Всё смешалось. Твари, люди, крики, грохот выстрелов. До нашей линии обороны добиралась в лучшем случае одна ящерица из десяти, но нам с лихвой хватало и этих.

Федоренко работал как машина, сконцентрировавшись на ближайших целях, сжигая их магией. Коновалов убивал тварей своим щитом. Сжигал. Вокруг вонь палёной кожи, горелой крови и пороховой гари.

Краем глаза я видел, как энергощит Коновалова всё чаще мерцал. Полупрозрачная плёнка иной раз вовсе пропадала на секунду — другую, пропуская когти тварей в опасной близости от лица парня.

Моя же сапёрная лопатка, конечно не самое лучшее оружие против таких тварей. Но это всё, что сейчас имелось.

— Тук — тук — чик… — внезапно заглох пулемёт на крыше вагона.

— Перезарядка! — проорал сверху пулемётчик, предупреждая, что плотность огня сейчас резко снизится.

Можно подумать, нам от этого знания стало легче.

— Чарт! — хищно воскликнул Федоренко и выдал магическую серию.

Светящиеся нити рванули во все стороны, впиваясь в набегающую волну. Раздалась серия глухих хлопков, разрывая тварей мелкими внутренними взрывами.

Сколько там обычно горит стандартная осветительная ракета? Секунд пять. Наша висела раза в два дольше. Пускай десять. Но именно сейчас она мигнула и начала гаснуть.

— Вспышка! — сквозь грохот проорал командир поезда, и тут же…

Я зажмурил глаза руками. После зрение тварей будет на нуле, этого должно хватить…

— Коновалов! Держать щит! — одновременно с вспышкой света проорал Федоренко. — Босогин! Нилов! Прикрывать Коновалова! Зайцев!

Капитан толкнул меня в бо:

— На платформу! Прикрывать мех!

Искусственное солнце снова заняло своё место на небе, заливая мёртвым светом кровавую кашу. Я, раздавая удары лопаткой направо и налево, срубая тянущиеся ко мне когтистые лапы, рванул к железнодорожной платформе.

Федоренко явно видел больше меня. Забравшись на платформу, я одним ударом отсёк лапу ящерице. Она уже висела на броне и тянулась к Шурику. Вот как сказывается отсутствие защитного щитка на мехе.

Пулемёты меха не могли тут достать. Шурик, выхватил пистолет и через отсутствующее стекло, одним выстрелом в голову прекратил дёрганье твари. Я рванул её за хвост и сбросил тушу с корпуса вниз.

— Держи! — крикнул Шурик, кидая мне ствол. — Не подпускай их ко мне!

Пока пулемёты меха молчали, эти три секунды показались вечностью. За это время на саму платформу успели запрыгнуть ещё три твари.

— Тух — тух — тух! — наконец — то ожил пулемёт на крыше, выкашивая тварей на подходе.

— Фух, фух, фух…. Бум… бум… бум! — оглушительно ухнуло над самым ухом. Мех выпустил ракеты из боковых пилонов.

— Бам, Бам — выстрелил я, двумя выстрелами снёс головы двум ящерицам на платформе. Третья тварь попала под разворот пулеметов меха, получила стальным стволом по хребту и слетела с платформы, под колёса.

— Бум, бум, бум! — выдал мех ещё один залп. И ещё.

Натиск волны заметно ослаб, твари откатились. Я застыл, тяжело дыша, сжимая лопатку в левой руке и пистолет в правой. Вроде отбились.

— Вспышка! — снова разорвал пространство боя голос командира поезда.

Я крепко зажмурился.

— Игнат! — перекрывая шум, заорал Шурик из кабины. — Перезарядка! Ящик под правой стенкой, там ракеты! Всё, давай! Сейчас!

Свет ударил по векам. Зажмурился сильней, потом сразу открыл глаза, зелёный ящик у стенки платформы. Содрал крышку, ударом ноги, схватил снаряд. Шурик с лязгом опустил пустой ракетный блок вниз, прямо мне под руки. Я начал по одной ракете загонять в пазухи, стараясь делать это максимально быстро.

— Нежнее, Игнат, взрыватель не зацепи, — нервно бросил мехвод сверху.

— Чего?! — я застыл с ракетой в руках, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Да шучу я… Спокойно… Вроде пока шучу…, заряжай давай!

— Перезарядка! — донеслось с крыши.

Второй натиск отбили.

— Вспышка!

Четыре вспышки… это секунд сорок максимум, — на автомате посчитал я время второго натиска, загоняя последнюю ракету в блок.

Я открыл глаза. И тут же грянула новая вспышка. Но не в небе. Она полыхнула прямо под бортом платформы. Ярко — красный шар магического огня раздулся и с лёгким пшиком схлопнулся, втягивая в себя воздух.

