Ари стояла у останков Аврелии с болтером в руках. Светящийся раскалённым металлом ствол всё ещё был направлен на изуродованное тело мерзкого мутантского отродья. После слов Ферра она медленно повернулась к проходу. Несколько Сестёр тоже посмотрели туда, и я увидел то, что меня встревожило намного больше, чем изготовленный к бою болтер в трёх метрах от меня. Сестра Ари напряглась так, что это было заметно даже под керамитом силового доспеха. Двое гвардейцев Вейна у прохода перестали поднимать носилки с раненым, застыв на месте. Даже Марта замерла рядом со мной, забыв о повязке и кровотечении.

А из прохода шёл свет. Но он не был тёплым или золотым, как на церковных витражах. Это было холодное белое сияние, набиравшее силу с каждой секундой. Оно резало глаза после полумрака залитого кровью зала. В этом свете стали видны кровь на ступенях, уже начавшие темнеть рваные тела демонеток, раскиданные по полу, убитые Сёстры в своих белых доспехах, мой разорванный халат, руки Марты, прижатые к моей груди, и белое, как мел, лицо Тимона.

Потом в проходе появилась она, и я узнал её сразу. Это была она — наша покровительница — Святая Вероника Алой Купели. Она была меньше, чем её статуи. Тоньше. Но гораздо страшнее. Статуи изображали величественную воительницу в расцвете сил. Передо мной стояла женщина, которую столетия держали на границе между жизнью и смертью, и эта граница оставила на ней свой неизгладимый след.

На ней висела старая ритуальная ткань, когда-то белая, теперь пожелтевшая от времени. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на кости. Под ней синели жилы, разветвляясь, как корни мёртвого дерева. На губах я заметил свежую, алую кровь, и не мог понять, её это кровь или чья-то ещё.

Она шла босиком по роккриту, и ступни оставляли на камне мокрые следы. Несколько уцелевших певчих сервиторов за решёткой зажужжали, вокс-модули попытались взять ноту приветственного гимна и сразу сорвались в хрип, в скрежет повреждённых механизмов. Один сервочереп ударился о стену, словно потеряв ориентацию, завис, медленно развернулся к святой и опустил линзу в поклоне. Ферр молчал, но это молчание было красноречивее любых слов.

Сестра Ари опустилась на одно колено, склонив голову. Мириам с секундным опозданием сделала то же самое. Я заметил, что она перехватила свой керамитовый десантный нож поудобнее. Умная женщина. После сегодняшнего дня я бы тоже не стал верить никому на слово.

Марта и так стояла на коленях. Она посмотрела на святую долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на пациента при первичном осмотре, потом перевела взгляд на меня и только сильнее прижала ткань к моей груди.

— Простите, Святая, — сказала она хрипло, и голос у неё был усталый, измотанный до предела. — У меня тут пациент умирает прямо под руками. Аквилу сотворю после, когда будет время.

Вероника повернула голову к ней. Движение это было нечеловечески плавным, как у сервитора. Голос у Вероники оказался тихим и сухим.

— Держи его, госпитальер. Не отпускай.

Марта сглотнула. Я отчётливо увидел это движение.

— Держу. Но он уходит от меня… от нас. Я чувствую, как он уходит, и не могу ничего сделать.

— Я знаю…

— Если знаете, тогда скажите, чем помочь. У него сердце сейчас разорвётся на куски, дыхание срывается каждые несколько секунд, Пентакост сокращает сосуды. Мне нужен конкретный способ, а не чудо в золотой рамке.

— Не мешай мне, мирянка…

Марта побелела лицом, но не отпустила меня. Её пальцы только сильнее вцепились в ткань на моей груди.

— Это мой пациент. Я за него отвечаю.

— Сегодня я тоже отвечаю за него. Мы разделим с тобой эту ответственность.

Я хотел возразить, сказать что-нибудь язвительное про то, что меня никто не спрашивал, но язык не работал, а Ливий лежал где-то за моей спиной мёртвый и холодный, и уже не мог возмутиться из-за нарушения регламента передачи пациентов.

Вероника подошла ближе, и я почувствовал холод, исходящий от неё, как от открытой морозильной камеры. Она опустилась рядом со мной на колени, и ритуальный саван, служивший ей вместо одежды коснулся пола, впитывая кровь и грязь.

