Мерцающий экран тактического планшета отбрасывал на кирпичную стену гаража зеленоватые блики. Двадцать Восьмой стоял у верстака, насухо вытирая промасленные руки куском грубой ветоши, и с холодным удовлетворением наблюдал за медленно ползущей вверх шкалой.

Ассимиляция нейросети: 42 %… 43 %…

Пятый оказался удивительно дисциплинированным потребителем. Никаких сбоев в графике. Телекинетик поглощал ледниковую воду с жадностью человека, дорвавшегося до источника вечной молодости, совершенно не подозревая, что с каждым новым глотком собственноручно затягивает удавку на своей шее. Наниты работали безупречно: микроскопические машины уже оплели лобные доли и сейчас планомерно вгрызались в моторную кору, заменяя синапсы Пятого своими собственными реле подчинения.

— Пей до дна, ублюдок, — тихо усмехнулся брюнет, отбрасывая ветошь и гася экран планшета. — Тебе понадобится очень много жидкости, когда ты поймешь, что твой разум больше тебе не принадлежит.

Оставив цифровой мир, авантюрист вернулся к реальности из плоти, пота и железа.

На краю верстака покоился массивный, потертый на углах кассетный магнитофон — чудом уцелевший реликт ушедшей эпохи, который юноша притащил с одной из барахолок. Он нажал на тугую пластиковую клавишу. С громким щелчком откинулась крышка деки. Загнав внутрь затертую кассету, скиталец с силой вдавил кнопку «Play».

Динамики глухо зашипели, проглатывая магнитную ленту, а затем гараж разорвал хлесткий, грязный аккорд акустической гитары. И следом ударил голос. Первобытный, рычащий, прокуренный до самого основания, пропитанный асфальтом и дешевым алкоголем вокал Константина Ступина.

Ступа пел так, словно выплевывал куски собственной души на сырой тротуар. В этом звуке не было ни капли корпоративного лоска, ни грамма синтетической фальши. Только чистая, неприкрытая, звенящая боль и ярость. Идеальный, первозданный саундтрек для воскрешения мертвецов.

Двадцать Восьмой подошел к остову своей Ласточки, натягивая защитные очки.

Под аккомпанемент хриплого надрыва из динамиков он взял в руки шлифовальную машинку. Визг абразивного диска, яростно вгрызающегося в металл, слился с акустическим боем гитары в единую, оглушительную симфонию разрушения и созидания.

Сноп ослепительных искр окатил его тяжелые ботинки. Парень методично, миллиметр за миллиметром, зачищал свежие сварочные швы на новых задних крыльях «Барракуды». Под его уверенными руками грубый, шершавый металл обретал плавные, хищные формы. Он работал на одних инстинктах, позволяя телу двигаться в ритме рваных аккордов, отсекая всё лишнее, как скульптор, отсекающий куски от мраморной глыбы.

«Смерть, как и жизнь, не имеет значения…» — хрипел магнитофон, перекрывая визг болгарки.

— Золотые слова, Костя, — сквозь зубы процедил Двадцать Восьмой, выключая инструмент и сдувая горячую металлическую стружку с идеального шва.

Отложив болгарку, он взял банку с кислотным грунтом и тяжелый краскопульт. Воздух мгновенно наполнился едким, резким запахом химии. Мститель плавно, с грацией хищника, двигался вдоль кузова, нанося ровный, матовый слой защиты на обнаженную сталь. Ржавый скелет на глазах превращался в монолитную, готовую к перерождению конструкцию.

С каждой зачищенной деталью, с каждым новым слоем грунтовки Ласточка оживала. Она словно впитывала в себя ярость своего хозяина, этот надрывный голос из колонок и тяжелую ауру полутемного гаража. Это больше не был просто автомобиль. Это был снаряд огромного калибра, который Двадцать Восьмой кропотливо вытачивал для единственного, фатального выстрела прямо в сердце Корпорации.

Где-то там, в стерильной и сияющей башне, шкала заражения продолжала свой невидимый, но неумолимый рост. А здесь, в пропахшем растворителем боксе, под рычание Ступы рождался зверь из стали. Время безоговорочно работало на пришельца. И с каждым вкрученным болтом, с каждой каплей нанитов в крови телекинетика, песочные часы Корпорации стремительно пустели.

Запах машинного масла и свежей грунтовки в гараже временно отступил, капитулировав перед густым, пряным ароматом жареного чеснока и зиры.

