Фиолетовое марево взорвалось движением. Живое море из тысяч зараженных тел хлынуло на одинокую фигуру в окровавленном плаще, готовое разорвать, смять и поглотить незваного гостя.
Двадцать Восьмой шагнул в пустоту.
Это больше не было элегантным стилем непринужденного трикстера, играющего с реальностью. Это был танец отчаяния и абсолютной, концентрированной ненависти. Пространство вокруг юноши сжималось и разжималось с оглушительными хлопками, превращая воздух в густое, смертоносное желе.
Он возник прямо над толпой, обрушиваясь на головы сектантов. Свинец из пистолета-пулемета прошивал черепа с сухим треском. Обойма опустела за считанные секунды. Пришелец отбросил бесполезное оружие, выхватывая из-за голенища тяжелый армейский нож.
Короткий прыжок — и лезвие вспарывает горло одному из фанатиков. Микро-скачок в сторону — гравитационный удар ломает ребра сразу троим.
Они не чувствовали боли, не ведали страха. Их были тысячи, и они медленно, но верно смыкали кольцо. Когтистые пальцы рвали белую кожу плаща, царапали лицо, оставляя глубокие, кровоточащие борозды. Скиталец задыхался. Легкие горели от ядовитых спор, мышцы сводило судорогой от чудовищного перенапряжения. Каждый новый пространственный скачок давался всё тяжелее, отзываясь звоном в ушах и кровавой пеленой перед глазами. Он балансировал на самом краю, уворачиваясь от смертельных ударов в миллиметрах, превращая каждое свое движение в кровавую жатву.
— Прекрасное зрелище! — голос Пастора Иеремии загремел под сводами резервуара, многократно усиленный эхом и тысячами глоток его паствы, которые беззвучно вторили словам своего жреца. — Ты бьешься, как лев в клетке, Фокусник! Но даже самый свирепый зверь рано или поздно устает.
Брюнет вынырнул из подпространства, вонзив нож в глазницу очередного зомби. Тяжело дыша, он поднял ледяной, мертвый взгляд на возвышающегося на грибном троне фанатика.
— Я больше не откликаюсь на это имя, — сухо, с металлической хрипотцой произнес юноша, сплевывая на бетон сгусток крови. — Иллюзии закончились. Теперь я просто Двадцать Восьмой.
Старик на алтаре надменно рассмеялся. Звук напоминал шорох сухих листьев.
— Имена — это лишь прах старого мира, цифра ты или слово! — Иеремия воздел костяной посох. Сектанты расступились, образуя узкий коридор между израненным авантюристом и троном. Жрец предлагал перемирие. — Ты слеп, дитя. Ты тратишь свой великий дар на гнев и месть за тех, кто был слаб! Посмотри вокруг! Мы не умираем! Мы становимся единым целым!
У ног Пастора жалобно заскулил бывший Мэр Сайлас, преданно потираясь гниющей щекой о край алтаря.
— Склонись! — властно продолжил старик, и его глаза вспыхнули неоновым безумием. — Прими Причастие! Ты станешь моим правым кулаком, моим генералом. Вместе мы поднимемся на поверхность. Бледный Мицелий сожрет Барона, сожрет все эти жалкие банды! Мы превратим мертвую пустошь в цветущий сад из плоти! Твоя сила и моя вера — мы станем новыми богами этой земли!
Двадцать Восьмой выпрямился. Его плащ превратился в окровавленные лохмотья, дыхание вырывалось из груди со свистом, но на губах заиграла та самая, дьявольская ухмылка. Только теперь в ней не было ни капли света. Лишь обещание мучительной смерти.
— Ты забыл одну важную деталь, пастырь, — тихо, но так, что услышал каждый в этом огромном зале, произнес скиталец.
Он медленно потянулся к кобуре на бедре и извлек свой последний козырь — тяжелый, крупнокалиберный пистолет из родной вселенной.
— Боги не договариваются с плесенью. Они ее выжигают.
С рыком раненого хищника Двадцать Восьмой бросился вперед.
Толпа зомби тут же сомкнулась, пытаясь преградить ему путь, но парень уже не сдерживался. Он вложил в этот последний рывок всю оставшуюся ярость, всю боль по сожженному миру, по убитым друзьям, по потерянной Искре.
