Балясина. Я грустно усмехнулся. Бывшая жена три года нашей совместной жизни потратила на то, чтобы отучить меня материться. С… слов нет, какая хитрая женщина — уговорила дать обещание. И вот теперь: балясина. Балясина — это не мат. Но это слово отлично передавало всю глубину ситуации, в которой я очутился.

Балясина! С… Слов нет.

Пока я стоял в зале, секретарь зачитал положение о процедуре. Потом статистику и уложение о применении. Выходило, что из ста двадцати двух раз, когда применялся этот Суд, смертельным исходом закончились сто девятнадцать. В общем, в здравом уме такой суд никто не просил. Мне, как гражданину Империи можно его попросить и отказаться, пока ещё можно.

Суть проста: артефакт оценивает всю мою память на правонарушения.

И, собственно, выбор: стать рабом или Суд Камня. Хрен вам во всю холёную моську. Маринованный. С Камнем я как — нибудь договорюсь. В конце концов, конкретно в этой жизни я даже комара ещё не убил. А насчёт моей прошлой жизни… будем надеяться, артефакт туда не доберётся.

Меня увели в камеру. Здание суда, как и здание больницы, было срублено из массивных брёвен. Камера представляла собой комнату, разделённую напополам решёткой — палками толщиной с черенок лопаты. Я, конечно, попробовал один такой черенок сломать. Не получилось. Дерево только казалось простым.

С той стороны решётки стоял стол. За которым расположились двое: судья, боярин Морозов Аристарх Савельевич, и незнакомая дама — графиня Голованова Анастасия Никитична. Адвокат барона Коновалова мелким бесом топтался за её спиной.

Как я понял, род баронов Коноваловых — вассалы графского рода Головановых. Значит, приехала крыша.

Я сразу отметил две вещи. Первая: кожа графини Головановой слабо, но отчётливо светилась. Вторая: глаза судьи Морозова буквально лучились радостью. Когда он зашёл в камеру, то даже едва заметно мне подмигнул.

Эти двое на полном серьёзе обсуждали, что делать со мною, словно меня тут и не было. Адвокат суетливо подкладывал бумажки и откровенно боялся.

— Мы снимем требование к продаже и выплате долга, — наконец холодно произнесла Анастасия Никитична.

— То есть вы согласны признать, что простолюдин Игнат невиновен, и все доказательства сфабрикованы? — ласково заулыбался Аристарх Савельевич.

— Мы накажем виновных. Внутри рода!

— Анастасия Никитична! Ну вы же понимаете, — судья развёл руками. — Я не дам обратного хода делопроизводству. Либо вы признаётесь во всём официально, либо Суд Камня.

Графиня сжала кулаки.

— То есть, либо я сдам под суд… своих людей, либо только Коновалова, а этот умрёт?

О, как повернулось — то всё. Алё, гараж! Я открыл рот, собираясь вставить своё веское слово, но не смог. Рот открывался, а звука не было. Словно невидимая удавка перехватила горло. Пришлось слушать молча.

— Правосудие превыше всего. Выше жизней или ваших деловых интересов, Анастасия Никитична, — отрезал судья.

— Или ваша ненависть к дворянам? — ядовито прищурилась графиня.

— Я верой и правдой служу Империи! — голос судьи посуровел, зазвенел сталью.

Анастасия Никитична опустила голову и щёлкнула пальцами. Адвокат с громким выдохом облегчения пулей выскочил из комнаты.

— Прошу меня простить, Аристарх Савельевич. Если мои слова вас оскорбили, право слово, я вас уважаю и не собиралась этого делать, — тон графини мгновенно стал мягким.

— Настя, — Аристарх Савельевич по — отечески похлопал ладонью по руке графини. — Просто научись себя сдерживать.

Свечение кожи у графини чуть померкло. Она покорно кивнула и поправила волосы, на миг открывая левое ухо. Точнее, почти отсутствующее левое ухо — оплавленный остаток, всегда скрытый волной шикарных волос, платинового цвета. Жёсткая дама.

— Значит, мы с вами не договоримся? — она резко одёрнула руку от волос. — А с ним?

Графиня посмотрела на меня. Цвет её глаз — холодная сталь.

— А с ним… у него два варианта: Суд Камня или рабство. И, судя по тому, что я видел, молодой человек предпочтёт мизерный шанс рабству, — пожал плечами судья. — К слову, вам ещё предстоит с ним договариваться, если он выживет. Удовлетворить, так сказать, справедливые требования и риски.

— Еще не один прошедший суд камня не выжил. Так что договариваться будет не с кем.

— Да! Это так.

Нет, блин. Я вполне согласен просто разойтись краями!

