слабым, но утешением: знать, что сам епископ Триеста разрешил «провести пышную церковную церемонию, а власти распорядились организовать торжественные военные проводы, достойные члена королевской семьи, – такую честь прежде не оказывали ни одному иностранцу».

Гроб накрыли британским флагом, сверху положили меч Бертона, а ордена и медали, которых за такую насыщенную жизнь набралось слишком мало, несли на подушке. Следом ехал второй катафалк, увенчанный цветами.

«Впервые все члены Консульского корпуса отложили иные дела и в полном обмундировании несли гроб на траурном шествии, – с удовлетворением писала Изабель, а потом признавала, что была слишком ошарашена, чтобы подмечать детали: – Мне потом сказали, что столь торжественных проводов никто из живущих здесь припомнить не мог. Даже с бывшей королевой Испании Марией-Терезой в 1873 году прощались скромнее».

Всего для Бертона провели три панихиды. Изабель успокаивало то, что за упокой души Ричарда отслужили сотни месс. История, однако, умалчивает, проводились ли какие-то мусульманские прощальные обряды по хадже Абдулле из Мекки, «усатому отче».

Драма, развернувшаяся у смертного одра Бертона, вызвала волну бурного негодования в антикатолическом лагере. Громче всего возмущались Стистеды, чья умеренная англиканская кровь вскипела в жилах, когда они узнали подробности смерти Ричарда. Семейство высказалось в том смысле, что это было своего рода похищение души.

В «Жизни сэра Ричарда Бертона» мисс Стистед разражается гневной тирадой, адресатом которой была не только Изабель – заклятый враг родных Ричарда, но и вся католическая церковь. Откровенно говоря, этот полный яда пассаж, скорее, бросает тень на самих Стистедов. Пусть родственники и были с ним одной крови, по собственной воле Бертон проводил с ними очень мало времени, а значит, они совсем не знали его настоящего.

«Рим[91] не только официально захватил тело Ричарда Бертона, – пишет мисс Стистед, – но и набрался наглости заявить, что взял под свое покровительство его душу. Любопытные зеваки то и дело норовили вторгнуться в его скорбную обитель. Священники сновали туда-сюда, а дети из ближайших приютов то пели гимны, то хихикали».

Дальше одурманенная парами ненависти Джорджина продолжает пересказывать слухи: «Набожные старухи бормотали молитвы, перебирая четки, глумились над покойным, поливали его посмертное ложе святой водой. Вдова, наконец взявшая себя в руки, шефствовала над этими бесконечными церемониями… Похороны Бертона превратились в религиозный балаган, устроенный церковью, которую он всегда презирал».

Никто, даже Изабель, не мог с точностью сказать, какую же религию на самом деле исповедовал Бертон. Один из друзей утверждал, что его взгляды были смесью агностицизма, теизма и восточного мистицизма. Другая подруга Ричарда, мадам Кэтрин де Ралли, в письме кардиналу Вону писала: «Что до тех, кто утверждает, будто знает все о сэре Ричарде Бертоне… Позвольте напомнить, что в его случае внешняя сложность характера уступала разве что внутренней».

Сам Бертон писал: «Единственная истинная религия – слово пророка Мухаммеда». Он посвятил много лет сравнительному изучению разных конфессий, но решительно отказывался говорить о собственных воззрениях. Одно известно точно: Изабель, сопровождавшая его на протяжении большей части жизни, искренне полагала, что ее муж долгое время тайно исповедовал католичество.

Вызов священника к умирающему супругу был продиктован исключительно благими намерениями. Напомню, что Изабель была глубоко религиозна. Стала бы она в такой страшный и тяжелый для себя момент обманывать служителя церкви, чтобы заставить его провести таинство? Или же она неосознанно выдавала желаемое за действительное? Ведь Изабель искренне считала, что обязана спасти душу Ричарда, а потому могла убедить себя, будто он давно тайно перешел в католичество. С другой стороны, Изабель знала о склонности супруга избегать разговоров о своей любви или вере, а потому не смела спрашивать напрямую.

