Хранитель Секретов лежал передо мной и продолжал распадаться. Грудь провалилась внутрь с влажным хрустом. Костяные дуги — или что там у демона служило рёбрами — вывернулись наружу и почернели. Изящная женская ладонь с когтями дёрнулась в последний раз и рассыпалась пеплом. Лицо твари ещё сохраняло правильные черты, но кожа уже пузырилась, стекала тёмными складками и теряла форму.

От туши несло горелым мясом и приторно-сладкими духами, от этого амбре сводило в спазме желудок. Чёрная жижа растекалась по трещинам в роккрите, шипела на плитах и поднимала тонкий дымок.

Я попытался разжать пальцы на рукояти меча. Кисти свело судорогой так крепко, что пальцы пришлось отрывать по одному. Изолятор на рукояти расплавился от демонского ихора, и синтетика прикипела к ладоням вместе с кровью и грязью. Я потянул руки в стороны, разрывая спёкшуюся корку, и цепной меч Эдны упал на плиту с тяжёлым лязгом.

Лазган ударил где-то справа. Потом ещё один, и ещё. Ферр отдавал команды — сухие, с числами, секторами и углами. Бой продолжался. Демонетки ещё лезли из разрыва.

Я встал. Колени подогнулись, но удержали. Спина отозвалась тупой болью от удара об укрытие, но позвоночник работал, иначе я бы не поднялся. Глаза жгло так, будто под веки насыпали раскалённого песка. Ихор попал в лицо, когда тварь начала распадаться. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с липкой вонючей дрянью.

Я попытался проморгаться. Не помогло. Сквозь мутную пелену я различал силуэты, движение, вспышки выстрелов. Ферр стоял в десяти-двеннадцати метрах справа. Ствол его плазменной пушки светился оранжевым от перегрева. Оставшиеся в живых гвардейцы — двое или трое — вели огонь по тварям. Сёстры Ари и Мариам рубились с демонетками.

Эдна… Где Эдна?

Я помнил, куда она упала. Три метра левее, может четыре. Она передала мне меч, назвала тварь Хранителем Секретов и велела закончить дело во имя Бога-Императора и Золотого Трона. Потом я перестал её видеть, потому что воткнул цепной меч в рану демона.

Я сделал шаг в её сторону и чуть не споткнулся о тело Ливия. Старший медикатор лежал на спине, раскинув руки. Горло было вскрыто от уха до уха, кровь на роккрите уже успела схватиться тёмной коркой. Я нагнулся и подобрал его длинноствольный лазпистолет и пошёл дальше. Ливию я уже ничем не мог помочь.

Серафим лежал у прохода в Зал Саркофага. Старый защитник находился там, где до последнего стрелял по тварям из разрыва и не давал им уйти к саркофагу.

Сколько ещё мы потеряем, прежде чем закроем этот варп-разлом? Ответа у меня не было.

Эдна нашлась там, где я её оставил. Я опустился рядом на колени, и руки начали делать привычное раньше, чем я успел подумать. Пульс ещё прощупывался — слабый, нитевидный, но он был. Дыхание — поверхностное, с влажными хрипами на выдохе.

Силовая броня вскрыта от ключицы до пояса. Клешня Хранителя сделала это за один удар. Керамит вошёл в плоть вместе с когтем, осколки торчали из груди и живота. Плохо, но именно осколки не давали открыться кровотечению. Кровь текла медленно. Видимо давление падало.

Повреждена печень, возможно и селезёнка, а может быть, и лёгкое.

Я достал из подсумка последний перевязочный пакет и прижал к ране на животе. Без хирурга, операционного стола, чистого инструмента и крови для переливания она погибнет гарантированно в ближайшие полчаса, а может и раньше. Я знал, что пакет её не спасёт, но всё равно его прижал.

Эдна открыла глаза. Серые, почти прозрачные радужки с жёлтыми крапинками у зрачка. С трудом на мне сфокусировалась.

— Ты… Закончил? — спросила она тихо.

— Да.

— За… Императора…

Она с усилием моргнула. Потом закрыла глаза. Грудь поднялась в последний раз и больше не двигалась. Пульс больше не прощупывался. Сестра Эдна, принёсшая обет на Печати Меча, погибла.

— Матвей!

Донёсся до меня голос Марты. Грубый, злой, знакомый.

