Бывшая леди-регент, а ныне просто безымянная странная тварь, стояла посреди Зала Предстояния в рваном шёлке, крови и слизи. Из разорванной спины торчали новые конечности, кривые и острые, как ножи, застрявшие в туше и вывороченные наружу вместе с кусками мяса. Аврелию дёргало, как паралитика. Она скребла когтями по роккриту, цепляла лоскуты, оставшиеся от парчового платья, и никак не могла заставить своё новое тело двигаться по-человечески, как привыкла. Один сустав выворачивало наружу, другой с влажным хрустом вставал на место, третьей лапой она била по полу и оставляла на плите глубокие белые царапины.

Она уже стала тварью, но всё ещё держалась так, будто оставалась хозяйка этой крепости, а мы — просто прислугой, заляпавшей грязными сапогами её паркет.

Голова Аврелии, всё ещё сохранившая следы былой красоты под нарастающим хитином, повернулась к проходу в Зал Саркофага, где лежала наша живая Святая Вероника в технологическом гробу, поддерживавшем в ней жизнедеятельность.

Она смотрела мимо меня и мимо серебряного ларца, возле которого Ари и Мириам продолжали рубиться с толпой опомнившихся демонеток. Мы слишком долго пялились на этот ларец, принимая его за главную цель, а Аврелия даже не повела в его сторону бровью. Красивая железка оказалась просто отвлекающим манёвром. Настоящая её цель ждала дальше, за стенами, в саркофаге. Аврелия втянула воздух разорванным ртом с булькающим свистом.

— С дороги, Кром…

— Зачем тебе туда?

— Она ещё там… Живая. Тёплая. Запертая в вашем священном гробу. Вы даже слово правильное для него произнести боитесь, да? Стыдно?

Голос у неё после трансформации стал клокочущим, булькающим, низким, сорванным, но в нём всё ещё жила старая привычка повелевать.

Я попробовал поднять цепной меч Эдны и сразу почувствовал, что не удержу. Рукоять скользила от крови и ихора, ожоги стягивало так, будто мне на руки натянули перчатки из горячей проволоки. Меч тянул вниз, к полу. В руках Эдны он был оружием. В моих — тяжёлым мясницким инструментом, который ещё сначала нужно дотащить, но уже нельзя было поднять для удара.

— Называй вещи своими именами, — сказал я, перехватывая рукоять поудобнее. — Что там с саркофагом?

Аврелия улыбнулась жуткой пастью, похоже, что я сунул пальцы в нужную рану. Рот её разошёлся слишком широко, кожа у края треснула, и на подбородок потекла тёмная, густая слизь.

— Вы молитесь стенам, Кром, а под ними работает устройство, которое ваши святые отцы даже назвать боятся. Ксенотех. Древний, голодный и очень точный механизм. Саркофаг держит Веронику на грани между жизнью и смертью. Тело никак не умирает. Душа не уходит. Сознание то гаснет, то всплывает обратно, как утопленник, которого снова и снова вытаскивают за волосы на глоток воздуха, чтобы потом опять окунуть в ледяную воду. Ксенотех отбирает её боль, страх, предсмертные судороги, обрывки веры, всё, что остаётся у человека на самом краю, и аккумулирует это всё. Вы называете это чудом веры, но это плохая работа с уникальным материалом.

Я хотел ответить, грязно выругаться, так, как я умею. Но горло перехватило. Потому что картина ярко встала перед глазами. Я увидел, как наяву женщину в саркофаге. Живое тело, которому не дают уйти ни в смерть, и к нормальной жизни не возвращают. Механизм, который не лечит, а бесконечно удерживает на пороге. Нет, это чудом не было. Если всё так, как говорит Аврелия, это самая бесчеловечная медицинская процедура, какую только можно вообразить. Вечная агония, упакованная в благочестивые формулы. Выходило, что саркофаг поглощал боль живой святой, как печь уголь, а люди сверху прилепили на это слово «святость», как пломбу на грязный акт о списании. Мне доводилось видеть стазис-капсулы, где людей держали на грани, но там это делали ради того, чтобы они дождались спасения. А здесь… Веронику просто доили. Доили её страдания и боль, но… С чего бы Аврелии, устроившей этот бардак и оказавшейся еретичкой, говорить мне правду? И именно сейчас?

— Так ты решила её пожалеть? — удивился я. — Устроить эвтаназию?