Тем не менее до наших дней сохранился составленный Изабель документ, который ее муж подписал в 1877 году. В нем Ричард четко изложил, что если он вдруг окажется при смерти вдали от Изабель и не сможет говорить, но при этом захочет принять Последнее таинство, то подаст знак, поставив крест на бумаге. А последние годы в Триесте? Изабель упоминает, что в одной из смежных комнат висело зеркало, где отражался кусочек комнаты Ричарда, поэтому иногда она видела, что муж молится… Но что он говорил? К кому обращался? К Христу или к Аллаху? Если он писал об этом в своих дневниках, то пламя вдовьего костра унесло это тайну с собой. Изабель уничтожила все, что могло бы разлучить ее с Ричардом после смерти.

Изабель знала, что тоже умирает. Но теперь, под серыми небесами Англии, ее это не волновало. Она повторяла, что вскоре последует за любимым в восточный рассвет. Однако прежде ее ждали многочисленные хлопоты, которые были по плечу только ей. Сначала стоило привести в порядок все дела Ричарда, а потом добиться его захоронения в Вестминстерском аббатстве или Соборе святого Павла. Но самое главное, предстояло написать биографию супруга, чтобы навсегда обелить его имя и заткнуть рты всем недоброжелателям, которых гордец-Ричард считал недостойными своего внимания. «Труды и мудрость сэра Ричарда Бертона» должны были стать последним даром любви. Всю свою замужнюю жизнь Изабель сражалась, защищая супруга, и после смерти любимого собиралась продолжить это дело.

Арабская поговорка гласит: женщина без мужа – птица с одним крылом. С каждым днем Изабель все сильнее понимала мудрость этого высказывания. После пышных похорон она вернулась в тихий пустой дом, где ей предстояло разобрать и упаковать вещи, которые накопились за всю жизнь. Когда Изабель оставила только самое нужное, получилось сорок два ящика. Многое она раздала, но продавать ничего не стала – это казалось ей предательством памяти мужа. В последний раз в жизни она платила по счетам и паковала вещи. Еще немного, и она последует за Ричардом…

В день смерти мужа Изабель заперла его комнату от любопытных взглядов. Теперь же предстояло заняться его бумагами. Целых две недели она провела в окружении трудов супруга, который назначил ее единственным литературным наследником. Он прекрасно знал, как Изабель относится к его записям о «науке любви», но все равно завещал, что «все документы должны быть переданы ей для последующей работы. Пусть она, моя единственная помощница в последние тридцать лет, распоряжается ими по своему усмотрению».

Примечательно, что Бертон не завещал ни «Благоуханный сад», ни другие подобные произведения «Обществу Камасутры» или «Азиатскому обществу». Однажды доктор Бейкер поинтересовался, понимает ли Ричард, что его труды могут уничтожить. Бертон измученно посмотрел на доктора и сказал:

– Неужели вы так думаете? В таком случае срочно напишу Арбатноту и скажу, что после моей смерти рукопись достанется ему.

Много раз он подчеркивал, что этот перевод – его magnum opus:

– Я вложил в это произведение всю свою душу. Хочу, чтобы потомки отождествляли мое имя с «Благоуханным садом». Это венец моей жизни.

Тем не менее стоит упомянуть, что Изабель, защищаясь от общественного порицания за уничтожение рукописи, цитирует запись из дневника Ричарда, датированную 31 марта 1890 года: «Начал или, точнее, продолжил работу над "Благоуханным садом". Не слишком он мне по душе, но халтурка неплохая».

Нам неизвестно, знала ли Изабель о его письме Арбатноту. Однако муж не оставил ей четких указаний, поэтому никто не может осуждать ее за то, что она поступила, как посчитала нужным. Занятно, право, то, что Бертон придал именно этому труду столь исключительное значение и даже назвал его делом всей своей жизни. Для Изабель же «Благоуханный сад» был тайной, неприятелем, вставшим между ней и Ричардом, преградой, не позволявшей ей всецело обладать им, полностью понять его, загадочным чудовищем, внушавшим страх и разжигавшим в ней ревность.

Что удивительно, публика отреагировала на сожжение бумаг Бертона очень бурно. Этот поступок Изабель истолковали в корне неверно. Ее обличали и критиковали все кому не лень, – особенно люди, совершенно не ценившие Бертона до его смерти, а теперь раздосадованные, что не узнают пикантных подробностей очередного восточного трактата.