Я повернулся. Она стояла на коленях рядом с Тимоном и Гартом. Одной рукой Марта держала Тимона за плечо, второй прижимала повязку к его предплечью. Мальчишка рвался встать, лицо белое, губы сжаты, кровь уже пропитала край бинта и текла по пальцам.

— Сюда! — рявкнула Марта. — Гарт!

Гарт… Я встал. Оглянулся на Эдну. Черты лица Сестры Битвы были противоестественно спокойны.

Когда дошёл до них и присел рядом с Гартом, помощник капеллана лежал без сознания, бледный, с почерневшей повязкой. Пульс у него был слабый, но быстрый. Кожа холодная, влажная. Шок. Жгут держался, но кровь всё равно просачивалась сквозь бинты.

— Ему нужно в госпиталь, — заметил я.

— Знаю, — Марта скривилась. — Но сначала надо, чтобы эти твари перестали лезть.

За спиной ударил лазган. Демонетки ещё появлялись, но уже реже. Без Хранителя они оставались быстрыми и опасными, но теперь с ними можно было сладить.

Я посмотрел на Тимона. Мальчишка держал повязку на левом предплечье здоровой рукой и смотрел на меня так, будто ждал разрешения снова полезть в бой. Рана была глубокой, демонетка полоснула когтями, но кость осталась цела, сухожилия вроде не задеты. Жить будет. Если не начнётся заражение. И если он перестанет дёргаться.

— Держи повязку, — сказал я ему. — Не вставай.

— Но…

— Не вставай.

Я вытер глаза тыльной стороной запястья — единственным местом, где не было ожогов. Ихор въелся в кожу и продолжал жечь. Надо бы промыть, но нечем.

Гарт застонал. Тихо, сквозь зубы, не приходя в сознание. Его веки дрогнули. Губы шевельнулись, но звука не было.

— Тише, — сказал я, проверяя повязку. — Лежи.

Бесполезно. Он меня не слышал.

— Бедный Гарт.

Голос пришёл откуда-то сбоку. Женский. Мягкий. Полный тепла и сочувствия.

Я повернулся. Ну конечно, Аврелия де ля Восс стояла в трёх шагах от нас. Платье, стоившее больше годового жалованья всего гарнизона было в порядке. Светлые волосы чуть растрепались, но всё равно лежали так, будто их укладывали три парикмахера сразу. Белые перчатки — в брызгах чего-то тёмного, всё же оставались кипельно-белыми. Леди-регент смотрела на Гарта.

— Бедный, бедный Гарт, — повторила она, и в её голосе была нежность, от которой у меня свело зубы. — Как же ты страдаешь. Как же тебе больно.

Гарт пришёл в себя, открыл глаза и безошибочно нашёл её взглядом.

— Миледи… — прошептал он, и изо рта вместе со словами пошла розовая пена. — Больно…

Я за свою жизнь такого видел немало и знал, как это работает. Шок, кровопотеря, боль, стирающая всё, кроме себя самой. В таком состоянии человек цепляется за любой голос, который обещает облегчение. А её голос был, как сладкий и тёплый обволакивающий дурман.

— Не подходите! — предупредил я, заслоняя капрала собой. — Это мой пациент. Ему нельзя двигаться.

Аврелия даже не посмотрела на меня. Её внимание было целиком приковано к раненому. Она сделала ещё один шаг, медленный и плавный, будто шла по паркету бального зала, а не по залитому кровью и ихором роккриту.

— Конечно, больно, Гарт, — её голос лился, как подогретое масло. — Ты отдал всё. Ты был голосом этого гарнизона, ты держал их сердца словами, когда не осталось ничего другого. Твоя боль не пуста. Она — цена твоего служения.

— Отойди… те от него… миледи! — прорычала Марта, не отрывая рук от повязки. — Ему нужна кровь и хирург, а не сказки и молитвы! Кровь от них не останавливается!

— Святая… — Гарт попытался приподнять голову. — Где… Святая…

— Святая здесь, — сладострастно прошептала Аврелия, делая ещё один шаг и оказалась уже совсем близко. — И она слышит тебя. Она видит твоё страдание, воин…

Я опустился на колени рядом с Гартом, перехватывая его взгляд.

— Гарт, смотри на меня. Дыши. Ты в шоке, ты не отвечаешь за свои слова. Мы тебя вытащим. Не смей сдаваться во имя Бога-Императора, твою мать!