Я рванул к борту, перемахивая через ящики. Та тварь, что мех скинул стволами назад — или уже другая, подобралась сзади. И Федоренко зажарил её в упор.

Жар схлопнулся. Парней отбросило в стороны взрывной волной. Я спрыгнул вниз, тяжело приземлившись на гудящие от напряжения ноги.

Федоренко лежал навзничь. Ранен. Тварь успела добраться до. Шея и правая рука сплошное месиво. Но грудь едва заметно вздымалась.

— Пульс есть! — кивнул я убедившись, что капитан ещё с нами.

Первым на ноги поднялся Коновалов. Лицо серое, по лбу течёт кровь, но стоит сам. Крепкий парень.

— Коновалов! Капитана на платформу! — проорал я. — Аван! Костя! Шевелитесь!

Парни поднимались медленно, тяжело.

Шурик выскочил из кабины меха, и мы втроём подхватили обмякшее тело Федоренко. Капитан оказался тяжёлым, скользким от собственной крови. Кряхтя мы затащили его на платформу. Рана на шее спеклась от жара, и кровь не хлестала фонтаном.

Аван и Костя, помогая друг другу забрались к нам.

Тух! Тух! Тух!. Пулемётчик на крыше снова открыл огонь, добивая.

Шурик нырнул обратно в меха, быстро крутанулся в кресле, осматривая периметр, и убедившись, что нас не сожрут, бросился к нам с небольшим брезентовым мешочком в руках.

Торопливо расстегнул аптечку. Внутри, в специальных гнёздах, тускло блестели, три красных тюбика, один жёлтый и один зелёный.

Выхватил красный тюбик, сорвал зубами колпачок и с силой всадил толстую иглу прямо в шею капитана.

— Держите! — крикнул мехвод.

Ожог размягчился. Чёрная, густая кровь ударила из раны, окатив нас с ног до головы.

Едва фонтан крови иссяк, Шурик вогнал следом зелёный тюбик.

Края раны побледнели, кровотечение остановилось. Химия сработала на отлично, но чуда не произошло. Дыхание Федоренко оставалось хриплым, прерывистым. Лицо капитана стало пепельного цвета.

Шурик поднял на меня взгляд и отрицательно помотал башкой.

— Не вытянет. Нужен реген! Нужен лекарь!

Я в несколько прыжков преодолел металлические ступени и забрался на крышу вагона.

Мельком огляделся, оценивая масштаб катастрофы. Десять вагонов. На каждом оборудовано по пулемётному гнезду и сидеть пяток стрелков. Вот только пулемётов, всего два: на нашем вагоне и на самом дальнем.

Раненых было много. Земля вокруг путей была усеяна телами, а дохлые твари лежали кучками и целыми валами прямо перед изломанным строем уцелевших.

Я закрутил головой и увидел командира поезда. Он шёл тяжело ступая по металлической крыше. Я рванул наперерез. Подскочил и преградил ему путь.

— Нужен лекарь! Нужен реген! — хрипло выпалил я, глядя прямо в глаза командиру.

Командир. Посмотрел на меня совершенно тусклым, выцветшим от усталости и смертей взглядом. Медленно кивнул куда — то вперёд, обводя рукой изувеченный перрон.

— А кому он здесь не нужен, боец? — глухо спросил он.

— Капитан Федоренко… при смерти! — я сделал полшага вперёд, нависая над подполковником, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за грудки.

Он дёрнулся, словно очнувшись от транса. Лицо перекосило от злобы. Он бешено вращая глазами, отшатнулся и рука его легла на кобуру с пистолетом.

— Нет у меня регена! Ни для кого нет! — сорвался на рык. — Коли химию! Коли зелень!

Сзади к нему подскочил запыхавшийся офицер:

— Господин подполковник! Всех тварей зачистили!

Я не стал ждать и слушать. Ловить здесь нечего. Помощи не будет, чудо отменяется. Я развернулся и свинтил обратно к своим парням на платформу.

— Зелень колоть… — мрачно передал я слова полковника, спрыгивая к меху.

— Ага, — мрачно хмыкнул Шурик, глядя на бледного, как мел, капитана.

Со скрипом и тяжёлым металлическим лязгом к нашей позиции подошли остальные мехи. Я заметил, что у Роста опять пулемёт погнули в дугу — он что, им как кувалдой в рукопашной машет?

— Зелень надо колоть! — крикнул я в открывающееся бронестекло.

Больше натисков не было. Твари кончились.

Наступило короткое затишье, нарушаемое стонами раненых да скрежетом металла. Мехи чинились, с матом меняя перегретые стволы пулемётов, загружали новые ленты.