Но, как я понял, всё то, что здесь разыграли эти двое друг перед другом, не стесняясь меня, было спектаклем. Чего стесняться будущий труп? Судья просто использовал меня против дворян.

— Председательствовать на суде будет воевода Сибирской губернии, боярин Колычев Елисей Петрович, — добавил судья.

— Он же в Омске воеводит? — нахмурилась графиня.

— Приехал к брату погостить… и так удачно.

— Благодарю, Аристарх Савельевич, за уделённое мне время, — Анастасия Никитична встала, слегка склонила голову и вышла.

Аристарх Савельевич какое — то время смотрел ей вслед, поглаживая свою короткую седую бородку. Потом перевёл взгляд на меня.

— Что же, молодой человек. Ваше решение помогло… не только мне. Дам вам совет, даже два. Откройтесь Камню! И если вдруг выживете… попроситесь, в виде компенсации, в воинство Елисея Петровича. Иначе тут вас со света сживут, даже если вы компенсацию не потребуете.

Вот так закончился мой четвёртый день в этом мире. Я походил по клетке, да и лёг спать. Кто его знает, когда ещё придётся. А присказка, что выспишься после смерти, как я уже успел понять, работает далеко не всегда.

* * *

— Встать! Суд идёт!

Сегодня заседание проходило в другом зале. Огромном, с высокими сводчатыми потолками. Куча народа собралась посмотреть на редкое зрелище.

Секретарь всё утро рассказывал мне, что делать, как ходить, где стоять и что говорить. Я молча кивал и потирал запястья. Вчера, после моего официального требования Суда Камня, с меня сняли цепи, и спал я без тяжеленных колодок.

По дороге в камеру на первом этаже мы проходили мимо окна. Небольшое, как и все окна в этом здании. Но мне бы хватило. Я тогда мимолётно оценил дистанцию и возможность рывка. Так что если подумать…

— Даже не думай, — бросил мне конвоир, перехватив мой взгляд. — Стекло бронированное.

В общем, я сижу на деревянной скамейке. Рядом, на другой скамье, расположился барон Коновалов Станислав Андреевич. Хмурый, бледный и потный. Вся его небрежная аристократическая ухмылка сползла с лица ещё вчера.

Мы оба встали. Как я успел заметить, тело мне досталось могучее — широкие плечи, тяжёлые кулаки. Но барон Коновалов был мне под стать, настоящий шкаф в дорогом костюме.

Все в зале стояли, ожидая. Минуту, две, пять. Наконец в коридоре раздались гулкие шаги, и в зал вошёл явно уставший человек. Выглядел он так, будто три дня беспробудно бухал, а потом за пару часов усилием воли привёл себя в порядок. Мешков под глазами не было, но левое веко слегка подёргивалось. Цвет кожи казался сероватым, но… она источала свет. Блёклый, тяжёлый, пульсирующий свет, от которого воздух вокруг него казался плотным.

Он шёл излишне чёткой походкой, будто контролировал каждый свой шаг, чтобы не покачнуться. Махнул рукой — «садитесь», прошёл к судейскому столу, тяжело опустился в кресло и прикрыл глаза ладонью.

Секретарь тут же суетливо подложил ему папку с делом. Воевода Сибирской губернии, боярин Елисей Петрович Колычев, поморщился и брезгливо отодвинул её пальцем.

— Объясни суть, — глухо велел он.

Секретарь наклонился и быстро зашептал что — то в ухо боярина.

— Суд Камня? — Елисей Петрович убрал руку от лица, будто удивившись. Всё его похмельное состояние мгновенно улетучилось, и он сфокусировал на мне тяжёлый, пронизывающий взгляд.

— Всё готово, Ваше сиятельство, — отчеканил секретарь.

Елисей Петрович болезненно прищурился.

— До испытуемых доведён порядок ритуала! Артефакт ожидает в соседней комнате, — продолжал докладывать секретарь.

— Заноси, — коротко кивнул воевода.

В зал торжественно внесли дубовый стол. На него водрузили прозрачный стеклянный таз, похожий на плоский аквариум, до половины наполненный чистой водой. Рядом положили бархатный мешочек.

— Испытуемые! — громко объявил секретарь.

Мы с бароном встали и подошли к столу. Секретарь преданно посмотрел на Елисея Петровича. Тот с тяжёлым вздохом поднялся и подошёл к нам.

— Вам объяснили, что делать, — ровным, гудящим голосом произнёс воевода. Он развязал мешочек и достал тёмно — синюю, мерцающую изнутри жемчужину. — Кто из вас не засунет руки в воду — будет убит охраной на месте.