Моя рука легла ему на грудь. Сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы. Кожа была ледяной и липкой. Он терял кровь, терял тепло, терял связь с реальностью. И эта женщина тянула его за последнюю ниточку.

— Я… так устал… Матвей… — выдохнул Гарт, его глаза снова сфокусировались на Аврелии.

Он уже смотрел сквозь меня, будто я был из стекла.

— Я так устал от боли.

— Я знаю, воин, — Аврелия была в шаге от нас. — Иногда величайшая милость — это покой. Когда служба завершена. Твоя служба завершена, Гарт Крег.

Она медленно опустилась на колени. Её белая перчатка, испачканная чем-то тёмным, зависла в воздухе в паре сантиметров от его лица. Не касалась. Просто была рядом.

— Не трогайте повязку, миледи! — рявкнула Марта, заметив движение. — Матвей, держи его!

Я прижал руку Гарта к его груди. Он был слаб, но всё равно попытался высвободиться, потянуться к этой женщине, отвечая на её обещания. Естественно, весь уделанный в демонском вонючем ихоре, я, проигрывал этой пышногрудой красавице в белых перчатках.

— Ему нужен госпиталь, а не последняя исповедь! — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но сам в свои слова не поверил. Слишком много всего случилось, чтобы мы успели капрала вытащить.

— Разве? — Аврелия чуть склонила голову. — Ты предлагаешь ему ещё больше боли. А потом? Жизнь калеки? Я же предлагаю смысл. И награду.

Сзади снова ударил лазган, и кто-то из гвардейцев зло выругался, раздалась короткая очередь из болтера. Бой ещё шёл, мир не остановился, чтобы выслушать нашу маленькую драму. Но для Гарта, кажется, весь мир сузился до этого мягкого голоса и белой перчатки.

— Пожалуйста… — прошептал он, глядя на Аврелию. Его губы едва шевелились. — Хватит… Я больше не могу…

Он смотрел на неё, как на спасительницу.

— Пожалуйста… дайте мне… последнюю милость. Отпустите.

— Гарт, нет! — крикнул я, мой голос сорвался под грохотом очередного выстрела.

Я попытался перекрыть её вкрадчивый шёпот своим грубым окриком.

— Смотри на меня! Дыши! Он в шоке, он не отвечает за свои слова, не слушайте его!

— Я жгут держу, он ещё…

Марта навалилась всем весом на ремень жгута. Её лицо, перепачканное сажей и чужой кровью, исказилось от напряжения. Она отчаянно пыталась сделать хоть что-то, удержать его. Но кровь всё равно сочилась, густая и тёмная, пропитывая бинты и её пальцы.

Гарт нас уже не слышал. Он смотрел на Аврелию, как на последнее избавление от страданий. В его глазах не было ни веры, ни узнавания, только животная мольба прекратить муку. В таком состоянии обычно слушают не того, кто прав, а того, кто обещает, что сейчас всё закончится.

И она обещала.

— Тш-ш-ш… — прошелестела Аврелия, и от этого тихого, змеиного звука у меня свело спину. — Служба завершена. Боль услышана и принята в дар…

Она посмотрела на меня, но её взгляд был пустым. Я был для неё не противником, а досадной помехой, вроде камня на дороге, который можно просто обойти. Она не видела ни моей формы, ни оружия, ей не было дела до звания. Только руки, мешающие ей завершить ритуал.

— Это не твоя воля, санитар. Он сам меня попросил.

Её белая, уже испачканная тёмными пятнами перчатка плавно опустилась и легла ему на лоб. Не было ни вспышки, ни магического свечения, которое можно было бы списать на колдовство. Просто лёгкое, почти ласковое прикосновение.

Тело Гарта дёрнулось под моими руками в короткой судороге, будто через него пропустили разряд движущей силы. А потом он обмяк. Весь, сразу. Голова безвольно откинулась, хрип в его груди прекратился, оборвавшись на полувздохе. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие край моей куртки, разжались. Мышцы на его лице расслабились, разгладив глубокие морщины боли у рта и на лбу.

Но это не походило на смерть от раны, а скорее на то… Как будто Гарта просто выключили. Точно кто-то одним движением отключил в нём жизнь.

Я прижал два пальца к его сонной артерии. Ничего. Тишина. Никакого движения. Капрал был мёртв.

— Это не милость, — прошипела Марта, отнимая руки от уже бесполезной повязки.