Между тем воинственный шаг Изабель был своего рода жертвой, самоотречением в духе восточных традиций, своеобразным сати, вдовьим суицидом, ведь в пламени сгинули не только труды Ричарда, но и все ее надежды на безбедную старость. Шести тысяч фунтов, причитавшихся за рукопись, Изабель хватило бы, чтобы до самой смерти не знать нужды. На пенсию ей рассчитывать не приходилось, и Бертон не раз говорил жене, что именно эти деньги стали бы ее довольствием – каждый год она получала бы процент от прибыли. Ричард перевел «Благоуханный сад», чтобы его жена ни в чем не нуждалась, если он вдруг покинет ее первым. Теперь же у Изабель за душой не было ни гроша.

Существуют две версии событий. Обычно говорят, что Изабель в один прекрасный день, находясь в приступе викторианского снобизма, просто швырнула бумаги в камин. Но сама Изабель рассказала нескольким друзьям, будто однажды ей во сне явился призрак Ричарда и, указав на рукопись, строго произнес: «Сожги ее!» – а потом растаял в воздухе, словно восточный джинн.

Как это было похоже на Бертона – раздавать Изабель приказы, не задумываясь о цене их исполнения! А еще это было в духе той мистической связи, которая установилась между возлюбленными с самого начала. Изабель, как и раньше, верила, что ее видение правдиво. Однако, когда она написала в The Morning Post и рассказала о своем поступке, чтобы раз и навсегда заткнуть праздную публику, которая с жадным нетерпением ждала посмертных изданий бертоновской порнографии, то ни о каком разговоре с призраком Ричарда не упомянула – вполне мудрое решение. Вместо этого она ограничилась привычными восторженными восхвалениями других трудов мужа. Остается только дивиться эпохе, когда газетчики не жалели бумаги, чтобы печатать столь длинные письма, а у людей находилось время их читать.

Начала Изабель с самого главного:

«Мой муж четырнадцать лет собирал материалы на определенную тему. Перевод "Благоуханного сада" – результат этого его увлечения. Не думайте, будто Ричард Бертон когда-либо создавал свои произведения из нечистых побуждений. Он изучал страсть подобно тому, как доктор препарирует тело: демонстрировал ее истоки, причины, писал о пороках и добродетелях».

Дальше она объяснила, что сам Ричард в разговорах с ней не раз высказывал мнение, что «Благоуханный сад», скорее всего, вызовет в английском обществе настоящий скандал и что «Тысяча и одна ночь» по сравнению с этим произведением – детский лепет.

И правда, Бертон писал другу, вместе с которым переводил Катулла:

«Это удивительный свод восточных мудростей с рассказами о том, как евнухов кастрируют, заключают с ними браки и что происходит в таких семьях; как проводят женское обрезание; как крестьяне совокупляются с крокодилами, и т.д… Наши английские госпожи Гранди взвоют так, что надорвут горло, но прочтут все до конца, смакуя каждое слово…»

…Но только не Изабель. Продолжая просвещать читателей, она написала:

«Когда я заперлась у него в кабинете, то прочла рукопись. Мы с Ричардом ни о чем не договаривались, ведь его уход был неожиданным, и потому я провела три дня в настоящей агонии – думала, как мне поступить с этими бумагами».

Вспомним, что в свое время похожее испытание выпало на долю Джона Рёскина, когда попечительский совет Национальной галереи поручил ему разобрать работы Тёрнера (этот художник был кумиром Рёскина). Фрэнк Харрис писал, что тот рассказал ему о случившемся:

«Это был один из самых подлых жизненных ударов. Я всегда считал, что добро, чистота и красота едины, что все это грани божественного. Снова и снова я думал, будто завораживающая игра света и цвета на полотнах Тёрнера тождественна священной гармонии жизни. Конечно, я знал, что из правил есть исключения. Тициан вроде бы был распутником; поговаривают даже, будто он имел связь с собственной дочерью, но мне это все казалось вздором – легендой, которая не стоит моего внимания».