Пространство затрещало по швам. Хлопки слились в единый, оглушительный грохот. Юноша скакал сквозь толпу, как шаровая молния. Он не тратил силы на удары — он просто телепортировался прямо сквозь тела зараженных, разрывая их изнутри перепадами давления. Кровавые ошметки разлетались во все стороны, орошая бетон багровым дождем.
Пятьдесят метров. Тридцать. Десять.
Последний, колоссальный по своей мощи прыжок.
Воздух взорвался прямо над грибным алтарем. Двадцать Восьмой материализовался в воздухе, обрушиваясь на Иеремию всей массой своего тела. Они рухнули на переплетение светящихся корней.
Старик попытался вскинуть свой костяной посох, но армейский ботинок пришельца с хрустом впечатал его запястье в мицелий.
Брюнет навис над главарем культа. Глаза в глаза. Безумие против первобытной ярости.
— Твоя проповедь окончена, ублюдок.
Ствол крупнокалиберного пистолета уперся прямо в лоб Пастора.
Палец нажал на спуск.
Грохот выстрела разорвал барабанные перепонки. За ним второй. Третий.
Двадцать Восьмой всадил в череп фанатика весь магазин до последней пули. Голова Иеремии лопнула, как переспелый арбуз, разлетевшись на куски. Бетон алтаря покрылся ошметками седых волос и костей. Обезглавленное тело дернулось и замерло.
Скиталец тяжело отвалился в сторону, опуская дымящийся ствол. Его грудь ходила ходуном. Всё было кончено. Лидер мертв, культ обезглавлен.
Но внезапно многотысячная толпа зомби вокруг алтаря издала единый, булькающий смешок.
Парень резко обернулся, вскидывая пустой пистолет.
Обезглавленное тело Пастора… медленно садилось на алтаре.
Из обрубка шеи не шла кровь. Вместо багровых потоков оттуда густыми, жирными жгутами полезли светящиеся фиолетовые нити. Мицелий. Он закручивался в спирали, сплетался, уплотнялся прямо на глазах, с тошнотворным чавканьем восстанавливая форму утраченной головы.
Лишь вместо человеческого лица теперь была пульсирующая, безглазая грибная масса, в центре которой зияла щель, отдаленно напоминающая рот.
— Наивное, глупое дитя… — голос больше не принадлежал Иеремии. Это был гулкий, многоголосый хор, исходящий не из глотки существа, а сочащийся прямо из стен, из тысяч глоток стоящих вокруг сектантов, из самой зараженной земли. — Ты думал, что убив этот кусок старой плоти, ты убьешь меня?
Тело Пастора поднялось на ноги, двигаясь с пугающей, нечеловеческой плавностью.
— Иеремия был лишь моим первым голосом. Моим семенем, — пророкотала грибница. — Я не человек, Двадцать Восьмой. Я — Плоть Земли. Я везде, где есть мертвечина. Я проник в их мозги, я заменил их нервные клетки своими корнями. Я — это и есть этот город!
Грибные жгуты, имитирующие лицо, раздвинулись в кошмарной улыбке. Сайлас, стоящий на карачках, радостно завыл, словно подтверждая слова своего истинного хозяина.
Скиталец медленно отступал, глядя на то, как споры в воздухе становятся всё гуще, закручиваясь в водовороты. Обычные пули и ножи здесь были бессильны. Враг оказался не безумным стариком, а единым, мыслящим суперорганизмом, чьи размеры ограничивались лишь границами подземного мегаполиса.
Двадцать Восьмой отбросил бесполезный пистолет. Его силы были на исходе, плащ пропитан кровью, а смерть скалилась на него тысячами остекленевших лиц. И впервые за долгое время холодный страх ледяной змеей скользнул вдоль его позвоночника.
Липкий, первобытный страх ледяной змеей скользнул вдоль позвоночника, пытаясь парализовать волю. Стоя перед тысячеголовым, пульсирующим суперорганизмом, Двадцать Восьмой физически ощущал, как чужая, хтоническая воля давит на его разум, требуя сдаться, упасть на колени и стать пищей для Бледного Мицелия.
Но страх — это роскошь, которую сломанное корпоративное оружие не могло себе позволить.