Вблизи она выглядела… Ещё хуже, чем издалека. Совсем плохо.

Под ритуальной тканью проступали рёбра, каждое можно было пересчитать. На ключицах алели старые, побелевшие шрамы от креплений саркофага, вдавленные в кожу за годы неподвижности. На запястьях темнели круги, натёртые до мозолей и зарубцевавшиеся много раз. Крепления годами тёрли кожу при каждом микродвижении и оставили рубцы. От неё веяло лютым холодом и тем горьким священным маслом, которым техножрецы мажут механизмы, когда перестают верить, что молитва поможет духу машины справится с поломкой.

Вероника положила ладонь мне на щёку. Пальцы были ледяными, как у покойника. Я почувствовал их через жар лихорадки, кровь и пот, заливавшие лицо, и гул в голове. Очень отчётливо почувствовал. Холод проник под кожу и пошёл глубже, к костям.

— Матвей Кром, — сказала она, и в её голосе было что-то похожее на узнавание.

— На посту, Сестра Вероника, — выдавил я. — Куда я денусь с боевой баржи Адептус Астартес?

Марта резко посмотрела на меня, и в её взгляде было обещание долгой и болезненной выволочки.

— Молчать, Кром. Не трать силы на болтовню.

— Приказ… старшей по званию?

— Приказ той, кто будет по кусками сшивать твою дурную морду, — она посмотрела на Вернику и поспешила оправдаться, — Извините его, когда подмастерьем был наши позиции несколько недель ровнял киллканнон. Его тогда тяжело контузило… Несколько раз. С тех пор болтает всякое…

Вероника едва заметно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, человеческой, без привычной отчуждённой красоты, которую рисовали на фресках и отливали в бронзе.

— Хорошая у тебя госпитальер, санитар.

— Хорошая, но злая и вредная, — пожаловался я, когда дыхание вернулось.

— Потому и хорошая. Добрые в таких местах долго не живут.

Тимон всхлипнул уже открыто, не пытаясь скрыть. Я слышал, как он шмыгает носом, и почему-то это разозлило меня больше, чем собственная боль. Вероника перевела взгляд на него.

— Подмастерье.

— Я… я ничего не сделал, Святая Вероника. Держу повязку, как велели.

— Держи крепче. Если отпустишь, он уйдёт туда, откуда не возвращаются.

Тимон прижал ткань к моей груди с такой силой, что я зашипел от боли.

— Ай… Больно же, салага. Полегче…

Вероника склонилась надо мной. Её лицо оказалось совсем близко, и я видел каждую морщинку у глаз, каждую трещинку на пересохших губах.

— Ты просил смерти для меня, санитар? Там, у ларца?

Я вспомнил её просьбу, переданную через серебряный ларец. И свою злость на неё, на её милосердие, на её готовность принять чужую боль. И собственный страх перед добром, связанным клятвой и обречённым страдать за других.

— Просил, — сказал я. — Просил, чтобы тебя отпустили.

— А теперь примешь жизнь от моих рук?

Она спросила слишком прямо, без обиняков и красивых слов. Я не стал спорить. Сил на споры не осталось.

— Если дашь — приму…

Из саркофага в Зале донёсся второй звук. Уже не колокол. Скорее тяжёлый вдох старого механизма, который слишком долго работал на износ. В проходе за святой дрогнули подвесные цепи, зазвенев друг о друга. На полу у порога проступил иней, тонкий, белёсый, расползаясь узорами по камню.

Ферр наконец заговорил, и его голос звучал напряжённо, насколько это возможно для техножреца:

— Фиксирую: нагрузка саркофага превышает безопасные показатели на сорок семь процентов и продолжает расти. Температура в Зале Предстояния падает. Биосигнал Святой Вероники нестабилен, наблюдаются критические колебания. Вмешательство в текущий процесс не рекомендовано. Это может привести к полной остановке систем жизнеподдержания саркофага.

Ари подняла голову, всё ещё стоя на одном колене.

— Ферр… Заткнись.

— Предупреждение необходимо занести в протокол. Я обязан зафиксировать все риски.

— Это приказ.

— Принято к исполнению.

Марта посмотрела на Веронику долгим, тяжёлым взглядом, и я видел, как она бледнеет, как до неё доходит то, чего я ещё не понял.

