Раздался оглушительный взрыв.

Но это был взрыв не света, не огня и не кинетической силы. Это был взрыв плотной, белесой, обжигающей холодом энергии. Концентрированная духовная взрывная волна, высвобожденная из уничтоженного тотема, ударила по площади, игнорируя антимагическое поле Осколка.

Ассасины, сотканные из теней, Бездны и чужеродной магии, совершенно не ожидали удара немагической природы. Чистый, белесый свет души обжег их тьму. Тот ассасин, что уже заносил надо мной свой теневой клинок, издал пронзительный, скрежещущий визг, от которого у меня лопнули капилляры в носу. Его отбросило назад на десяток метров, а его идеальная зеркальная маска пошла глубокими, ветвистыми трещинами. Двое других закрыли лица руками, их силуэты начали мерцать и растворяться.

Взрывная волна подхватила и нас.

Нас швырнуло вперед, прямо через последний, самый широкий провал, отделяющий нас от материка. Я летел, кувыркаясь в воздухе, не понимая, где небо, а где земля, чувствуя лишь, как страховочная веревка больно врезается в ребра, выдавливая воздух из легких.

Мы рухнули на твердую, неподвижную, пепельно-серую землю материка. На настоящую, стабильную землю, которая не пыталась уйти из-под ног.

Я покатился по жесткой пыли, больно, до искр из глаз ударившись плечом о торчащий корень. Мгновенно, на инстинктах, вскочил на колени, судорожно оглядываясь в поисках врагов.

Моя команда была здесь. Разбросанные по земле, перепачканные, в синяках, с кровоточащими ранами, тяжело дышащие, но — живые. Зург сидел на коленях, опустив голову и пустым, мертвым взглядом глядя на свои окровавленные руки. Его величайший тотем был уничтожен. Для шамана это было равносильно потере части души.

Я посмотрел назад, на Шаттерленд. Острова Архипелага Скорби, окончательно лишенные стабилизирующего якоря в виде Осколка, начали рушиться один за другим, с апокалиптическим грохотом проваливаясь в клубящийся фиолетовый туман Бездны.

Ассасинов в масках нигде не было видно — духовный взрыв Зурга смел их в пустоту вместе с обломками камней, или они предпочли отступить в свое измерение.

Я сунул дрожащую руку за пазуху рубахи. Черный ледяной металл был на месте. Он всё так же морозил кожу, генерируя вокруг меня зону мертвой тишины.

Мы выбрались. У нас был Фокусный Кристалл Ваэлориона за пятьсот золотых монет в сумке Лирис. И у нас был кусок древнего хтонического зла за пазухой, о назначении которого я не имел ни малейшего понятия, но за которым охотились бессмертные сущности.

— Зург, — я тяжело дышал, подходя к замершему полуорку. Я положил здоровую левую руку на его могучее, опущенное плечо. — Ты спас нас. Я клянусь законами физики, я куплю тебе самый большой, самый древний медвежий череп в этой проклятой Империи. Мы найдем лучшего резчика кости. Я обещаю тебе.

Полуорк лишь едва заметно кивнул, не поднимая глаз.

— Валим отсюда, — прохрипел Бронд, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая въевшуюся пыль с кольчуги. Он с опаской покосился на разверзшуюся пропасть. — Пока эти молчаливые парни в масках не нашли лестницу наверх или не передумали. Мои руны всё еще не работают рядом с тобой, Макс. Отойди метров на десять.

Мы медленно, опираясь друг на друга, побрели по серой пустоши к нашей оставленной телеге с ящером, которая, как ни в чем не бывало, мирно щипала редкую колючку, флегматично игнорируя локальный конец света в паре сотен метров от неё.

Обратный путь в Рунхолд мы проделали в таком тяжелом, гнетущем молчании, что даже флегматичный ящер, тянущий нашу телегу, начал нервно оглядываться на нас.