Холодный, математический рассудок мгновенно отсек панику. Мозг заработал на запредельных скоростях, отбрасывая бесполезные варианты. Свинец не берет грибницу. Искривление пространства может разорвать плоть, но не уничтожит споры. Мачете не срубит лес, который растет из каждой трещины.
«Биология, — пронеслась в голове спасительная мысль. — Любая органика, какой бы всемогущей она ни казалась, подчиняется базовым законам физики. Органическая ткань боится высоких температур. Органика горит».
— Твое сопротивление бессмысленно, Фокусник, — многоголосый гул Плоти Земли завибрировал в самом воздухе, а безликий аватар Пастора с тошнотворным хлюпаньем сделал шаг вперед. Тысячи зомбированных жителей Гранд-Сентрал синхронно шагнули следом. — Влейся в нас. Стань вечным.
— Я больше не откликаюсь на это имя, — сухо, с абсолютным, мертвым спокойствием отрезал пришелец. Безумие в его голубых глазах сменилось ледяным расчетом. — Теперь я просто Двадцать Восьмой. И у меня аллергия на плесень.
Вдох. Последние капли адреналина ударили в кровь, заставляя выгоревшую нервную систему выдать максимальный импульс.
Хлопок.
Пространство схлопнулось, выдергивая юношу из смыкающегося кольца мертвецов. Он материализовался на минус третьем уровне, там, где располагалось главное топливохранилище станции. Огромные, клепаные цистерны с мазутом, солярой и высокооктановым топливом, чудом сохранившиеся со времен старого мира, молчаливо возвышались во тьме.
Тело скрутило судорогой от перенапряжения, из носа тонкой струйкой побежала кровь, но парень даже не поморщился.
Короткими, жестокими рывками пространства он телепортировался от одного вентиля к другому. Голыми руками, усиленными гравитационными сдвигами, он срывал чугунные задвижки, ломал запорные механизмы и пробивал трубы.
Тяжелая, черная кровь машин с гулом хлынула наружу. Запах сырости и сладковатой гнили мгновенно утонул в резком, химическом смраде дизеля и бензина.
Еще один прыжок. Двадцать Восьмой оказался в дренажном узле, направляя потоки топлива прямо в вентиляционные шахты и водостоки, ведущие на нижние ярусы. Соляра мощными водопадами обрушилась вниз, заливая галереи гидропоники, пропитывая споры, одежду зомби и светящиеся корни маточного гриба.
Грибница поняла, что происходит. Многоголосый хор сменился истошным, вибрирующим визгом, от которого лопались барабанные перепонки. Толпы зараженных в панике бросились к лестницам, пытаясь добраться до наглеца, но было слишком поздно. Нефтяные реки уже затопили их по самую щиколотку.
Скиталец совершил свой последний, самый тяжелый пространственный скачок, материализовавшись прямо у массивных гермоворот, ведущих на верхние, чистые уровни станции. За его спиной расстилалась черная, маслянистая бездна, из которой сотнями лезли перепачканные в топливе фанатики, ведомые грибным аватаром.
Пришелец тяжело привалился плечом к холодной стали косяка. Легкие горели, перед глазами плясали черные точки, но на окровавленном лице вновь расцвела дьявольская, хищная ухмылка.
Левой рукой он неспешно извлек из кармана плаща ту самую трофейную довоенную зажигалку Zippo.
— Вы хотели Причастия? — бархатный голос Двадцать Восьмого сорвался на хрип. Большим пальцем он откинул металлическую крышку. Звонкий щелчок прозвучал громче предсмертных криков. — Получайте искру божью.
Колесико высекло сноп искр. Ровный желтый язычок пламени заплясал на ветру.
Юноша небрежно, с изящной пафосностью разжал пальцы. Маленький металлический прямоугольник полетел вниз, в маслянистую тьму.
Время замедлилось. Зажигалка коснулась лужи бензина.
Взрыв потряс самые основы подземного мегаполиса. Огненный шторм колоссальной силы мгновенно прокатился по всем нижним ярусам, превращая туннели в филиал ада. Ревущее пламя цвета раскаленного золота с жадностью набросилось на фиолетовую гниль, пожирая ее с утробным гулом.