В её голосе не было скорби или страха, впрочем, чинопочитания тоже не слышалось. Только холодная, медицинская ярость проигравшего специалиста, и потерявшего больного.

— Матвей, это же убийство… Как есть убийство. Сначала она убила Вейна, теперь Гарта…

Аврелия не двигалась. Она так и осталась стоять на коленях рядом с телом, её рука всё ещё лежала на лбу мертвеца. Но смотрела она уже не на него. Её голова была запрокинута, подбородок задран вверх, взгляд устремлён куда-то в закопчённый свод зала, будто она могла видеть сквозь него. На её лице застыло выражение благоговейного, экстатического ожидания. Я невольно ей залюбовался, настолько леди-регент была хороша собой.

— Она слышит, — прошептала Аврелия, и в её голосе звенело безумное торжество. — Она приняла жертву и довольна…

В тот же миг мне стало труднее вдохнуть. Приторная вонь, как от гниющих цветов вперемешку с дешёвыми духами, полезла глубже в лёгкие, осела липкой плёнкой на языке и в горле, вызывая рвотный спазм.

Демонетки у разрыва, до этого хаотично метавшиеся под огнём, разом замерли. Они повернули свои изящные и одновременно уродливые головы в нашу сторону, к мёртвому Гарту и коленопреклонённой Аврелии. Их разношёрстное шипение слилось в единую, тягучую, вибрирующую ноту, будто хор безумцев обрёл своего дирижёра.

— Варп-фон растёт, — доложил Ферр.

Его голос из вокса звучал сухо, как отчёт механизма, и от этого контраста с происходящим становилось ещё больше не по себе.

— Источник рядом со старой линией подачи боеприпасов. Координаты… совпадают с леди-регентом…

Я опустил взгляд на цепной меч Эдны, лежавший на плитах у моих ног. На его широком кожухе виднелась выгравированная литания защиты. Молитва. Сейчас она казалась насмешкой. Гарт умер, и это совсем не было похоже на жертву во имя Бога-Императора. Это было что-то другое. Грязная сделка. Я такого раньше не видел своими глазами, но слышал множество слухов. В то, что слухи правдивы, не верилось, но раньше мне не верилось и в то, что сюда, в Зал Предстояния, могут прорваться твари из Иматериума…

Аврелия улыбнулась. Улыбка экстаза и предвкушения.

И тут что-то пошло не так. Сначала раздался тихий сухой треск, похожий на звук лопнувшей от натяжения струны. Это треснул шёлк на её белой перчатке. Ткань разошлась по шву, но под ней было не бледное запястье аристократки. Кожа под разрывом натянулась, потемнела и блестела, словно хитин.

— Что с ней? — удивлённо спросил Тимон, пытаясь приподняться на здоровой руке.

— Лежать! — рявкнула Марта, одним движением оттаскивая его за шиворот подальше от Аврелии и прикрывая своим телом.

Улыбка сползла с лица леди-регента. Она непонимающе уставилась на свою руку. Её пальцы начали удлиняться. Прямо на моих глазах суставы выщёлкивались из суставных сумок, кости росли с неестественной скоростью, вытягивая кожу. Фаланги изогнулись под невозможными углами, ногти потемнели, заострились и стали расти, с треском прорывая кончики пальцев на перчатках.

Выражение восторга на её лице сменилось недоумением, потом растерянностью, и наконец чистым ужасом. Она попыталась встать, сохранить свою царственную осанку, но тело её больше не слушалось.

Раздался влажный, тошнотворный хруст. Позвоночник в районе лопаток выгнулся дугой назад. Дорогое платье натянулось и лопнуло с отвратительным звуком рвущейся материи. Ткань на груди пошла рваными складками, а ниже полезло нечто бугристое, серо-розовое, похожее на костяные шпоры, прорастающие сквозь плоть.

— А-а-а-ах! — вырвался из её горла крик, совсем не похожий на её мелодичный, поставленный голос. Он стал ниже, грубее, в нём появились хриплые, булькающие ноты, будто она захлёбывалась собственной кровью. Кожа на лице натянулась, скулы заострились так, что, казалось, вот-вот прорвут кожу. Рот растянулся в невозможно широком оскале, губы истончились до ниточек, обнажая дёсны. Зубы, которые ещё мгновение назад были жемчужной россыпью, стали длиннее и острее, как иглы.