Однако в 1857 году Рёскин, разбирая подборку работ художника, наткнулся на портфель с бесчисленным множеством постыдных картин и набросков, которым не было никакого оправдания. «Я решил узнать о них все, что только получится, и оказалось, что пятничными вечерами мой кумир покидал свой дом в Челси и отправлялся в Уоппинг. Там он оставался до понедельника, рисуя падших женщин в самых развратных позах. Что за жизнь он вел! Это знание тяжелой ношей легло на мои плечи. Что мне было делать? Долгие недели я терзался сомнениями и в отчаянии взывал к Господу, пока меня не озарило: возможно, я был избран, потому что только я мог принять верное решение. Я взял сотни презренных картин и сжег их все дотла. Разве я не совершил благо? Я горжусь собой, горжусь по-настоящему», – поделился пожилой Рёскин с Фрэнком Харрисом. Тот подумал, что это самое удивительное признание из всех, что ему довелось услышать (а слышал он много).

Вот только Изабель, оставшись взаперти с самыми неприятными для нее секретами и интересами возлюбленного, не разделяла уверенности Рёскина. Ее тяготила не только моральная, но и материальная сторона вопроса: «В то время мне поступило предложение от некоего господина (имени его я называть не стану) – шесть тысяч гиней за рукопись». Он пообещал выпустить книгу частным тиражом и продать подписчикам по четыре гинеи за двухтомник. Но он не понимал, что было на уме у Изабель.

«Из полутора тысяч читателей, думаю, человек пятнадцать прочитали бы книгу, как и задумано – из научного интереса. Остальные же тысяча четыреста восемьдесят пять – чтобы выцепить какие-нибудь скабрезные детали и пересказать их приятелям.

Вред от таких "читателей" огромен.

На закате я села на пол у камина и постаралась прислушаться к своему разуму и сердцу. Разум подсказывал: "Грех – единственный камень, что обрастает мхом, когда катится. То, что исследователю, ученому, путешественнику кажется интеллектуальной игрой, заиграет другими красками, когда его беззащитная душа предстанет перед лицом Господа, и придет пора отвечать за все грехи и благодеяния, за последствия всех поступков, которые эхом прокатятся по миру и впервые будут видны человеку, словно на ладони. О, если бы у него на земле был друг, способный его остановить! Разве теперь, на пороге вечности, променял бы он прощенье Божие на аплодисменты полутора тысяч человек?"

Сердце подсказывало: "Ты можешь получить шесть тысяч гиней. Тридцать лет твой муж работал, чтобы тебя обеспечивать, чтобы ты была счастлива, чтобы твою семью уважали. Как ты теперь вознаградишь его за это? Лишь ради того, чтобы бренное тело твое провело в сытости и тепле последние несколько месяцев или, может, лет, ты обречешь душу, что едина с твоей, прозябать во мраке и холоде до скончания времен, пока все грехи, совершенные читателями, не будут искуплены или не исчезнут с лица земли? Разве ты не видишь, что это все та же история про тридцать сребреников?"»

Вот так Изабель вновь умудрилась и волка накормить, и овец пощадить. Благородными религиозными порывами она прикрыла стремление выжечь все следы тех черт натуры Ричарда, за которые его критиковали недоброжелатели и с которыми сама Изабель так и не смирилась.

«Я взяла рукопись и положила ее перед собой – два толстых тома. До последнего момента думала – не совершаю ли я святотатство? Передо мной лежал magnum opus Ричарда, которым он так гордился, его последняя работа. Кажется, он собирался закончить ее тем роковым утром, которое для него так и не наступило. Зачем он явился мне – чтобы проклясть или благословить? Эта мысль будет терзать меня до самой смерти.

Преисполненная скорби и благоговения, страха и трепета, я сжигала страницу за страницей, пока оба тома не поглотило пламя».

О чем Изабель умолчала, так это о том, что вместе с «Благоуханным садом» без каких-либо указаний призрака Ричарда сожгла почти все его заметки к переводу, а заодно и дневники, что стало невосполнимой утратой. Вероятно, главной ценностью рукописи, как и в случае с «Тысячью и одной ночью», оказался бы не сам текст, а примечания к нему. Именно они были плодом многолетних путешествий и исследований.