Аврелия жутко рассмеялась. Смех сорвался в булькающий кашель, и её передёрнуло. Она ударила одной лапой по плите, другой вцепилась когтями в собственный бок и вспорола остатки платья вместе с кожей. Боль согнула её, но она всё равно подняла голову, будто эта боль тоже была частью наряда, который надо правильно носить, чтобы произвести впечатление.

— Жалость? Оставь жалость для твоей подружки Старшего Госпитальера, Кром. Ей идёт сочувствие. Она умеет прижимать чистые тряпки к грязным ранам и делать вид, что мир от этого становится чище. А мне нужна была боль праведницы, которая в последний миг понимает, что она принимала годами чужую боль и накапливала её, чтобы отдать не трупу на золотом стуле, а Владычице Хаоса. Её осознание, её ужас от того, что все её жертвы были просто топливом. Это должна была быть симфония! Моя Госпожа услышала бы всё, до последнего хрипа. А хрип твоего гвардейца Гарта был жалкой, ничтожной заменой, санитар. Я пыталась удержать хоть какую-то песню, когда ты испортил главный обряд!

— Гарт умер у меня на руках, — сказал я, делая шаг вперёд.

Меч противно царапнул по роккриту.

— У него кровь уходила через повязку, лёгкие ловили воздух, а голова уже плыла от шока и потери крови. В таком состоянии люди просят всякое. Воды. Маму. Пристрелить. Отдать им отрезанную ногу обратно или вообще говорят, что видят сияние Золотого Престола. Любой санитар на передовой тебе скажет, что предсмертные слова — это просто шум в башке умирающего организма. Нормальный человек смотрит на кровопотерю и шок, а не верит этому бреду…

— Ты всё сводишь к физиологии, Кром. Какая скука… Почему?

— Потому что это физиологию потом приходится собирать по кускам, латать и хоронить.

Марта где-то за спиной выругалась так коротко и зло, что я почти улыбнулся.

— Кром, хватит с ней лясы точить! Эта тварь к святой ползёт! Прирежь её уже, пока она тебе зубы не заговорила!

Я всё это видел. Аврелия пока говорила, сделала несколько шагов, помогая себе новыми лапами, и двинулась к входу в Зал Саркофага. Её новые суставы наконец поймали ломаный ритм передвижения. И она бросила свои попытки держаться красиво, изображать падшую королеву. Перед нами ползла покалеченная баба, которая выбрала себе в боги Слаанеш и теперь не могла признать, что её просто использовали и выбросили как бракованную деталь. Ей оставалось дойти до саркофага и… А что дальше? Вскрыть? Испортить? Наверняка, сделать хоть что-нибудь, чтобы не остаться перед своей богиней полным, абсолютным пустым местом.

Я бросил взгляд на Сестёр Битвы. Хоть демонетки больше и не прибывали, но их вокруг было достаточно, чтобы плотно занять Ари и Мириам. Последняя уже потеряла шлем и была ранена. Я не стал смотреть туда дольше одного удара сердца. Там ничего не изменилось. Демонетки прыгали на них, пытались дотянуться клешнями, лезли под щит, падали под клинками и снова тянулись к броне. Ари пригвоздила тяжёлым штурмовым щитом ближайшую тварь к полу, Мириам с залитым кровью лицом рубила другую тварь. Они были как волнорез, о который разбивались последние волны шторма. Они держались уверенно, но были прикованы к месту, и позвать их на помощь не представлялось возможным.

Ферр дрался неподалёку. Плазменная пушка висела у него на перекошенном манипуляторе, ствол плевался перегретым паром. Сам техножрец держал плазменный резак, как рабочий на аварийном демонтаже, только вместо проржавевшей балки перед ним были демонетки. Яркий синий срез прошёл по хитиновому бедру, тварь сложилась, но вторая тут же вцепилась ему в боковой кабель и с силой дёрнула. Из туловища Ферра посыпались искры. Он молча прижал её к себе свободным меходендритом и прожёг резаком от груди до таза, разрезав почти пополам. Он был эффективен, как машина. И так же, как машина, он не мог бросить свою задачу, пока не закончит.

Значит, останавливать эту поломанную аристократку оставалось только мне.

Я бы посмеялся, если бы хватило воздуха. Санитар с чужим, слишком тяжёлым цепным мечом против бывшей хозяйки крепости, превращённой в монстра своим же божеством. Ничего необычного, ещё один день на службе Богу-Императору.