Суть ритуала, которую мне вдалбливали всё утро, была предельно простой и жестокой. Боярин кидает жемчужину в воду. Мы оба опускаем туда руки. Жемчужина растворяется, превращая воду в жидкую силу истины. Кто первый не выдержит боли и вытащит руки — тот виновен.

Но я — инициатор. Я должен пройти полный круг. Камень просканирует всю мою жизнь. Если моя вина или скрытые преступления подтвердятся, мои руки почернеют. И сам артефакт выжжет мне мозг. После чего мне разобьют череп и достанут оттуда новую синюю жемчужину. Беззатратное производство. Если же я невиновен — вода должна полностью испариться, завершив ритуал.

Был и ещё один нюанс. В виде поощрения. Тот уродливый шрам — клякса на тыльной стороне моей ладони — это Метка Крови. Показатель магического таланта. У меня тройка по двенадцатибалльной системе. То есть таланта у меня практически нет. Всё, что меньше шести — мусор. Но Суд Камня, если выживешь, может прочистить каналы и накинуть пару баллов. Три плюс два, итого пять, всё тот же мусор.

Елисей Петрович вытянул кулак с жемчужиной над тазом. Мы с Коноваловым синхронно вытянули руки над водой. Опустить их нужно было до того, как жемчужина растворится — на это давалось три секунды.

Жемчужина упала. Бульк!

Она мгновенно начала таять, окрашивая воду в синеву. Я нырнул руками следом.

В ту же секунду ледяная вода превратилась в кипяток. Боль ошпарила ладони, пробила кожу, впиталась в кровь и понеслась по венам к сердцу. Мышцы взвыли, требуя немедленно выдернуть руки, но я застыл, как статуя. Кожа начала каменеть, мышцы покрылись жёстким налётом, намертво блокируя суставы. Артефакт захватил моё тело, образуя единый каменный контур.

Мир моргнул. Зал суда исчез.

Я лежу на мокром асфальте. Темно. Прямо в лицо бьёт слепящий свет фар. Я не чувствую тела… слышу только звуки.

— Ты сбил его! — истерично верещит женский голос.

— Он сам прыгнул под машину! — пьяно и зло отвечает мужской.

— На тротуаре?! Он ещё жив! Нужно его в больницу!

Мир моргнул.

Я в тесном коридоре. Время замедляется. Стекло моего тактического лицевого щитка идёт мелкими трещинами. Пуля пробивает его. Меня откидывает назад, и я последним, усилием отвожу палец от спускового крючка. Главное — не зацепить малую

Мир моргнул.

Сырая земля летит в лицо. Васька дёргается от попадания и мешком оседает на дно окопа. А лейтенант уже поднимает взвод в атаку. У линии горизонта грохочет артиллерия. И мы поднимаемся сжав кулаки и зубы.

— Су — у—уки! — хрипло ору я, перехватываю ППШ и вываливаюсь из окопа.

— Ур — р—ра! — вторят мне десятки глоток. Я делаю пять шагов… Горячие иглы пронзают грудь, распускаясь на гимнастёрке красными гвоздиками…

Мир моргнул.

Я бегу. Голый. Покрытый синей краской. С тяжёлым топором в руках, прямо на оторопевших, трусливо пятящихся легионеров в сверкающих доспехах. Мы бежим и орём срамную боевую песнь. Короткая стрела впивается в плечо, но это только добавляет первобытной ярости. Кровь кипит…

— А…а…а…а — ору я и наношу удар топором, сверху вниз, разбивая шит в клочья и ловя грудью удар мечом.

Мир моргнул.

Огромная махина. Что — то деревянное, пропитанное смолой и солью. Нос галеры завис надо мной, заслоняя солнце. С гулким треском галера устремляется вниз, вонзая щепки в моё тело…

— Да что это такое?! Что ни жизнь, то смерть! — ору я в грозовое, чёрное небо. Жизнь яркими пятнами покидает тело.

— Так и есть. Рождённый должен умереть, — отвечает небо безразличным раскатом грома.

Я резко открыл глаза. Судорожный вдох разорвал лёгкие.

Реальность вернулась. Коновалов баюкал покрытые жуткими волдырями руки, сидя на полу метрах в трёх от стола. Не выдержал.

А я? Я всё ещё стоял, погрузив окаменевшие руки в таз. Жемчужина полностью растворилась, вода стала кристально прозрачной. Мои руки… они не почернели. Но вода плескалась в тазу, не думая исчезать.

— И? — хрипло задал я вопрос в повисшую тишину.

— Хм, — многозначительно произнёс Елисей Петрович, глядя на таз.

— М — м—м… — нервно замычал секретарь.