В углу просторного бокса, там, где Двадцать Восьмой обустроил себе импровизированную жилую зону с диваном и походной газовой плиткой, разворачивался кулинарный процесс. Авантюрист стоял у шипящей чугунной сковороды, ловко орудуя деревянной лопаткой.

Старый кассетный магнитофон, перенесенный с верстака поближе к импровизированной кухне, хрипло щелкнул лентопротяжным механизмом. Из динамиков ударили грязные, нарочито небрежные гитарные аккорды. А следом гараж заполнил тягучий, монотонный и пронзительно-отчаянный голос Егора Летова.

«А моя судьба захотела на покой… Я обещал ей не участвовать в военной игре…»

— Золотые слова, Егорушка, — усмехнулся Двадцать Восьмой, забрасывая в шкварчащее оливковое масло горсть мелко нарезанного сладкого перца и лука. — Но иногда игра сама стучится в твои двери. И тогда приходится доставать козыри.

Шакшука была блюдом простым, но требовавшим правильного ритма — как и сборка хорошего мотора. Овощи покрылись золотистой корочкой, и в сковороду полетела густая, рубиновая масса перетертых томатов. Сок громко зашипел, окутывая плиту облаком пара. Юноша щедро сыпанул сверху копченой паприки, добавил щепотку кайенского перца для злой остроты и убавил огонь, позволяя красному вареву густо забулькать.

Пока основа для шакшуки томилась, взгляд синих глаз скользнул к центру гаража, где под яркими светодиодными лампами покоился идеально загрунтованный, матово-серый кузов «Барракуды».

Мститель оперся бедром о столешницу, скрестив руки на груди. Металл был выровнен до микронной точности, швы зачищены, ржавчина выжжена. Наставало время принимать решения, которые определят характер возрожденного зверя.

Цвет. Прежняя Ласточка была матово-черной, как тактический бомбардировщик. Скрытная, утилитарная, сливающаяся с тенями. Но теперь он не собирался прятаться. Ему хотелось чего-то более глубокого и зловещего.

«Абсолютный, жидкий глянец, — задумчиво протянул про себя Двадцать Восьмой, прислушиваясь к монотонному ритму песни. — Черный, как сама пустота между мирами. Но с двойным дном. Если добавить в базу самую мелкую, рубиновую крошку перламутра… Под дневным светом она будет казаться черной дырой, но стоит неоновым вывескам или лучам фонарей скользнуть по крыльям, как из-под глянца полыхнет кроваво-красная искра».

Это было идеальное отражение его собственной сути. Спокойная, поглощающая свет тьма снаружи и сжигающая всё дотла ярость внутри.

«А всё идёт по плану-у-у… Всё идёт по плану!» — надрывно и фаталистично затянул Летов припев, идеально синхронизируясь с мыслями скитальца.

Двадцать Восьмой взял деревянную лопатку и сделал в густом томатном соусе четыре аккуратные лунки. Одно за другим он разбил туда яйца. Желтки легли в красное марево, словно желтые глаза хищника, выглядывающего из засады.

Второй вопрос, не менее важный, чем краска, касался акустики.

Родной рев пятилитрового V8 — это, конечно, лучшая музыка для ушей, но кататься по мегаполису (или по пепельным пустошам) в полной тишине он не собирался. Старая магнитола с кассетами была хороша для гаража, но в машину требовалось нечто монументальное.

Ему нужен был плотный, физически ощутимый звук. Такой, чтобы гитарные риффы резали воздух, а басы били прямо в грудную клетку, заставляя внутренности вибрировать.

«Начнем с тотальной виброизоляции, — планировал парень, присыпая яйца свежемолотым черным перцем и накрывая сковороду крышкой. — Если я влеплю туда пару двенадцатидюймовых сабвуферов с диффузорами из кевлара, старый металл загремит, как ведро с болтами. Двойной слой вибропласта на днище, двери и в багажник. Толстая медная проводка. Усилитель класса D, моноблок на пару киловатт исключительно для низов, и отдельный процессорный усилитель для среднечастотников и шелковых твиттеров».

Он хотел, чтобы звук внутри салона был кристально чистым, но при этом обладал мощью ударной волны. Чтобы можно было включить Ступу или Летова на полную громкость, и бас не захлебывался, а вдавливал в кожаное сиденье, отрезая от всего остального мира.

