Я выныривал из забытья и выхватывал реальность кусками, как тонущий хватает ртом воздух. В одном куске Марта орала на кого-то, чтобы держали лампу ниже и не светили в глаза, потому что пациент ещё живой, хоть и не подаёт вида. В другом Ферр спорил с ней про доступ к телу свидетеля для снятия биометрии, и Марта обещала оторвать ему второй голосовой модуль, хотя я даже не знал, есть ли у него первый. В третьем Тимон сидел рядом и тихо читал вслух имена на бирках покойников, которых он сам готовил к отправке в морг, потому что, наверное, боялся, что если замолчит, я уйду вслед за ними.

А через два дня я понял, что выжил. Понял по запаху. Запах госпиталя ни с чем не спутаешь — смесь дезраствора и медикаментов. Этот запах означал, что я ещё могу его чувствовать.

Я открыл глаза и увидел низкий серый потолок и большое пятно жирной копоти над прометиевой лампой, гудевшей, как старый когитатор. Справа, вполоборота ко мне, стояла Марта. В одной руке она держала эмалированную чашку с чем-то тёплым, в другой — ложку. Судя по её лицу, она уже успела мысленно похоронить пациента, выписать все бумаги, а пациент вдруг вылез обратно и испортил ей всю документацию.

— Проснулся? — спросила она без тени радости. — Очень жаль. Теперь возись ещё и с тобой, корми тебя, пои тебя. А я надеялась сэкономить паёк.

— Придётся, — посочувствовал я ей неискренне, голос был чужой, хриплый. — Где я?

— В малой палате при нижнем госпитале. В большой воняет, орут и умирают с большим энтузиазмом. Тут почти не орут. Так что, считай, что повезло.

— Что с Аврелией? — это был второй вопрос в моём списке. Главный вопрос.

— В трёх разных мешках. Отдельно от остальных. Под круглосуточной охраной Сестёр Битвы. Если она вдруг решит воскреснуть, то собраться обратно в функционирующий цельный организм ей будет крайне проблематично. Я лично проследила за упаковкой.

Я попытался пошевелиться. Ничего хорошего из этого не вышло. Грудь перетягивала жёсткая, как кора дерева, повязка. Левую ногу держала металлическая скоба от бедра до голени, прикрученная ремнями так, что нога казалась чугунной. Правую руку зафиксировали от локтя до запястья. На ней слушались только пальцы, и то плохо.

— А… Вероника? — этот вопрос дался тяжелее.

Он застрял в горле, мне пришлось его буквально вытолкнуть. Марта перестала мешать ложкой в чашке. Она замерла на секунду, глядя в мутную жидкость.

— Сестра Ари у саркофага поставила караул в полной выкладке. Как ты понимаешь, совсем не почётный. Ферр ведёт запись всех показателей круглосуточно. Сёстры молятся. Идиотов и фанатиков с истериками к ней не пускают. Тело в саркофаге. Он снова запечатан. Больше мне ничего не известно.

— Раненых крепость принимает?

— Всех принимает. И живых, и мёртвых. Конвейер не останавливается. Крепость на карантине, госпиталь забит под завязку, Ордо Еретикус в пути. Так что… Всех впускают, но никого не выпускают.

— Завтрак был? — задал я самый животрепещущий вопрос.

— Был. Тебе не достался. Ты был в списке «вероятно, не доживёт».

— Вот сейчас обидно было…

Тимон, сидевший на стуле в углу, подался ближе. Лицо у него осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Раненую руку он держал в перевязи, примотанной к груди

— Матвей, ты меня слышишь нормально? Голова не кружится?

— Слышу, подмастерье…

Он осторожно улыбнулся, но сцену трогательного воссоединения прервал вошедший в палату Ферр Вольт. Естественно, что тихо прошмыгнуть у него не вышло. Техножрецы вообще плохо умеют тихо ходить, на них навешано аугументированного железа больше, чем на складской подъёмник. Его механические стопы щёлкнули по каменному полу, сервочереп, зависший за его плечом, пискнул, сканируя моё состояние. Марта так посмотрела на него, что тот пискнул ещё раз, но уже тише, как будто испуганно, и поспешил спрятался за капюшон своего хозяина.

— Только короче, достопочтенный магос, — предупредила она техножреца. — Он в сознании, но если вздумаете читать ему полный протокол, я вас прогоню.

— Главный свидетель Матвей Кром находится в сознании, — лязгнул Ферр вокабулятором, игнорируя угрозу. — Требуется провести первичный опрос для последующего отчёта Ордо Еретикус.