Двадцать Восьмой стоял у края бездны, не отводя взгляда. Синие глаза жадно отражали бушующий инфернальный свет. Он смотрел, как заживо сгорают тысячи марионеток, как корчится и рассыпается пеплом аватар Пастора, как Бледный Мицелий, возомнивший себя богом, обращается в ничто под гневом человека, потерявшего всё. Огонь выжигал заразу, выжигал боль, выжигал остатки его прошлого. Запах жареного мяса смешался с удушливым дымом горелого мазута.
Лишь когда пламя начало стихать, сожрав весь кислород внизу, парень нажал на кнопку резервного пульта. Многотонные створки гермодвери с лязгом сомкнулись, навсегда запечатывая сгоревшую преисподнюю и отсекая невыносимый жар.
Стало тихо. Лишь гудели остывающие бронированные листы.
Вся бравада, весь холодный расчет и нечеловеческая ярость испарились в одно мгновение, оставив после себя лишь абсолютную, звенящую пустоту. Ноги перестали держать.
Двадцать Восьмой медленно, словно сломанная кукла, сполз по металлической стене, оставляя на ней кровавые разводы от своего исполосанного плаща. Он подтянул колени к груди и обхватил их дрожащими руками, уткнувшись лицом в сгиб локтя.
Его империя сгорела. Боб мертв. Лера мертва. Рокко, Шип, Гвоздь… Искра. Все они остались там, в пепле его амбиций.
В давящей тишине мертвого коридора раздался тихий, надрывный звук. Скиталец скулил, словно забитый насмерть пес, раскачиваясь из стороны в сторону. Горло спазмировало от сухих, удушливых рыданий, но глаза оставались сухими. В них не осталось ни единой слезы — эта пепельная вселенная выпила их до дна. Он выжил, победил бога и спас поверхность, но цена оказалась невыносимой. Двадцать Восьмой снова, в который раз, остался в абсолютном одиночестве на руинах очередного мира.
Интерлюдия. Пепел и Эхо
Когда под Манхэттеном разверзлась преисподняя, на поверхности содрогнулся сам лед.
Вегас стоял на крыше обледенелого остова портового крана и завороженно смотрел, как из всех вентиляционных шахт, решеток и технических выходов северного сектора в свинцовое небо бьют столбы густого, жирного, черного дыма. Под ногами мелко вибрировал металл, а глухой, утробный гул подземного взрыва заставил стаи ворон-мутантов с хриплым карканьем сняться с насиженных мест.
«Ледяные Псы» внизу радостно выли, палили в воздух из ржавых автоматов и славили Барона. Они думали, что это их атака на доки спровоцировала какой-то сбой в котлах диггеров.
Но Вегас знал правду. В кармане его драпового пальто до сих пор лежало наполовину съеденное, невероятно сладкое яблоко — артефакт из другого мира. Переговорщик сжал его пальцами, чувствуя, как по спине бежит предательский холодок.
— Матерь божья… — прошептал харизматичный бандит, не отрывая взгляда от черных гейзеров. — Ты же просто должен был вырезать верхушку людоедов. Какого дьявола ты там натворил, парень?
Любопытство и какое-то странное, тягучее предчувствие пересилили инстинкт самосохранения. Пока Барон праздновал победу и делил трофеи портовых каннибалов, Вегас в одиночку, никем не замеченный, скользнул в технические туннели, ведущие к станции Гранд-Сентрал.
Спускаться оказалось жутко.
Чем ниже уходили ступени, тем сильнее становился запах. Смесь горелого мазута, плавленого металла и жареного мяса забивала ноздри. На верхних ярусах станции не было ни души. Ни патрулей Кроу, ни торгашей Мэра. Только разбросанные вещи и мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском остывающего бетона.
Переговорщик спускался всё глубже, освещая путь тусклым лучом трофейного фонаря. Жар становился невыносимым, словно он шел прямо в топку паровоза.
И вот, у самого спуска на нижние, гидропонные уровни, луч света выхватил из мрака массивную гермодверь. Толстая сталь пошла пузырями от чудовищной температуры по ту сторону. А у самого косяка, сжавшись в комок, сидел человек.
Вегас замер, инстинктивно потянувшись к револьверу, но тут же опустил руку. Оружие здесь было не нужно.