Магнитофон хрипло щелкнул, переходя к следующему треку.

Юноша снял сковороду с огня и поставил ее прямо на деревянную доску на столе. Яйца дошли до идеальной кондиции: белок схватился белой пеленой, а желток остался жидким, готовым растечься от малейшего прикосновения.

Авантюрист отломил толстый кусок свежего, хрустящего багета, щедро макнул его в рубиновый соус, протыкая желток, и отправил в рот. Вкус был потрясающим — горячий, острый, с яркой нотой чеснока и томатов. Идеальная, простая еда для человека, который строит сложнейшие схемы.

Свободной рукой Двадцать Восьмой активировал экран планшета, лежащего рядом с солонкой.

Зеленая шкала инфицирования нейросети Пятого пересекла отметку в шестьдесят восемь процентов. Телекинетик продолжал исправно пить свою элитную, модифицированную нанитами водичку, упиваясь ложным чувством абсолютного контроля.

Скиталец усмехнулся, отправляя в рот еще один кусок пропитанного шакшукой хлеба. Летов в динамиках меланхолично тянул очередные экзистенциальные строки, в гараже пахло специями и краской, а Ласточка ждала своего нового, кроваво-черного костюма.

Всё действительно шло по плану. Безупречному, безжалостному плану.

Густой аромат пряной шакшуки и едкий запах автомобильного грунта мгновенно растворились, уступив место обжигающей, звенящей морозной свежести.

Пространство за спиной Двадцать Восьмого с глухим хлопком сомкнулось, отрезая уютный гараж в родной вселенной. Пришелец сделал шаг вперед и глубоко, с наслаждением вдохнул ледяной воздух.

Он материализовался на смотровой площадке Эмпайр-стейт-билдинг. Точнее, на том, что от нее осталось. Раньше здесь гулял лишь пронизывающий ветер да гнездились радиоактивные гарпии, но теперь всё изменилось. На расчищенном от льда бетоне гудели два мощных промышленных дизель-генератора, накрытые маскировочной сетью, а по периметру были установлены тяжелые крупнокалиберные пулеметы, стволы которых хищно смотрели в серое небо.

Скиталец подошел к парапету, облокотился на холодный камень и бросил взгляд вниз. На его губах расцвела медленная, удовлетворенная улыбка создателя, созерцающего свое творение.

Мертвый Манхэттен оживал.

Это больше не была заснеженная, безликая братская могила, по которой рыскали одичавшие каннибалы и мутанты. Город сбрасывал с себя саван апокалипсиса, потихоньку возвращая былой лоск цивилизации и строгую урбанистическую красоту.

Центральные авеню, еще недавно заваленные ржавыми остовами машин и сугробами, теперь были расчищены до самого асфальта силами тяжелой техники, которую удалось завести благодаря поставкам топлива. Вдоль главных магистралей, словно путеводные нити, горели гирлянды желтых фонарей, запитанных от локальных подстанций. Их теплый свет отражался в уцелевших стеклах небоскребов, создавая иллюзию настоящего, живого мегаполиса.

Огромные прожекторы ПВО, установленные на крышах высоток, скрещивали свои ослепительно-белые лучи в свинцовых тучах, отгоняя стаи крылатых тварей далеко за Гудзон.

Брюнет перевел взгляд на ближайший перекресток внизу.

По расчищенной улице двигался патруль. Двадцать Восьмой тихо хмыкнул, вспомнив, как эти люди выглядели всего несколько недель назад. Тогда это была банда «Ледяных Псов» — сброд в рваных дубленках, обмотанных изолентой, с ржавыми тесаками и замотанными в тряпки лицами. Свора дикарей, воняющих псиной и дешевым спиртом.

Сейчас по асфальту чеканила шаг регулярная армия.

Дюжина бойцов двигалась в идеальном шахматном порядке. На них была новенькая, зимняя тактическая форма из армейских запасов другого мира. Головы защищали кевларовые шлемы с интегрированными рациями, а грудь — тяжелые бронежилеты. В руках патрульные сжимали смазанные, блестящие вороненой сталью штурмовые винтовки с коллиматорными прицелами. Никакого лишнего шума, никаких пьяных криков. Только сухие, короткие команды по связи и жесткая, вбитая ветераном Кроссом дисциплина.

Бандиты исчезли. На их место пришла элитная частная военная компания, безраздельно владеющая этим островом.