— М — да, — подошёл к нам Аристарх Савельевич. — Ну, руки у Игната не потемнели. Невиновен.

— Но и вода не испарилась! Ритуал не завершён! — затряс головой секретарь. — Артефакт не может принять решение!

— Заткнулся, — беззлобно, но веско бросил Елисей Петрович.

Его правая рука мгновенно раскалилась добела. Воздух вокруг неё задрожал от жара. Воевода просто поднёс ладонь к тазу. Вода мгновенно вскипела и с громким шипением испарилась за секунду, обдав моё лицо облаком пара. От резкого перепада температур мои руки покраснели, каменная корка треснула и осыпалась пылью. Суставы снова обрели подвижность.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворённо кивнул мне Аристарх Савельевич. — Ритуал закрыт. Добро пожаловать в новую жизнь, Игнат! У тебя есть право потребовать законную компенсацию у Империи. И, разумеется, у барона Коновалова.

Да, вопрос о компенсации. Секретарь, конечно, с утра прожужжал мне все уши. Усиленно советовал, что ежели чего, то оно конечно так, а вообще нужно быть скромным. Пожелать здоровья Императору, поклониться семейству баронскому и взять копеечку, чтобы, не дай бог, чего лишнего не вышло.

Вчера в камере я даже не думал о совете судьи. Слишком много переменных. Но сегодня, сейчас, заново пройдя по своим жизням… или, скорее, смертям, я всё понял. Война. Один сплошной бой и кровь. Да, рождённый всё равно умрёт. Да, я устал от войн. Но судья был прав: если я хочу получить шанс на спокойную жизнь в этом мире, мне нужна надёжная крыша. А лучшая крыша здесь — это армия. Хочешь мира — держи в руках щит.

— Хочу поступить в армейское подразделение под командованием Сибирского воеводы, боярина Колычева Елисея Петровича, — твёрдо сказал я, глядя в глаза Аристарху Савельевичу.

— О как, — Елисей Петрович удивлённо покачал головой. — Неожиданно.

Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на графиню Голованову, которая сидела в первом ряду зрительного зала.

— Неожиданно. И даже не знаю, как это провернуть с простолюдином.

Воевода заозирался, ища секретаря.

— Как уладите все бумажные формальности — отведёшь его в казармы воеводства.

Секретарь торопливо закивал.

— Так, Игнат, продолжай. Чем ещё удивишь? — хмыкнул Елисей Петрович, скрестив руки на груди. — Что с барона возьмёшь за клевету и Суд?

А вот тут удивлять было, казалось бы, нечем. Единственное, что я мог потребовать — деньги. Но деньги — что навоз: сегодня пусто, завтра воз. Тратить на это своё желание в мире власти— глупо. Но что тогда?

Я посмотрел на судью Аристарха Савельевича. Он меня вчера здорово использовал. Может, дать ему ещё немного рычагов власти? Нет, обойдётся. А вот сделать ход конём…

— А с барона Коновалова, — начал я задумчиво, — учитывая разницу в нашем финансовом и социальном положении, и то, что…

— Наглость — частая причина потери головы, — жёстко осадил меня Елисей Петрович, но в его глазах блеснул интерес. — Но и без наглости грустно жить. Включай башку, парень… пока она у тебя есть.

Я выдержал паузу. Зал замер.

— Я думаю, что все мои претензии и образовавшиеся долги рода Коноваловых передо мной, я передаю графине Головановой. Анастасии Никитичне.

Тишина накрыла зал. Даже мухи не летали.

Судья Аристарх Савельевич замер с приоткрытым ртом. Елисей Петрович крякнул и на мгновение завис, явно решая, смеяться ему в голос или ругаться матом.

— Насыщенная у тебя будет жизнь, Игнат… — наконец выдохнул воевода. — Недолгая, но очень яркая. Знаю я, куда тебя дену от греха подальше. В Чёрную дружину.

Елисей Петрович тяжело вздохнул и посмотрел в зал.

— Анастасия Никитична, а вашего протеже… барона… в виде наказания и сохранения лица, я возьму туда же. Если вы не против?

Я оглянулся на графиню. Взгляд, которым она меня наградила, мог бы убить тринадцатью разными способами, с максимальными увечьями и растянутыми во времени страданиями. Её свечение пульсировало.

— Как Вашему сиятельству будет угодно, — сухо кивнула она, переведя взгляд на воеводу. — Уму набираться можно в любом возрасте. Пока жив.

Графиня резко развернулась и молча вышла из зала. За ней потянулись и остальные зрители.

— Умирать ты будешь долго, Игнат, — весело хмыкнул судья. — Ума и фантазии у Анастасии Никитичны на всю губернию хватит.