Уильям Генри Уилкинс писал: «Особенность трудов Бертона в том, что, пока большинство подобных писателей довольствовались изложением слухов, он писал о тех вещах, которые познал лично. Общественное непонимание и осуждение были обусловлены именно этим фактом».

У Бертона-араба не было ни единого шанса на понимание со стороны Запада. Да и сам Ричард, преисполненный равнодушия или фатализма, по всей видимости, не стремился его обрести. Но только не Изабель. Она никогда не переставала завидовать тем загадочным эпизодам его жизни, которые ему довелось пережить на Востоке, и вместе с тем раз за разом вставала на сторону мужа, защищая его от кривотолков. И вот теперь, после смерти Ричарда, настал ее звездный час. Его имя должно попасть в анналы истории незапятнанным. Изабель убережет легенду о своем муже, даже если в жертву придется принести память о его истинном характере.

Вот так образ великого и загадочного Ричарда Бертона исчез навсегда.

Скорее всего, именно сожжение дневников, а не «Благоуханного сада» толкнуло Уиду написать: «После того непростительного поступка я больше никогда с ней не общалась». Как и все, кто хотя бы отчасти был знаком с содержанием дневников Бертона, писательница говорила о его гениальности, энергии и оригинальном взгляде на предмет исследований: «Его могучий талант был подобен огромному псу, которого держат на привязи, и со временем он одичал, как это и происходит с животными в неволе».

Дневники, в которых крылась разгадка сложной натуры Ричарда, содержали записи о его мыслях и чувствах за сорок пять лет. Некоторые страницы даже датировались его первыми годами в Индии и могли пролить свет на причины его выбора восточного пути. У Бертона было два вида дневников: в одних он писал о личных переживаниях, а в других вел хронику событий. Личные записи исчезли бесследно.

Полагаю, именно в них и скрывалась вся правда не только о романе Бертона с Востоком, но и о его браке с Западом. Вероятно, именно там он изложил все, что долгие годы оставалось скрытым и лишь иногда угадывалось в его непокорном взгляде, следившем не только за врагами, но и за супругой. Скорее всего, дневники были для Ричарда единственно возможным актом неповиновения, бегства к внутренней свободе, которую он упрямо и насмешливо оберегал. То, что не удавалось осуществить в реальном мире, Бертон делал на бумаге.

Вряд ли он предполагал, что его дневники можно опубликовать. Однако он вполне мог представить, что Изабель, став его литературной наследницей, прочитает каждое написанное им слово, а потому с дьявольским коварством готовил месть – последнее послание из могилы. Будто пантера, выжидавшая подходящий момент для решающего броска, Бертон хотел, чтобы Изабель знала: он остался непокоренным.

Но в итоге, как и в самом начале, Ричард не смог ее просчитать. Изабель поняла, как спасти репутацию их брака на земле и душу покойного мужа на небесах. Пламя уничтожило хорошее и плохое, легенду и правду, Запад и Восток. Наконец-то Ричард был в безопасности. Наконец-то он принадлежал одной Изабель. Она навсегда отвоевала свою империю.

* * *

Изабель вернулась в Лондон, где ее ждали сестры. Гроб Бертона отправили на корабле. Изабель поехала в Ливерпуль его встречать, хоть и была больна, а увидев, позабыла о прохожих, о своем состоянии – да вообще обо всем на свете. Она разрыдалась, кинулась к гробу и, горестно всхлипывая, принялась осыпать крышку поцелуями.

Тем временем в Вестминстерском аббатстве к прошению Изабель отнеслись весьма холодно. В Соборе святого Павла тоже не спешили предлагать последнее пристанище для «величайшего из позабытых Англией путешественников».

Оскорбленная, Изабель и вовсе отказалась от идеи похоронить мужа в аббатстве, ведь тогда бы он оказался рядом с Ливингстоном, Спиком… «Только подумать, его имя – рядом с этими!» Она решила, что есть лучший вариант. Ричард всегда держался особняком, а значит, и его могила должна быть в отдалении от других.