— Красиво, не правда ли? — раздался за спиной знакомый, бархатный баритон.

Двадцать Восьмой обернулся. Из теплого тамбура на крышу вышел Вегас. Бывший переговорщик банды тоже преобразился до неузнаваемости. На нем красовалось безупречно сидящее кашемировое пальто с поднятым воротником, дорогие кожаные перчатки и темные очки. В руках дипломат держал два картонных стаканчика, от которых исходил аромат свежесваренного кофе.

— Выглядишь как мэр процветающего мегаполиса, Вегас, — усмехнулся пришелец, принимая горячий стаканчик. — Как обстановка?

— Обстановка такая, брат, что мне становится скучно жить, — театрально вздохнул дипломат, становясь рядом у парапета. — Северный и Южный сектора зачищены полностью. Гнезда поверхностных мутантов выжжены напалмом. Кросс натаскал из бывших мародеров таких цепных псов, что они теперь боятся плюнуть мимо урны, не то что нарушить устав.

— Что с «Железными Черепами» из Куинса?

Вегас сделал изящный глоток кофе и самодовольно оскалился, демонстрируя шрам на щеке.

— О, эти парни пытались качать права. Выкатили на мост пару забронированных мусоровозов с пулеметами и заявили, что Манхэттен будет платить им дань за нефть. Я даже не стал просить тебя о помощи, командир. Мы просто выставили на набережной пару тех крупнокалиберных снайперских винтовок, что ты притащил в последней партии. Змей лично пробил двигатель их флагмана с полутора километров. После этого они очень быстро поняли, что дипломатия — это искусство возможного.

— И каков итог? — синие глаза авантюриста хищно блеснули.

— Итог? Они присягнули нам на верность. Теперь они охраняют топливные резервуары по ту сторону реки и поставляют горючее по графику в обмен на фильтры для воды и медикаменты. Их главарь даже сбрил свой ирокез в знак уважения.

Двадцать Восьмой удовлетворенно кивнул, глядя на сверкающий огнями Бруклинский мост, который теперь стал главной логистической артерией его империи. Там, на въезде, высился укрепленный блокпост с мощными прожекторами и бетонными заграждениями.

— Ты проделал колоссальную работу, дипломат. Мы вернули этому городу пульс.

— Это всё твои игрушки, брат, — Вегас обвел рукой панораму оживающего Манхэттена. — Ты дал нам еду, стволы и тепло. Люди здесь забыли, каково это — ложиться спать и не бояться, что ночью тебе перережут глотку за банку тушенки. К нам начали стекаться выжившие из соседних штатов. Услышали, что на острове появилась цивилизация. Кросс жестко фильтрует беженцев: больных в карантин, крепких — на стройку или в новобранцы.

Юноша задумчиво смотрел на неоновую вывеску старого отеля, которую инженеры сумели запитать от генераторов. Огромные красные буквы светились сквозь падающий снег, создавая атмосферу нуарного, но безумно красивого ретрофутуризма.

Это был идеальный контраст с его родным миром. Там, в высокотехнологичной реальности Корпорации, он прятался по подворотням, восстанавливал старую машину в пропахшем краской гараже и медленно травил Пятого, действуя как призрак. Там он был разрушителем, вытачивающим клинок для мести.

А здесь… Здесь он был архитектором абсолютной власти. Он строил новый мир на руинах старого, превращая пепел в золото.

— Знаешь, что самое забавное? — тихо произнес Двадцать Восьмой, стряхивая снежинки с рукава своей куртки. — Когда я впервые оказался здесь, я ненавидел этот город. Сплошная грязь, радиация и отчаяние. А сейчас… сейчас я смотрю на эти огни, на патрули, на расчищенные улицы, и понимаю одну простую вещь.

— Какую же? — поинтересовался переговорщик, доставая из кармана серебряный портсигар.

Авантюрист допил свой кофе, смял картонный стаканчик и метким броском отправил его в урну у двери. На его лице играла та самая обворожительная, пробирающая до мурашек улыбка человека, который держит в руках ключи от всех дверей мироздания.

— Понимаю, что мне чертовски идет роль императора.

Вегас расхохотался — искренне, раскатисто, выпуская в морозное небо облако табачного дыма.

— Да здравствует король, брат. Да здравствует король. Пойдем вниз, в штаб. Я нашел в одном из уцелевших банковских хранилищ бутылку шестидесятилетнего скотча и коробку настоящих кубинских сигар. Надо же как-то отметить присоединение Куинса к нашей маленькой, скромной монархии.