Белый кожаный плащ, который еще вчера казался символом абсолютного превосходства и элегантности, превратился в окровавленные, почерневшие от копоти лохмотья. Пришелец сидел, обхватив колени руками, и смотрел прямо перед собой абсолютно пустым, мертвым взглядом. На его лице, перепачканном сажей и чужой кровью, застыла маска абсолютного, выжигающего душу опустошения.
Бандит осторожно, стараясь не делать резких движений, подошел ближе. Он видел людей, сломанных пустошью. Видел тех, кто терял семьи, кто сходил с ума от голода или радиации. Но эта пустота была иной. Это была бездна, в которой только что сгорела целая вселенная.
— Эй… Фокусник? — тихо, с непривычной для себя робостью позвал Вегас, присаживаясь рядом на корточки. — Ты живой, парень?
Взгляд синих глаз медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, сфокусировался на лице переговорщика. В них не было ни узнавания, ни агрессии. Лишь бесконечная усталость.
— Я больше не откликаюсь на это имя, — сухой, надтреснутый шепот сорвался с потрескавшихся губ. Голос звучал как скрежет металла по стеклу. — Иллюзии кончились. Теперь я просто Двадцать Восьмой.
Вегас сглотнул. Харизма и наглость, обычно помогавшие ему выкручиваться из любых ситуаций, сейчас казались жалкими и неуместными. Он посмотрел на раскаленную гермодверь, затем на окровавленные руки парня.
— Ты сжег их, да? Всех до единого. Мэра, Сайласа, этих чертовых диггеров…
Двадцать Восьмой не ответил. Он просто медленно закрыл глаза и откинул голову на горячий металл, издав тихий, почти неразличимый скулящий звук.
В этот момент циничный переговорщик «Ледяных Псов», человек, который мог продать песок в пустыне и с улыбкой перерезать глотку за банку консервов, почувствовал нечто странное. Уважение. И странную, извращенную постапокалиптическую солидарность. Этот парень спустился в ад, убил там дьявола, запер за собой дверь, но забыл оставить свою душу по эту сторону.
— Знаешь, — Вегас мягко, но уверенно взял скитальца под локоть, заставляя подняться на непослушные ноги. — Здесь сейчас станет слишком жарко. И Барон скоро пришлет сюда стервятников мародерить. Тебе нельзя здесь оставаться. Пошли, брат.
Слово «брат» сорвалось с губ само собой. Оно прозвучало на удивление искренне.
Авантюрист не сопротивлялся. Его тело превратилось в безвольную куклу, из которой выкачали всю кинетическую энергию. Перекинув руку Двадцать Восьмого через свое плечо, Вегас потащил его наверх, прочь из этой братской могилы, навстречу ледяному ветру поверхности.
У каждого уважающего себя выжившего в этом мире был свой секретный тайник. У Вегаса это был старый, полузаваленный снегом кинотеатр на окраине Бронкса, куда не заходили даже патрули Барона. В бывшей кинобудке было сухо, работала портативная печка-буржуйка, а стены украшали выцветшие постеры фильмов из прошлой жизни.
Именно сюда переговорщик притащил сгоревшего изнутри повелителя пространства.
Следующие несколько дней слились в один бесконечный, тяжелый монотонный цикл. Двадцать Восьмой просто лежал на матрасе в углу кинобудки. Он не спал, не ел, не разговаривал. Просто смотрел в облупленный потолок мертвыми глазами, в которых время от времени отражались отблески пламени из буржуйки.
Вегас, отложив все свои дипломатические дела с бандой, превратился в сиделку.
— Давай, открывай рот, герой, — ворчал бандит, приподнимая голову брюнета и поднося к его губам кружку с теплым бульоном из сублимированного мяса. — Если ты сдохнешь от истощения на моем матрасе, я вышвырну твой труп собакам. Пей, кому говорю.
Скиталец механически делал глоток и снова проваливался в свою ледяную кому.
Переговорщик промывал его ссадины чистым спиртом, зашивал глубокие порезы от когтей мутантов, ругаясь сквозь зубы на чем свет стоит. Он снял с парня изодранный, пропитанный кровью и копотью белый плащ и бережно отчистил его, насколько это было возможно, повесив сушиться возле печки.