К нам на платформу, тяжело переставляя ноги, поднялся лекарь. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Лекарь опустился на колени рядом с капитаном и поводил над ним дрожащими руками. С его ладоней сорвалось бледно — зелёное, почти прозрачное сияние магии.

— Ему вкололи красную и две зелени, — хрипло доложил Коновалов, стоя над лекарем.

— Через час вколете ещё одну «краснуху». Зелень больше не колоть. Позже подойду, — едва шевеля губами, ответил лекарь. Он с трудом поднялся, пошатнулся и, опираясь на борт, ушёл к другим вагонам.

У капитана дежурить остался Аван — сам весь израненный, перепачканный в крови, но живой. Мы же втроём присоединились к остальным.

Помогали таскать туши ящериц в одну кучу. Твари, как оказалось при ближайшем рассмотрении, были трёх разных видов, или, скорее, размеров. От мелких и юрких до массивных, размером с крупного телёнка.

Так в монотонной работе наступило утро. Моя чёрная форма — отличная, к слову, ткань, выдержавшая когти — нигде не порвалась, но насквозь напиталась чужой кровью, была липкой, мокрой и невыносимо воняла.

Наконец мы стаскали в кучу все туши и оторванные куски. Щедро облили керосином и подожгли.

Горело резво, с гудением. От костра потянуло запахом шашлыка. От этого желудок скрутило голодным спазмом. Или мне это просто казалось? Глаза слипались, я еле стоял на ногах. Как, впрочем, и все остальные.

Лекарь во второй раз так и не пришёл. Кто — то из стрелков передал, что его окончательно вырубило от перегруза. Зато к нашей платформе подошёл командир поезда, подполковник Михеев Павел Петрович.

Он остановился, недобро зыркнул на меня из — под насупленных бровей. Затем молча осмотрел капитана и сухо бросил, что нормальный лекарь будет только через пять часов, как приедем на крупную станцию. Проорал приказ грузиться по местам и ушёл.

Мы так и поехали прямо на открытой платформе, устроившись вповалку между тяжёлыми ящиками с боеприпасами и остывающими мехами. Я натянул на себя кусок тента, прячась от ветра, и мгновенно провалился в дрёму.

Мы ехали и ехали. Сквозь сон я слышал, как пару раз где — то стреляли пулемёты, отгоняя тварей, но поезд даже не сбавлял ход.

И наконец, мы приехали на станцию.

Федоренко был откровенно плох. Его пульс почти не прощупывался, дыхание стало поверхностным.

Двенадцать тяжелораненых человек, включая нашего капитана, бережно сгрузили на перрон и отправили в местную больницу. А вот убитых… тридцать два пластиковых мешка так и оставили лежать в вагонах поезда. Такая арифметика поездки.

Перед отправлением Михеев подошёл к нам и коротким приказом назначил Коновалова ВРИО командира нашей четвёрки. Нашу крутую, но насквозь пропитанную кровью чёрную форму мы аккуратно засунули в пакеты и убрали в вещмешки. Нам выдали сухую одежду на сменку, серею, как у всех. Накормили. Горячая, привычная сечка.

Вагон гудел голосами, стучал колёсами, хлопал дверями. Будто ничего не случилось. Люди, привычные к потерям и смерти, не изменили своё поведение — травили байки, курили, ругались. Мы же, словно отгородившись от этого шума невидимой стеной, молча завалились на койки и проспали мёртвым сном до самого утра, пока поезд не прибыл в Омске.

На шумном вокзале, под крики командиров, нас вместе с другими такими же «серыми» новобранцами плотно загрузили в кузов армейского грузовика.

Я сидел на жёсткой деревянной скамье, ритмично покачиваясь в такт ударам колёс по ухабам, и внимательно наблюдал за своими парнями.

Несмотря на бодрый вид и то, что мы переоделись в чистую серую робу, все трое были, мягко сказать, потрясены ночным боем. Застывшие взгляды, резкие, дёрганые движения. Но мы выжили. А я, признаться, немного сглупил в пылу схватки: нужно было внимательнее понаблюдать, как и чем именно они бились на той платформе. Если уж остались живы, значит, точно не голыми руками махали. Потенциал у команды есть.

Особенно сильно это бросалось в глаза на фоне остальных.

Наши соседи по грузовику, такие же рекруты в сером, были зеленее травы. Зашуганные, бледные, они вздрагивали и подпрыгивали от каждого громкого шороха, от каждого чиха мотора или хлопка брезентового тента. Они ещё не видели настоящих тварей.

Коновалов, полностью в своём репертуаре, смотрел на эту дрожащую массу так же, как и на нас в самом начале — с лёгким пренебрежением, что называется, через губу. Аван с Костей сидели тихо, явно занятые перевариванием собственных переживаний.