Штаб-квартира нового владыки Манхэттена располагалась глубоко в бронированных подвалах под бывшим собором. Когда-то здесь хранились церковные архивы, но теперь это место превратилось в эпицентр возрождающейся цивилизации.

В кабинете царил мягкий, теплый полумрак, разгоняемый светом нескольких настольных ламп с зелеными абажурами. Толстые ковры скрадывали шаги, а тяжелые дубовые панели на стенах надежно отсекали любые звуки морозного, радиоактивного мира снаружи.

Тихий шорох иглы, коснувшейся виниловой дорожки, заставил время замедлить свой бег.

Спустя секунду комнату наполнил мягкий, бархатистый и пронзительно-меланхоличный голос саксофона Джона Колтрейна. Джаз лился неспешно, словно жидкий мед, заполняя каждую трещину в израненных душах присутствующих.

Вегас отошел от старинного проигрывателя, любовно погладив полированное дерево его корпуса. Переговорщик сбросил кашемировое пальто, оставшись в строгой темной водолазке, подчеркивающей поджарую, жилистую фигуру.

— Удивительная вещь — музыка, — задумчиво произнес дипломат, подходя к массивному столу. — Мир сгорел, цивилизация превратилась в радиоактивную пыль, а этот парень с саксофоном всё еще жив. Он заперт в куске пластика, но его голос звучит так, будто за окном всё еще двадцатый век.

На столе ждала своей участи пузатая бутылка «Macallan» шестидесятилетней выдержки и хьюмидор из красного дерева.

Двадцать Восьмой сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги к электрическому камину. Сменив тактическую одежду на удобный темный свитер, пришелец выглядел расслабленным, но эта расслабленность была сродни грации отдыхающего леопарда. Его синие глаза внимательно наблюдали за плавными движениями собеседника.

Вегас откупорил бутылку. Благородный, густой аромат дубовой бочки, торфа и сухофруктов смешался с запахом озона, который всегда незримо следовал за авантюристом. Тяжелый хрусталь рокса мелодично звякнул, принимая в себя янтарную жидкость.

— Держи, брат. Настоящая жидкая история, — дипломат протянул бокал скитальцу, а затем открыл хьюмидор. — И к этому полагается только лучшее. «Cohiba». Плотная скрутка, лист к листу.

Спустя минуту кончики сигар заалели вишневым светом. Густой, сизый дым медленно поплыл под потолок, смешиваясь с джазовыми аккордами. Двадцать Восьмой сделал глоток скотча, позволив обжигающей, маслянистой волне прокатиться по горлу. Алкоголь был безупречен.

— Ты отлично справляешься с ролью ценителя прекрасного, дипломат, — усмехнулся юноша, стряхивая пепел в массивную пепельницу. — Но я ведь вижу, как ты смотришь на этот мир. Ты не просто выживаешь в нем. Ты пытаешься его перекроить. Кем ты был, Вегас, до того, как небеса упали на землю?

Переговорщик тяжело опустился в кресло напротив. Бывший бандит покрутил бокал в руке, наблюдая, как янтарные блики играют на гранях хрусталя. Шрам на щеке в полумраке казался еще более глубоким.

— До того, как небеса упали? — Вегас горько, но с легкой ноткой самоиронии усмехнулся. — Я продавал воздух, Двадцать Восьмой. Я был антикризисным пиар-менеджером высшего звена. Если корпорация сливала токсичные отходы в реку и травила городок, нанимали меня. Я приезжал в костюме за десять тысяч долларов, улыбался в камеры и убеждал всех, что зеленая вода — это инновационный проект по обогащению флоры. Я лепил из дерьма золотые слитки, используя только слова.

Оратор затянулся сигарой, выпуская дымное кольцо.

— Моим оружием был язык. Убеждение. Шантаж. Компромиссы. А потом… потом случился пепел.

Взгляд Вегаса потемнел. Джаз на фоне словно стал тише, уступая место тяжелым воспоминаниям.

— В первый же месяц после катастрофы пришло понимание одной страшной вещи, — тихо продолжил дипломат. — Интеллект, манеры, умение вести переговоры — всё это обесценилось быстрее, чем резаная бумага. Мир откатился к каменному веку. Выживали те, у кого были самые большие кулаки и самые острые зубы. Мои коллеги, лощеные адвокаты и топ-менеджеры, первыми пошли под нож.