По вечерам, когда ветер снаружи завывал особенно тоскливо, Вегас садился рядом, раскуривал самокрутку и начинал говорить. Он не ждал ответов. Он просто заполнял звенящую тишину, чтобы не дать пришельцу окончательно утонуть в собственном безумии.
— Знаешь, Двадцать Восьмой, этот мир — та еще стерва, — философски тянул переговорщик, пуская в потолок сизый дым. — Он отбирает всё. Ты думаешь, что построил крепость, нашел друзей, наладил схему. А потом — щелк! — и у тебя на руках только пепел. Барон однажды вырезал всю мою прежнюю банду. Просто потому, что мы нашли склад с фильтрами для воды и не захотели делиться. Я тогда тоже сидел и смотрел в стену. Думал пустить пулю в лоб.
Карие глаза Вегаса блеснули в полумраке.
— Но знаешь, в чем прикол? Мертвые не могут отомстить. Мертвые не могут выстроить новую империю на костях тех, кто их предал. Ты сейчас похож на сгоревший огарок. Из тебя выкачали всю жизнь. Но я видел, как ты играешь с пространством. Я видел, как ты кинул мне то яблоко. Ты не человек, брат. Ты стихийное бедствие. А стихийные бедствия не умеют плакать. Они умеют только разрушать и создавать заново.
Где-то на пятые сутки этого безумного ретрита, Вегас сидел за шатким столиком, чистя свой револьвер, когда с матраса донесся звук.
Шорох ткани.
Бандит замер, скосив глаза.
Двадцать Восьмой медленно, превозмогая слабость в атрофировавшихся мышцах, сел. Его лицо обросло темной щетиной, скулы заострились, а синие глаза казались огромными на исхудавшем лице. Но в них больше не было абсолютной пустоты. Там, на самом дне, начала тлеть крошечная, злая искра.
Взгляд юноши сфокусировался на белом кожаном плаще, висящем у печки. Зашитом, оттертом от крови, но навсегда потерявшем свою первоначальную безупречность.
— Ты хреново шьешь, дипломат, — голос был тихим, скрипучим, но в нем проскользнула та самая, знакомая дьявольская интонация.
Вегас расплылся в широкой, искренней улыбке. Шрам на его щеке изогнулся. Он с щелчком загнал барабан револьвера на место и положил оружие на стол.
— Я переговорщик, а не белошвейка, брат. Скажи спасибо, что я не пустил тебя на удобрения.
Скиталец опустил ноги на холодный бетонный пол. Тело еще слушалось плохо, но воля уже начала брать верх над слабостью. Разум отсек лишние эмоции, замуровав боль от потери команды в самый дальний, темный угол подсознания. Осталась только цель.
— Гранд-Сентрал мертв, — констатировал Двадцать Восьмой, глядя на свои руки. Шрамы на костяшках затянулись. — Нижние уровни выгорели. Верхние замерзнут без генераторов.
— Именно так. Барон уже потирает лапы, думая, что стал единоличным королем Манхэттена, — кивнул Вегас, подвигая по столу флягу со спиртом. — Он собирает всю банду, чтобы устроить грандиозный мародерский рейд на руины станции.
Пришелец поднялся. Его пошатывало, но осанка оставалась прямой. Он подошел к печке, снял свой плащ и накинул его на плечи. Кожа скрипнула, принимая форму тела.
— Никаких больше иллюзий. Никаких игр в спасителей, — холодно произнес юноша, и от этого тона температура в будке словно упала на несколько градусов. — Барон считает себя королем? Отлично. Значит, пришло время устроить революцию. И мне понадобится человек, который умеет красиво говорить с толпой, пока я буду откручивать королю голову.
Вегас поднялся из-за стола, его карие глаза азартно вспыхнули.
— Я в деле, брат. Я всегда в деле, когда ставки высоки. С чего начнем?
Двадцать Восьмой достал из кармана темные авиаторские очки, чудом уцелевшие в той мясорубке, и невозмутимо водрузил их на нос.
— Начнем с того, что мне нужен нормальный душ, двойной эспрессо и пара цинков чего потяжелее. А потом… потом мы пойдем забирать этот город себе. Целиком.