Давным-давно Бертоны присмотрели себе участок на кладбище в Мортлейке. Подыскивать место для своего погребения было излюбленной викторианской забавой. В переписках и мемуарах того времени часто упоминается, как некая пара на прогулке выбирает себе последнее пристанище и обсуждает преимущества и недостатки разных вариантов с той же смесью романтики и прагматизма, с какой современные влюбленные ходят по магазинам, присматривая двуспальные кровати.

Изабель решила, что усыпальница Бертона (а позже – и ее) будет находиться на Мортлейкском католическом кладбище. Там уже покоились многие из ее родственников.

Ричард не любил темноту, и ему не нравилось, когда в комнатах задергивали шторы. Однажды он признался жене, что не желает, чтобы его кремировали: «Не хочу превратиться в прах раньше времени». А потом со свойственной ему даже в такие моменты иронией добавил: «Я бы предпочел остаться лежать в арабском шатре». Изабель об этом не забыла. Пусть в то время у нее не было за душой ни шиллинга (скромная пенсия в сто пятьдесят фунтов, которую позже выбьют для нее друзья, еще не поступила), но практичная хватка по-прежнему ее спасала. Она призвала общественность помочь с деньгами, и верные друзья взяли все расходы на себя.

Изабель попыталась создать антураж, достойный широкой, романтичной натуры супруга. Увы! В этой восточной фантазии, как и в путешествиях Изабель по экзотическим странам, чувствовалась нотка циркачества. На кладбище свезли огромные глыбы каррарского мрамора, и каменщики лихорадочно принялись за работу. Вскоре на провинциальном погосте на глазах изумленной публики стал прорисовываться восточный мираж.

Изабель возвела настоящий арабский шатер с позолоченной бахромой, да еще и увенчанный золотой девятиконечной звездой. Над входом натянули веревку с колокольчиками от верблюжьей упряжи, которые меланхолично позванивали от порывов холодного ветра, продувавшего кусты, как выражалась мисс Стистед, «захудалого сектантского кладбища».

Для Изабель оставили место в шатре, и она не скрывала нетерпения – так ей хотелось поскорее упокоиться рядом с супругом «в самом прекрасном, самом непогребальном склепе на всем свете… В восточном шатре, который парит над землей. Ричарда любят, молятся о нем, заботятся о нем – даже когда он лежит в могиле», – с удовлетворением писала она. Изабель убедила себя, что и после смерти Бертон не одинок.

Всеобщее оживление, вызванное сооружением арабского мавзолея, приводило Изабель в восторг. Ричард снова оказался в центре внимания! Теперь она могла хоть как-то отвлечься от полных яда анонимных посланий и тонн грязи, вылившихся на нее после письма о сожжении перевода «Благоуханного сада».

Мисс Стистед высказывалась с особенным остервенением. Она публично обвинила Изабель в вандализме, заявив, что после незначительной редактуры книгу дяди можно было и опубликовать. (Феллахов[92], совокупляющихся с крокодилами, по-видимому, стоило приравнять к ста способам целоваться, о которых рассказывает камашастра[93]). Вряд ли Джорджина догадывалась, о чем именно была книга. Да, племянница знала об интересах дяди, но слишком уж красивым казалось название, чтобы за ним скрывались пошлости…

В итоге последнее слово осталось за Изабель:

«Мне тошно от всей этой суеты в прессе и обществе! Теперь они якобы бояться упустить хотя бы строчку из того, что он написал. Когда Ричард вернулся в Англию в тысяча восемьсот восемьдесят втором после экспедиции в поисках Палмера, то столько всего хотел рассказать, но ни один журнал, ни одна газета ни удосужились напечатать его лучшую статью, а потом она просто устарела. Мы с мужем кипели от гнева, когда его книги и статьи отказывались публиковать. И вот сейчас, когда несколько глав, ценность которых для мира спорна, сгинули в огне, все литературные умы Британии места себе не находят от скорби. А все потому, что потеряли частичку того, что создал переводчик "Тысячи и одной ночи"».

Изабель поселилась на Бейкер-стрит, и вновь крест и полумесяц в интерьере гостиной боролись за внимание посетителей. Книги и бумаги Бертона расположились на чердаке; там Изабель и проводила большую часть времени – в окружении вещей супруга.