— Требуется каша, вода и чтобы он не сдох, — отрезала Марта.

— Опрос назначен по прямому указанию от Ордо Еретикус. Промедление недопустимо.

Марта промолчал, но поставила чашку на прикроватный столик так резко, что ложка подпрыгнула и звякнула.

Ферр повернул красные линзы, они с едва слышимым щелчком сфокусировались на мне.

— Госпитальер Кальн разрешила задать три вопроса…

— Я слушаю, магос, — прохрипел я.

Ферр выдержал паузу, и заговорил.

— Вопрос первый. Ты видел, как Аврелия де ля Восс провела ритуальное убийство гвардейца Гарта Крега?

— Видел, — сказал я.

Картина стояла перед глазами, будто прошла секунда.

— Вопрос второй. Ты видел явление сущности Слаанеш через варп-разрыв и последующее физическое превращение Аврелии де ля Восс?

— Видел. И чувствовал.

— Вопрос третий. Ты подтверждаешь, что святая Вероника Алой Купели добровольно вышла из саркофага, сняла с тебя последствия Пентакост-каскада, приняв его на себя, и умерла после этого?

Я закрыл глаза. Последний вопрос был как удар под дых. Сказать это вслух означало признать, что всё было по-настояшему. Что она умерла, чтобы я, простой санитар, остался жить.

— Подтверждаю.

Марта тихо сказала:

— Всё. Опрос закончен.

Ферр повернул сервочереп к себе, нажал на боковую клавишу на его корпусе и продиктовал сухо, без молитвенного дрожания в голосе, которое так любят церковники:

— Свидетель Матвей Кром подтвердил три ключевых факта. Запись сохранена и зашифрована. Медицинское состояние свидетеля не позволяет продолжить опрос.

— Результат подтверждён и заархивирован.

Ферр повернулся к выходу, но остановился у самой двери.

— Госпитальер Кальн. Сестра Ари требует сведения о способности свидетеля Крома дать публичное свидетельство перед командованием.

— Сегодня? Нет. Он и в туалет сам не сходит.

— Завтра?

— Завтра он будет счастлив, если сам попадёт ложкой в рот, а не мне в ухо…

— Через три дня?

Марта посмотрела на меня.

— Через три дня он скажет десять фраз.

— Я вообще-то тут, — сказал я, чтобы напомнить о своём существовании.

— Я вижу. Поэтому и говорю громко, чтобы ты тоже слышал.

— Фиксирую: через три дня. Десять фраз. Сидя.

— И без толпы, — добавила Марта. — Только те, кто должен там быть. Две Сестры, ты, Ари, я и Тимон.

— Подмастерье Тимон не требуется в списке обязательных участников.

Тимон вскинулся, его лицо стало упрямым.

— Я нужен. Я был рядом. Я всё видел.

Ферр повернул к нему свои линзы, оценивая.

— Формулировка принята к уточнению.

— Он был рядом, — хрипло прокаркал я. — Он такой же свидетель.

Марта кивнула.

— Я сказала, и он останется. А теперь — все вон. У моего пациента обед по расписанию.

Ферр помолчал, его окуляры мигнули, обрабатывая нелогичное, но справедливое заявление.

— Принято. Подмастерье Тимон включён в протокол как свидетель.

Тимон, сидевший ссутулившись, приосанился.

Три дня спустя мне разрешили сидеть.

Это было совсем не просто. Марта сначала попыталась поднять изголовье койки сама, выругалась на заклинивший механизм, опустила его обратно с грохотом и велела двум санитарам держать меня за плечи, предупредив, что если уронят, она их лично скормит оркам. Ферру, который уже тянул к моей груди диагностический щуп, велела убрать свои железки, пока она не сломала щуп и техножреца к нему в придачу.

Меня приподняли и посадили боком, оперев спиной о стену и подложив подушку. Рука Марты легла мне на плечо, тяжёлая, как якорь.

В груди сразу потянуло свежие швы, в боку кольнуло так, будто кто-то воткнул шило, а левая нога под скобой отозвалась тупой, ноющей болью. Меня качнуло вперёд, и мир на мгновение поплыл. Марта тут же сунула мне под нос чашку.

— Пей.

— Там что? Отрава, чтоб я заткнулся?

— Вода. Если продолжишь умничать, добавлю мышьяку. Пей, говорю.

Вошла Сестра Ари.