Никто не хотел говорить. Мы были истощены физически до предела и выжаты морально до сухого остатка. У Зурга был глубокий траур по уничтоженному тотему. Бронд периодически ощупывал сломанные ребра, проверяя, не сместились ли они при падении, и тихо, монотонно матерился на гномьем. Лирис сидела на краю телеги, намертво вцепившись побелевшими пальцами в сумку с Фокусным Кристаллом, словно та могла отрастить крылья и улететь.

Я же сидел на козлах, обхватив себя руками и дрожа. Мне было невыносимо холодно. Черный Осколок, который я переложил в отдельную поясную сумку, не излучал физический мороз в прямом смысле, но само его присутствие создавало вокруг меня ауру какой-то звенящей, мертвой, высасывающей тепло пустоты. В радиусе пяти метров от меня Аэфир просто не существовал. Я стал ходячей, депрессивной антимагической зоной.

— Убери эту дрянь подальше от меня, — поежилась Лирис, когда телега подпрыгнула на ухабе и я случайно придвинулся к ней ближе. — Рядом с тобой я чувствую себя так, будто у меня выкачали всю кровь и лишили эмоций. Это мерзко.

Я послушно пересел на другой край жесткой деревянной скамьи, подальше от команды.

— Нам нужно сдать Кристалл Интенданту, получить наше золото и закрыть этот проклятый долг Варрика, пока у меня не вскипели вены, — резюмировал я наш план-минимум. — А с этим куском черного железа мы разберемся потом. Главное — не светить им в Гильдии и не показывать Ковенанту. Если они узнают, что у нас есть Печать, нас убьют быстрее, чем ассасины.

В город мы въехали под вечер следующего дня. Рунхолд встретил нас привычной, почти родной вонью нечистот, глубокой грязью на улицах и пьяными криками из дешевых таверн. После абсолютной тишины и стерильной мертвечины Шаттерленда этот бардак казался раем.

Мы подъехали прямо к крыльцу Гильдии Искателей. Я оставил команду снаружи охранять телегу и, что важнее, сумку с Осколком. Внутрь я пошел один, неся в руках тяжелый, плотно перевязанный кожаный сверток с Кристаллом Ваэлориона.

Лысый Интендант за своей высокой стойкой, как обычно, жевал кусок жесткого вяленого мяса и перебирал пергаменты. Увидев меня — грязного, обожженного, с безумным блеском в глазах — он поперхнулся мясом и закашлялся.

— Ты… вы живы? Опять? — он уставился на меня, словно на материализовавшееся привидение. Его глаза скользнули по моему Железному жетону. — Я же лично поставил печать «без права эвакуации».

— У тебя очень плохая примета хоронить нас раньше времени, счетовод, — я с силой бросил сверток на его полированный стол. Раздался тяжелый, солидный глухой стук.

Интендант дрожащими руками развязал тесемки и развернул кожу. От густого, пульсирующего фиолетового свечения идеального икосаэдра у него расширились зрачки до краев радужки. Он благоговейно, кончиками пальцев коснулся гладкой, теплой поверхности артефакта.

— Кристалл Ваэлориона… — прошептал он, не веря своим глазам. — Целый. Активный. Без единой царапины. Архимаги Ковенанта заплатят за него целое состояние.

— Они заплатят ровно пятьсот золотых монет. И заплатят они их мне, — жестко, с нажимом напомнил я, постучав костяшками пальцев по столу. — Прямо сейчас. Наличными. Без задержек на бюрократию.

Мужик сглотнул, оторвал взгляд от кристалла. Он молча нагнулся, достал из-под стойки увесистый, окованный железом кованный сундучок. Открыл его ключом, висящим на шее, и методично, со звоном отсчитал ровно пятьсот блестящих, тяжелых золотых монет. Аурелийской чеканки.

Я ссыпал их в свой объемный кожаный мешок. Мешок приятно, солидно оттянул руку — золото весило прилично, килограммов пять чистого богатства.

— Я могу закрыть контракт? — пискнул Интендант, ставя печать на пергаменте.