«Не будьте столь жестоки и прозаичны, чтобы заявлять, будто покойные не могут время от времени нас навещать, – говорила она. Когда ее спросили, верит ли она в общение с мертвыми, Изабель ответила: – Со своим любимым я разговариваю почти каждый день».

Когда мемориальное издание работ Бертона и не менее монументальная биография «Жизнь сэра Ричарда Бертона» были наконец готовы, Изабель почувствовала, что может спокойно покинуть этот мир. Здесь ее больше ничего не держало. В гонке со временем она победила, хотя порой боли и слабость были столь сильны, что Изабель не могла работать по несколько дней. Но постепенно она все же собрала воедино огромное месиво из неточностей, предвзятых суждений и причудливо отобранных фактов. Изабель утверждала, что направлял ее в этом дух Ричарда. Если это правда, то теперь он смотрел на вещи совсем не так, как во времена своего пребывания в нашем бренном мире.

В распоряжении Изабель были все дневники супруга, но ничего путного из них она не почерпнула – разве что скопировала скупые записи, которые, скорее, отражают ее собственное мироощущение, но никак не взгляды Ричарда.

«Сегодня мою супругу вызвали в посольство Австро-Венгрии, где граф Люцоу в награду за труды вручил Изабель прекрасный портрет императрицы. Я очень горжусь этим, и она счастлива…»

Неужели это все? Все, что Бертон смог написать, а Изабель – выбрать?

В своем стремлении представить миру единственно верную версию супруга, которую Изабель сама хотела пронести сквозь годы, – тайного католика и прекрасного мужа – она стерла остальные черты его личности, воспоминания, источники вдохновения. Потомки не должны были узнать ничего иного!

Увы и ах! Ее слепая преданность все только испортила. Не останься у нас книг самого Бертона и мемуаров его современников, где угадывалась тень реального Ричарда, он бы сгинул в пучине истории, убитый добротой Изабель. Переполненная всепоглощающей, жадной любовью, она сожгла дневники супруга в надежде, что сможет создать образ Бертона-араба, который будет соответствовать ее мерилам, – и потерпела поражение. Чтобы обладать им, она его уничтожила, а вот воскресить не смогла.

После смерти леди Бертон последние сохранившиеся бумаги Ричарда, как и многие записи самой Изабель, сожгла ее единственная оставшаяся в живых сестра. Немногие уцелевшие реликвии переместились в Кенсингтонскую публичную библиотеку на Хай-стрит. Там вместе с большей частью библиотеки Бертона они и покоятся, всеми забытые, ненужные спешащим мимо толпам покупателей. Некоторые личные вещи Изабель хранятся в публичной библиотеке в Камберуэлле на юге Лондона. Таким образом, сегодня книги Ричарда и вещи его супруги разделяют несколько километров холодных улиц Лондона. Это все, что осталось от совместной жизни Бертонов – многочисленных домов, путешествий, двухсот сорока ящиков и «сорочьего сундука».

Пусть Изабель умирала и не могла обходиться без сиделки, она все же не превратилась в печальную вдову в траурном наряде, а продолжала вести светскую жизнь в Лондоне и временами выбиралась за город. Большую часть времени она проводила в небольшом съемном доме в Мортлейке неподалеку от кладбища. Во дворике она разбила палатку, где каждый день устраивала пикники (злые языки поговаривали, будто она пила чай прямо в мавзолее, но это просто вздор недоброжелателей).

Болезнь постепенно поглощала Изабель, принося жуткие страдания. Тем не менее она не сдавалась. Леди Пейджет вспоминала, как Изабель, облаченная в кокетливое розовое платье и кружевной вдовий чепец, оживленно вела беседу. Разговоры, впрочем, неизменно вращались вокруг Ричарда.

«Он верил в Бога и загробную жизнь, а потому сказал, что дождется меня. Он просто отправился в долгое путешествие, и скоро я к нему присоединюсь. Мы продолжим с того места, где Ричард остановился, и станем куда счастливее, чем были при жизни».