Но ехали мы позади всех. Как уже почти ветераны, заняли лучшие места у заднего борта, где больше свежего воздуха.

Ехали долго. Омск, который мы проскочили, оказался городом большим, но вновь отстроенным из дерева. А вот дорога за городом представляла собой сплошные горки да ямки. Это была такая грунтовка, где для того, чтобы не вылететь из кузова и не пробить головой потолок, нужно было постоянно и крепко держаться за скамью.

Бесконечные луга, поля, снова луга, потом потянулся короткий, густой лес, и наконец грузовик тяжело затормозил. Мы приехали на КПП.

— Выгружаемся! — скомандовал старшина, ехавший с нами, но в комфортной кабине. — Сейчас КПП, потом пешком. До БАМа ещё пять часов марш — броска!

Костик тут же скривился и принялся по — тихому возмущаться Авану на ухо: мол, какого чёрта, почему до самого места на машинах довезти нельзя?

Я хмыкнул. Учитывая ту дорогу, по которой мы только что ехали, могу себе представить, что там ждёт нас дальше. Наверняка не дорога, а так, направление. Или звериная тропа. Но в целом я был согласен с Костиком: Боевая Академия Магии, как нам рассказывали, считалась одной из лучших в стране. Могли бы и нормальный подъезд организовать.

Нас выгнали из машин, построили и вновь покормили. Всё той же, уже столь любимой нами, сечкой. А главное, компот из сухофруктов.

Как только котелки опустели, сержант пересчитал нас дважды: сначала по головам, потом по фамилиям.

— Слушаем сюда, зелень! — рявкнул старшина, выходя перед строем. Голос у него был как наждак по металлу. — Мы с вами находимся на территории Зауральского провала! И то, сколько человек из вас доберётся до БАМа живыми, будет зависеть исключительно от того, как чётко вы будете исполнять мои приказы! Скажу ссаться — значит, будете ссаться! Скажу сдохнуть — значит, сдохнете без разговоров!

— Суровый… — едва слышно, на грани видимости шевеления губ, прошептал Костя.

Но старшина, стоявший в десяти метрах от нас, замер. Услышал. Он медленно, прошёлся вдоль строя и остановился прямо напротив нас.

— Вы! — он недобро посмотрел на Коновалова и нашу четвёрку, стоявшую в самом конце шеренги. — Ветераны туалетных войн… Упор лёжа принять!

Да неужели?! Я даже не удивился. Классика. Мы с Коноваловым рухнули одновременно, у меня сработали рефлексы. А вот остальные приказа не поняли. Стоящие справа от нас салаги — новобранцы заржали, решив, что это шутка. Аван и Костя, только глядя на нас, спохватились и тоже торопливо встали в упор лёжа.

А вот ржать тут было категорически неправильно.

— Всем! Упор лёжа принять! — взревел старшина так, что с ближайших деревьев посыпалась листва.

Смех мгновенно оборвался. Строй неуклюже повалился на землю. Мы стояли в упоре лёжа, мышцы начали мелко дрожать от напряжения, а старшина, вальяжно вышагивая перед нами, начал читать лекцию по технике безопасности.

— Рядовой должен быть всегда начеку! Вдруг засада тварей, а он болтает или, не дай боги, ржёт! Главное, что поможет рядовому выжить — это молчать и слушать! Ну, и конечно, моток бинта. Когда вам внезапно вспорют брюхо, чтобы отложить туда яйца, нужно быстро затолкать вывалившиеся кишки внутрь и туго замотать бинтом. А потом схватить винтовку и пристрелить всех, кто бегает вокруг… Почему?! Чего молчите? А такие разговорчивые были! Так задорно смеялись!

Тишина в строю стояла мёртвая. Слышно было только чужое сбитое дыхание.

— Потому что, если вам вспороли брюхо, то это значит, что вокруг уже все ваши товарищи сдохли! — рявкнул он. — Тут не бывает так, что сдох один! Тут сдыхают только пятёрками! Нет полной звезды — все мертвы! Нет тишины — все мертвы! Нет дисциплины — все мертвы! Встать!

Мы поднялись, отряхивая пыль с колен. Стояли мы не так уж и долго, даже ни разу не отжались, но психологический эффект был достигнут. Новобранцы побледнели.

— Слушай сюда, весельчаки и умники, — старшина понизил голос, но теперь его слушали с замиранием сердца. — Мы сейчас пойдём по тропе. Идти пять часов. Останавливаться, сходить с тропы хотя бы на шаг — запрещено! Отставать или забегать вперёд — запрещено! Разговаривать и ржать — запрещено! Почему? Нет умников ответить?

Никто не рискнул открыть рот.

— По тому зелень! Если я доведу половину из вас, мне дадут шикарную премию. По тому, что не надо будет тратится на похороны тех, кто не дошел!