Она была без шлема. Лицо чистое, вымытое, только под глазом остался желтоватый след от удара, который не успел сойти и рассечённая бровь ещё не успела зажить. Броню отмыли плохо. В швах, на стыках пластин, ещё темнела засохшая чёрная слизь. И это было хорошо. Слишком чистые люди после таких заварушек всегда у меня, да и не только у меня, вызывали справедливые подозрения. Потому что выглядели, как дезертиры, отсидевшиеся в тылу, пока остальные воевали.

За Ари стояла Мириам, её лицо было непроницаемым, как камень. За Мириам маячил Ферр. Тимон сначала сел у стены, но Марта ткнула пальцем в табурет рядом с моей койкой.

— Ты не мебель. Сюда. Ты теперь свидетель, а не подставка для капельницы.

Тимон пересел, стараясь не шуметь.

Ари посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Матвей Кром, ты можешь говорить?

— Могу…

— Тогда скажи перед нами, что произошло со Святой Вероникой.

Ари, Мириам, Марта и Тимон уже знали ответ. Но крепости, её стенам, её мёртвым и живым нужны были мои слова. Слова человека, ради которого святая встала из своего саркофага и умерла окончательно. Я стал частью их новой кровавой истории.

Я сделал глубокий вдох. Лёгкие отозвались болью.

— Святая Вероника Алой Купели была жива в саркофаге, — ответил я роняя слова. — Аврелия хотела добраться до неё. Отдать Хаосу то, что сама не смогла получить через старый обряд. Она хотела не просто убить её, а сломать. Чтобы Святая сама попросила принести её в жертву…

Ферр записывал, его сервочереп тихо гудел. Тимон смотрел на меня, не моргая.

— …После боя Вероника вышла из Зала Саркофага. Она была жива. Худая, холодная, шла босиком по грязному полу. Марта держала меня, потому что Пентакост рвал сердце изнутри. Вероника… она забрала это из меня.

Я запнулся. Марта сжала губы в тонкую линию.

— После этого я выжил, — закончил я. — А она умерла. Окончательно. Мне больше нечего добавить.

— Подтверждаю, — сказала Сестра Ари. — Я слышала свидетельство Матвея Крома.

— Подтверждаю, — вторила ей Мириам.

— Подтверждаю с медицинской точки зрения, — добавила Марта. — Токсический каскад был остановлен внешним воздействием, не поддающимся объяснению.

Ферр повернул свои линзы ко мне.

— Свидетельство сохранено и заверено.

Тимон тихо сказал, и все обернулись к нему:

— Я тоже подтверждаю. Я всё видел.

Никто его не перебил. Его слова попали в протокол вместе с нашими показаниями.

После этого Ари вышла в коридор, где собрались Сёстры, остатки гвардейцев Вейна, санитары и те раненые, которые могли стоять на ногах.

Меня туда, конечно, не пустили. Марта сказала, что если я попробую спорить, она привяжет меня к койке так, что даже Инквизиция попросит у неё чертёж этих узлов. Пришлось лежать и слушать через приоткрытую дверь.

Голос Ари долетал плохо, искажённый эхом коридора, но главное я услышал.

— Саркофаг отныне хранит священные мощи Святой Вероники Алой Купели.

Люди за дверью молчали. Тяжёлое, густое молчание.

— Старая цепь обряда остановлена. Навсегда.

Кто-то сдавленно вскрикнул. Мириам рявкнула «тихо».

— Крепость принимает раненых, мёртвых и покаявшихся. До полной проверки Ордо Еретикус никто не выходит. Купель закрыта для тел. Кто назовёт карантин сомнением в святости, пойдёт под арест. Кто потащит покойника к саркофагу, будет остановлен силой.

Марта стояла у моей двери и слушала с каменным лицом.

— Хорошо говорит, — сказал я.

— Да ну?

— Я бы короче сформулировал…

— Ты бы сказал… Но без ругательств не вышло бы.

— Зато это работает. Проверенно на личном опыте.

Тимон сидел рядом и переписывал список погибших в чистый журнал. Бумага лежала у него на колене, перо дрожало в пальцах.

— Матвей, — сказал он, не поднимая головы. — Серафима Гольца писать отдельно от остальных?

— Всех отдельно. Никого кучей. Имя, служба, где нашли, кто подтвердил смерть. Каждому своя строка.

— Даже… Аврелию?

Я помолчал, глядя в серый потолок.

— Аврелию — отдельной строкой. В самом конце. И с пометкой «ересь подтверждённая». Чтобы никто и никогда не перепутал эту падаль с нашими мёртвыми.