Когда Изабель пригласили курировать создание восковой фигуры Бертона для музея Тюссо, она пришла в восторг. Все обиды на Вестминстерское аббатство разом позабылись. Изабель написала подруге:

«Они одели Ричарда в ту одежду, которую он носил, когда шел в Мекку через пустыню. Фигуре выделили много места; вокруг песок, вода, пальмы, три верблюда, а сверху – купол, через который пробивается желтоватый свет. Очень реалистично. Я отдала им его настоящую одежду и оружие, и одела Ричарда сама».

В другом письме она делилась:

«Поза мне не очень нравится. Сама по себе фигура хорошая, если стоит правильно, но с Тюссо у нас вечный спор: он[94] настаивает на том, что для художественного эффекта нужна небольшая сутулость, а я говорю, что Ричард так никогда не держался».

Изабель до последнего часа не теряла хватки. Ни сутулость, ни случайная неверная линия не имели права омрачать светлую память Бертона.

При этом Изабель к тому моменту постоянно мучилась от болей и совсем ослабла. «Как же будет славно, когда все это кончится», – призналась она в письме леди Пейджет. Как и при жизни, на смертном одре ее поддерживала глубокая вера. А потому книга о Бертоне завершалась словами: «Читатель! Я платила по счетам, паковала вещи, страдала. Я жду, когда смогу последовать за его Караваном. Жду вожделенного звука – позвякивания верблюжьей упряжи».

Дата смерти Изабель была символичной. Полная страстей жизнь оборвалась в Страстную субботу, 21 марта 1896 года. Леди Бертон похоронили рядом с ее земным царем и богом, Бертоном-арабом, в мраморном шатре на кладбище Мортлейк. На табличке, украшающей склеп, выгравирован сонет Джастина Хантли Маккарти, посвященный Бертону:

На соседней табличке просто написано «Изабель, его жена».

Сейчас никто не приходит на эту могилу. Это просто заросший сорняками участок среди других захоронений. Унылые коттеджи из темного кирпича недовольно взирают через ограду кладбища на арабский шатер. Вот только теперь в его виде не осталось и следа того волшебного Востока, который воплощал собой Ричард Бертон. Востока, который Изабель любила и пыталась воссоздать в их последнем пристанище.

От английских туманов мрамор потемнел, а сияющая звезда покрылась ржавчиной. Колокольчики больше не позванивают. Мне сказали, что дверь в склеп просела около двух лет назад, и с тех пор не удалось найти никого, кто захотел бы ее починить. Тогда вход забаррикадировали, чтобы внутрь не пробрались вандалы.

Рядом с шатром усталая женщина косила жухлую траву. Я спросила ее, доводилось ли ей бывать внутри склепа. Внезапно ее глаза вспыхнули живым интересом: она улыбнулась и просияла, словно ее лицо озарили лучи восточного солнца.

– Да, я хорошо это помню, – ответила она. – Я часто туда заходила, и внутри все было очень красиво. Знаете, с таким, восточным колоритом – красочное, повсюду небольшие фонарики, да и гроб золотистый. Еще и свет загорался, когда открываешь дверь, и колокольчики звенели. Просто прелесть!

Я посмотрела на оседающую глыбу замурованного шатра – единственный памятник Ричарду Бертону.

– Странный он был мужчина, – сказала я.

– Правда? – оживилась моя собеседница. – Да, похоже на то… Там внутри я всегда чувствовала себя немного необычно. Как-то… по-другому.

Ричарду и Изабель такая эпитафия пришлась бы по вкусу, подумала я.

Начался дождь. Женщина с обреченным видом натянула полиэтиленовый дождевик. А я пошла прочь по тропинке в сторону грохочущей поездами Южной железной дороги. В одном месте поезда проносились мимо окон уродливого коттеджа на две квартиры. Когда-то Изабель снимала одну половину, чтобы оставаться как можно ближе к своему царю и богу, пока не пришла пора присоединиться к нему под сводом мраморного шатра.

Недооцененные и в жизни, и после смерти, Бертоны до сих пор вместе. Если прислушаться, можно по-прежнему услышать шепот загадочной цыганки Хагар: «Одна душа в двух телах». Все произошло именно так, как она предсказала.

Ричард и Восток… Вожделенный Восток.