— Вы не лечите его, — сказала она медленно, будто проверяя каждое слово на вкус. — Вы снимаете с него перегрузку и забираете Пентакост-каскад в себя. В своё тело.

— Да…

— И это убьёт вас. Ваше тело не выдержит такой нагрузки. Ничьё не выдержит.

— Я уже давно отдала больше, чем у меня было. Это просто последний платёж по старому долгу.

— Красиво сказано, Святая, но я спрашивала как госпитальер, а не как богослов. Ответье прямо — это убьёт вас?

Вероника посмотрела на неё спокойно, без страха, без сожаления.

— Да, госпитальер. Это убьёт меня. Ты права.

Марта стиснула зубы так, что на скулах выступили желваки.

— Тогда я против. Официально против. У меня сейчас два живых пациента, вы и он, и я не хочу менять одного на другого без драки. Это не медицина, а торговля.

— Ты записала свой протест?

— Бумаги под рукой нет, всё в крови, рассчитываю на досточтимого Ферр Вольта.

— Достаточно. Протест принят, рассмотрен и отклонён.

Я хотел сказать Марте, что она хорошая баба, но в таком виде это могло прозвучать как предсмертное признание, а я не любил плодить лишнюю документацию. Поэтому просто попытался поднять руку. Не вышло.

Вероника наклонилась ко мне.

— Ничего не бойся, Кром. Я с тобой.

— Поздно, Святая. Я всю жизнь боялся начальства, проверки белья и пустой спиртовой полки. Сейчас уже привычка.

— Тогда просто потерпи…

После этих слов она склонилась ниже, укрыв нас от посторонних взглядов каскадом серебряных волос и поцеловала меня в губы.

Было больно и холодно. Морозная волна прокатилась от губ глубже в грудь, будто кто-то большой и сильный засунул руку и, минуя ребра, взял сердце в ладонь. Сердце тяжело бухнуло, ударило снова, сорвалось, ударило ещё раз и вдруг попало в ритм. Один удар. Второй. Третий. Неровно, больно, но уже не вразнос. Жар потянуло из груди к ней.

Я чувствовал это каждой костью. Вероника вытягивала из меня Пентакост, сломанный ритм, чёрные точки перед глазами, дрожь в мышцах, всю грязную дрянь из глубокой раны. Медленно и мучительно. Капля за каплей. С мясом. Без малейшей милости к пациенту.

Я хотел закричать, но этот поцелуй всё длился. Тогда меня выгнуло дугой. Хватка Вероники оказалась неожиданно крепкой. Марта помогала ей изо всех сил, удерживая меня за плечи. Тимон прижал ткань к груди. Кто-то рядом начал читать молитву и сбился на середине. Ари сказала всего одно слово, тихо и жёстко:

— Стоять.

А Вероника всё не отстранялась от меня. Я почувствовал, как её пальцы на щеке начали теплеть. Сначала я решил, что это хороший знак. Потом скорее почувствовал, чем увидел, как у неё из носа пошла кровь. Тонкая струйка попала мне на губы и смешалась с моей. Кожа её стала сереть на глазах. Под глазами проступили тени. Ритуальная ткань на плечах намокла, будто саркофаг всё ещё тянул из неё жизнь через невидимые трубки.

Я захотел оттолкнуть её. Рука дёрнулась на палец и снова легла на роккрит.

— Хватит, — взмолился я. — Довольно…

Вероника услышала и отстранилась, а я смог вдохнуть.

Воздух вошёл в грудь через боль и с таким скрипом, будто меня заново выдали со склада после плохого ремонта. Но вошёл. Сердце билось неровно, однако уже не пыталось выломать ребра изнутри. Перед глазами ещё плавала муть, но я снова увидел одно лицо Марты вместо двух. Это было неприятно. Одна Марта страшнее двух, потому что бьёт в нос точнее.

— Пульс, — сказала она и сразу сама прижала пальцы к моей шее. — Есть. Рваный, но есть. Дыхание есть. Матвей, слышишь меня?

— К своему глубокому сожалению…

— Значит, живой.

— Не могу знать, старший госпитальер…

— Заткнись. Он живой! Тимон, ткань не убирай.

Ферр выдержал паузу.

— Фиксирую: Биоритм мирянина Крома стабилизируется.

Вероника сидела рядом на коленях. Ари первой поняла, что происходит. Она успела шагнуть к Святой, но Вероника подняла руку.