Ордо Еретикус прибыл на шестой день.

Впереди шли двое в серых плащах и закрытых шлемах, их руки лежали на рукоятях оружия. За ними — двое в тяжёлой броне, похожие на ходячие сейфы. Последним вошёл писарь с кожаной папкой. Он сразу оглядел палату, присматривая себе место, где можно будет удобно положить лист для моей подписи.

Их старшая, женщина в таком же сером плаще, но без шлема, вошла в малую палату без стука.

Марта встала между ней и моей койкой.

— Только недолго. Он мой пациент, и я за него отвечаю.

Женщина в сером плаще посмотрела на неё холодными, как лёд, глазами.

— Это трогательно, но в данный момент он не пациент, а свидетель Ордо Еретикус…

— Значит, тем более пусть доживёт до второго вопроса, — не отступила Марта.

Сёстры у двери напряглись. Писарь перестал шуршать папкой.

Сестра Ари, стоявшая у двери, пояснила:

— Госпитальер Кальн сохранила жизнь свидетеля. Её слово по его состоянию является верным.

Женщина в сером перевела взгляд на Ари.

— Ваше имя.

— Сестра Ари. Орден…

— Я знаю, какой орден.

Хорошее начало. Когда инквизитор говорит «я знаю», обычно лучше не выяснять, откуда именно.

Она подошла ближе ко мне, игнорируя Марту.

— Матвей Кром…

— Это я, — прохрипел я.

— Ты понимаешь, что остаёшься под надзором Ордо Еретикус до окончания расследования?

— Я уже догадался по количеству людей, которые следят за тем, как я мочусь в утку.

Марта резко закашлялась, пытаясь скрыть смешок. Ари сделала вид, что ничего не слышала. Серый плащ даже не моргнула.

— Прекрасно. Ответ зафиксирован. Свидетель в сознании и способен к иронии.

Всех допрашивали по одному и только для меня сделали исключение.

Писарь Ордо Еретикус записывал всё без какого-либо выражения на лице, превращая весь произошедший кошмар в сухие строчки протокола, написанного аккуратным каллиграфическим почерком.

Инквизитора я больше не видел, но её люди остались, как призраки в серых плащах, просачиваясь сквозь коридоры. Разбирательство шло своим чередом, тихо, методично, как работа могильщика.

Меня собирали по частям, точно сломанный сервитор, которому решили дать второй шанс. Сначала Марта и Ферр несколько суток держали меня на грани, стабилизируя состояние и выравнивая сердечный ритм, который скакал, как напуганный грокс. Медикаторы зашили то, что можно было зашить, и отрезали всё, что ремонту не подлежало. Потом Ферр, получив разрешение от Марты, поставил мне в грудь маленький имплант сердечного ритма. Он тихо щёлкал под кожей, как механический сверчок, и бесил меня больше, чем добрая половина моих живых знакомых, про злую вообще молчу. Левую ногу, раздробленную в нескольких местах, зафиксировали наружной скобой, громоздким экзоскелетом от бедра до лодыжки. На правую руку с порванными на лоскуты мышцами от локтя до запястья поставили железный фиксатор с малым сервоприводом, чтобы я мог хотя бы держать ложку.

Марта называла всё это скобами и датчиком. Ферр — стабилизационным комплектом.

Для меня же это осталось аугментационным железом, которое мешает спать, весило, как гиря, и напоминало при каждом шаге, что от моего старого тела осталось далеко не всё.

Через две недели меня впервые посадили в кресло у стены палаты на десять минут. Спина затекла, швы на груди натянулись, железо на ноге показалось невыносимо тяжёлым. И я осознал, что вернусь к нормальной работе ещё очень и очень нескоро, если вообще вернусь. Марта, стоявшая рядом, сказала, что кресло — это не разрешение вставать. Если я попробую встать сам, она привяжет меня к койке старой простынёй и скажет много плохих слов, которые не войдут ни в один протокол, но я их запомню надолго.

Вечером, вскоре после этого, Тимон прикатил в палату столик с перевязочным лотком. На лотке лежала аккуратная стопка медицинских бирок.

— Марта сказала, тебе можно сортировать бирки. Сказала, что это полезно для мелкой моторики.

— Марта решила дать мне ответственную работу или просто чем-нибудь занять, чтобы я не свихнулся от скуки?

— Думаю, и то и другое, — сказал Тимон, не задумываясь.

— Растёшь, салага. Уже понимаешь начальство без лишних слов.