Двадцать Восьмой молча слушал, медленно покачивая бокал. Эта история была до боли знакомой. В любой вселенной власть в критический момент всегда перетекала к тем, кто не боялся проливать кровь.

— И как же ты выжил среди этого сброда? — поинтересовался пришелец.

— Я мимикрировал, — Вегас жестко оскалился. — Засунул свою гордость и свои дипломы так глубоко, что до сих пор иногда их чувствую. Если животные не понимают языка людей, значит, человеку нужно выучить их рык.

Дипломат подался вперед, оперев локти о колени.

— Я стал тенью. Паразитом на спине бешеного пса. Когда Барон сколотил свою стаю, я пришел к нему. Я льстил этому тупому мутанту, убедил его, что без моего умения договариваться с другими группировками он просто сдохнет в первой же перестрелке. Я смотрел, как его дикари убивают за банку тушенки, как режут глотки за пару теплых ботинок, и я улыбался. Улыбался, потому что моя улыбка была единственным бронежилетом.

Голос рассказчика дрогнул от сдерживаемой, застарелой ненависти к самому себе.

— Я выменивал жизни людей на цинки с патронами. Заключал союзы с отморозками, от которых меня тошнило. Каждый вечер смывал с себя чужую кровь ледяным снегом и мечтал пустить пулю в лоб. Но слишком сильно любил жизнь. Я ждал. Ждал, когда этот мир окончательно сгниет, или когда появится кто-то, кто сможет перевернуть шахматную доску.

— И тут с небес свалился я с чашкой эспрессо в руках, — мягко, с обволакивающей бархатной интонацией констатировал Двадцать Восьмой, делая очередную затяжку.

— Именно! — карие глаза вспыхнули неподдельным азартом.

Авантюрист усмехнулся, глядя на тлеющий огонек сигары.

— Мы во многом похожи. Нас обоих сломали, но мы срослись обратно, став только крепче. Но если с прошлым и настоящим всё понятно… Кем ты мечтаешь быть теперь? Зачем тебе весь этот Манхэттен? Зачем объединять банды и строить патрули?

Вегас откинулся на спинку кресла. Джазовый саксофон взял пронзительную, высокую ноту, словно предвосхищая ответ.

— Я хочу вернуть этому миру вес слов, — твердо, с ледяной ясностью произнес переговорщик. — Устал от того, что главным аргументом в споре является ржавый кусок арматуры. Хочу, чтобы мы построили империю, в которой будут работать законы. Пусть жестокие, пусть твои личные, но законы.

Собеседник поднял хрустальный бокал, глядя на лидера сквозь янтарную призму.

— Я мечтаю быть твоим Государственным секретарем. Хочу сидеть за столами переговоров с лидерами других городов и диктовать им условия. Хочу, чтобы наша валюта, наше оружие и наша защита стоили дороже золота. Чтобы в этот собор приходили не делить награбленное барахло, а подписывать торговые пакты под звуки джаза. Наша цель — извлечь этот мир из каменного века и заставить его носить строгие костюмы.

Взгляд Вегаса был абсолютно серьезен. В нем горел огонь прагматичного, расчетливого и невероятно умного фанатика. Человека, который не стремился к трону, но жаждал быть тем, кто заставляет шестеренки королевства крутиться.

— За тех, кто строит замки на пепелище, — дипломат торжественно поднял бокал. — И за тех, кто умеет зажечь в этих замках свет.

Двадцать Восьмой медленно поднялся с кресла. Силуэт на фоне камина казался высеченным из темного мрамора. Юноша подошел к столу и звонко чокнулся своим стаканом о край бокала переговорщика.

— Хороший тост, — тихо произнес скиталец, и в синих глазах сверкнула холодная, хищная искра абсолютного понимания. — Мы вернем им цивилизацию. Даже если для этого придется запихать ее им в глотки силой. Пей. Завтра предстоит много работы: будем учить этот город хорошим манерам.

Они выпили, наслаждаясь тишиной, теплом и терпким дымом кубинских сигар. За бронированными стенами штаба завывал ледяной ветер, но здесь, в этой комнате, уже пускала глубокие корни новая эпоха. Эпоха, написанная кровью, скрепленная джазом и возглавляемая двумя людьми, которым было нечего терять.