— Не надо.

Голос у неё стал совсем слабым. Марта отпустила мою шею и потянулась к ней.

— Ложитесь. Сейчас. Я посмотрю.

— Поздно, госпитальер.

— Позвольте это мне решать…

Вероника посмотрела на проход в Зал Саркофага. Там старый механизм уже молчал. Свет в проходе тускнел. Иней на полу быстро чернел, снова проступили кровь и копоть.

Святая Вероника Алой Купели опустила ладонь на край моей молитвенной пластинки.

— Живи, санитар. Работы у тебя ещё много.

Потом она выдохнула и обмякла. Марта успела подхватить Веронику под плечи. Ари встала рядом на колено. Мариам сняла перчатку и коснулась пальцами пола у её ног.

Вероника больше не вдохнула. Марта держала Веронику за плечи и несколько секунд молчала. А старший госпитальер молчала всего в двух случаях: когда пациент уже не слышал, или когда она боялась сказать вслух, что больше ничего не может сделать.

Она прижала пальцы к шее Святой. Потом к груди под ритуальной тканью. Потом снова к шее, будто пыталась нащупать пульс через силу.

— Дыши, — сказала она тихо. — Давай. Ты только что моего пациента вытащила. Не вздумай теперь делать вид, что сама для себя ничего не можешь сделать.

Но Вероника, конечно, не ответила. Сестра Ари вложила болтерный пистоллет в кобуру и встала на оба колена, сложив руки в молитвенном жесте. Мариам сняла шлем. За ней одна за другой опускались остальные Сёстры Битвы, гвардейцы Вейна, те из санитаров, кто ещё держался на ногах. В этот момент стало видно, как удручающе мало осталось из тех, кто остался в живых после прорыва Вапрпа.

И только Ферр Вольт остался стоять прямо, но потом медленно и почтительно склонил голову.

— Фиксирую: биосигнал субъекта «Святая Вероника» отсутствует, — сказал он. — Подтверждаю окончательную остановку сердца…

— Захлопни пасть! — сказала Марта.

Ферр замолчал. Но мне не было до этого дела, я лежал на роккрите и смотрел на Веронику. Очень хотелось сказать какую-нибудь гадость, чтобы всё стало как обычно. Про акты, койки, очередь покойников, грязный пол. Но ничего не получилось. В горле стоял ком. Я злился так, что сжал зубы и снова закашлялся.

Тимон шепнул рядом:

— Матвей… она же спасла тебя.

— Вижу, — сказал я. — Не слепой.

— А сама…

— И это вижу, салага.

Больше он ничего не спрашивал. Сестра Ари поднялась первой. Она подошла к Веронике, встала рядом с Мартой и посмотрела на Святую так, будто сейчас ей нужно было принять приказ, который никто не хотел отдавать.

— Госпитальер, — сказала она. — Подтверди при свидетелях.

Марта вскинула голову.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Святая Верника умерла на моих руках, а тебе требуется медицинская констатация?

— Медицинская. Потом будет моя.

Марта посмотрела на неё зло, но кивнула. Двумя пальцами снова проверила шею Вероники, хотя уже всё знала.

— Дыхания нет. Пульса нет. Сердце не бьётся. Святая Вероника Алой Купели мертва. Она отдала свою жизнь всю до капли.

После этих слов Ари склонила голову. По щекам Сестры Мариам покатились крупные слёзы, при том, что лицо её оставалось бесстрастным. Кто-то из гвардейцев Вейна сложил пальцы аквилой так неловко, будто делал это впервые за много лет. Сестра Ари закрыла глаза на один вдох, а потом повернулась к разгромленному залу.

— Слушайте все, кто жив и потом не говорите, что не слышали, — сказала Ари. — Святая Вероника Алой Купели завершила земное служение. Она отдала последнюю милость живому слуге Бога-Императора и приняла в себя смертельную отраву.

Повисла гробовая тишина. Никто из присутствующих не шевельнулся.

— Саркофаг больше не поддерживает жизнь в Живой Святой, — продолжила Ари. — С этого часа саркофаг хранит мощи Святой Вероники Алой Купели. Кто скажет иначе — солжёт перед Императором, Ордо Еретикус и всеми мёртвыми в этом зале. Мы потеряли Её.