Он положил передо мной связку бирок. Чистые отдельно. Испачканные отдельно. На некоторых кровь въелась в тонкий металл так, что имя читалось только с третьей попытки. Я брал их здоровой левой рукой, а пальцами правой, той, что была в фиксаторе, пытался аккуратно раскладывать по стопкам. Работа была медленная, муторная и нужная.

Ещё через месяц меня выпустили из палаты прогуляться по коридорам крепости.

Выпустили — это, конечно, громко сказано. Марта шла слева, готовая в любой момент подхватить меня за локоть. Тимон — справа, неся на плече сумку с медикаментами на всякий случай. За спиной бесшумно плыл сервочереп Ферра и щёлкал линзой, записывая каждый мой шаг. Шансов сбежать или хотя бы упасть без свидетелей не было никаких.

Я довольно легко переставлял левую аугументированную ногу, подчиняясь её чужому, механическому ритму. Правая управлялась заметно хуже, напоминая о себе тупой болью. При каждом вдохе я вспоминал, что Святая Вероника отдала свою жизнь не для того, чтобы я патетически стоял на фоне заката, а вокруг пели медные трубы, и рвались в небеса знамёна, а чтобы я и дальше делал свою работу — таскал раненых, штопал живых, отдавал последние почести мёртвым, иногда побеждал чемпионов Хаоса, спасал живых святых, срывал планы Богов Хаоса, а может, иногда свирепо карал могучей санитарной дланью еретиков из высшей гражданской администрации, но… Но даже если мне снова придётся пройти через этот ад, я свой долг вернуть Святой Веронике не смогу.

У закрытого Зала Саркофага теперь стояли две Сестры в полной боевой выкладке. На тяжёлой створке висела восковая пломба Ордо Еретикус. Я посмотрел на неё и быстро отвёл глаза. За этой створкой лежала женщина, которая просила у меня смерти, а вместо этого дала жизнь. Здесь уже никакой казарменной шуткой не прикроешься.

Тимон тоже остановился и посмотрел на дверь.

— Зайдём? Помянуть Ливия, Эдну, Серафима, Вейна и всех остальных? Когда инквизиция закончит расследование и снимет запрет…

Марта ответила вместо меня, и голос у неё был резкий:

— Когда разрешат, тогда и поговорим. А пока не начинай. Не до сантиментов, работы много. Матвея надо вернуть в нормальное состояние.

— Но я же просто спросил…

Я посмотрел на мальчишку. Он уже не выглядел прежним подмастерьем, который слушал байки про медсестёр и масек с открытым ртом. Взгляд стал жёстче, на скулах проступила мужская взрослая резкость.

— Каталку вон ту возьми, салага, — указал я на бесхозный инвентарь, стоявший у стены. — Учить тебя ещё и учить…

Он удивился.

— Кого повезём?

Мне хотелось резко ответить, что меня, но я сдержался.

— Никого. Пока. Проверишь колёса и ремни. Посмотришь, не разболтались ли крепления. И шевелись давай. Работа сама себя не сделает.

Марта хмыкнула, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.

— Вот теперь Кром точно живой. Начал раздавать приказы и требовать исполнения.

Тимон без вопросов подошёл к каталке, взялся за ручки, покачал её.

— Куда её?

— На приёмку раненых, подмастерье. Туда, где мы нужнее всего. Сначала живые. Теперь всегда в первую очередь сначала живые.

Конец книги

Москва, 25 июня 2026 года,

Алексей Елисеев, Ари Видерчи.

Спасибо, что прошли этот путь с нами и Матвеем Кромом до конца. Благодарим всех, кто активно помогал советами, предложениями и задавал вопросы.

Отдельная благодарность тем, кто поддерживал нас наградами и мотивировал писать больше и лучше. Вот имена этих героев, собравших полную коллекцию из семи карточек, обладатели секретной карточки и титула «Властелин коллекции»:

black LEO

Владимир Иванов

Алексей Дзюба

Василий "MistyCave" Ш.

Если вы прочитали и остались довольны, поставьте лайк на странице книги: https://author.today/work/597688

Также подписывайтесь на цикл. Эта книга вышла без цикла, но постараемся время от времени радовать вас новинками по вселенной Warhammer 40,000:

https://author.today/work/series/55637

Обязательно нажмите зелёную кнопку вверху, так вы подпишитесь на серию, и не пропустите выход новых книг и глав. Чтобы быть в курсе последних новостей, заглядывайте к нам в соцсети:

https://vk.com/zavalinka_mizantropa

https://dzen.ru/allo_bordo