— Закрывай. И передай своим заказчикам из Ковенанта, что там, в Шаттерленде, на Архипелаге Скорби стало немного… нестабильно. Пусть пока не посылают туда экскурсии.

Выйдя из шумной Гильдии на крыльцо, я молча показал своей напряженной команде туго набитый мешок. Лирис облегченно, с присвистом выдохнула, прислонившись к телеге. Бронд кровожадно, предвкушающе оскалился, обнажив зубы.

— Едем к этому старому алхимическому ублюдку, — прохрипел дварф, потирая кулаки. — Я хочу видеть его постную рожу, когда ты кинешь эти монеты ему прямо в лицо.

Лаборатория Варрика выглядела так же, как всегда. Мутные, грязные окна, едкий запах серы, формалина и жженого сахара, сочащийся из-под двери.

Я не стал вежливо стучать. У меня в кармане было полтысячи золотых. Я толкнул тяжелую дверь плечом и уверенно шагнул внутрь. За мной, как монолитные, угрожающие тени, вошли хмурый Бронд, огромный Зург и напряженная Лирис. Наша банда лузеров, которая за одну сумасшедшую неделю выросла из мусора до отряда, дважды нагнувшего систему.

Варрик сидел за своим дубовым столом, что-то скрупулезно записывая в толстый гроссбух. Услышав шум, он поднял голову. Увидел нас. Его бледное, пергаментное лицо не дрогнуло, не выразило ни капли удивления, но левый глаз привычно, нервно дернулся.

— Срок вашей никчемной жизни истекает завтра на закате, Макс, — спокойно, скрипучим голосом произнес алхимик, откладывая перо. — Ты пришел умолять об отсрочке? Я же говорил, её не будет. Подготовь своих друзей к хирургическому извлечению органов. Инструменты уже простерилизованы.

Я молча подошел к столу. Поднял тяжелый мешок с золотом и с размаху, так, что дубовый стол жалобно хрустнул, швырнул его прямо перед длинным носом Варрика.

Мешок лопнул по шву. Звон пяти сотен золотых монет, золотым водопадом рассыпавшихся по дереву, сметая колбы и весы, был оглушительным.

— Четыреста шестьдесят пять золотых, старик, — мой голос был холоднее, чем Осколок в моей сумке. — Долг закрыт. Полностью. До истечения срока.

Варрик застыл. Он смотрел на сверкающую гору золота, не веря своим глазам. Его длинные, паучьи пальцы медленно, словно против воли, потянулись к монетам, перебирая их, механически проверяя чеканку и вес наощупь.

— Откуда… — прошипел он, и его самообладание дало трещину. — Ни один Железный, ни один Стальной контракт не стоит столько. Вы ограбили имперский банк?

— Это совершенно не твое собачье дело, старик, — Бронд угрожающе шагнул вперед, поигрывая тяжелым топором. — Деньги настоящие. Мы не просрочили выплату. Доставай договор на крови. Сейчас же.

Варрик громко скрипнул зубами. Он понял, что проиграл эту партию. Его идеальный план по разбору нас на органы рухнул. Алхимик зло выдвинул потайной ящик, достал проклятый пергамент с моей засохшей кровью внизу и с отвращением бросил его на стол.

— Мы в расчете. Долг погашен, — процедил он сквозь зубы.

Я взял пергамент. Хотел просто порвать его на мелкие куски, но передумал. Нужно было сделать красиво. Я достал из-за пояса купленную зажигалку-кресало, высек искру и хладнокровно поджег край бумаги.

Пергамент вспыхнул неестественным желтым пламенем, быстро превращаясь в черный пепел. В ту же секунду я физически почувствовал, как невидимая, удушающая магическая удавка, стягивающая мою грудь всю эту долгую неделю, внезапно лопнула, позволяя вдохнуть полной грудью. Кровь перестала зудеть. Я был свободен.

— Мы в расчете, Варрик, — я дунул на горящий пепел, отправляя его в полет по лаборатории, прямо на его записи. — Больше никогда не пытайся меня наебать мелким шрифтом. Если ты еще раз хоть посмотришь в сторону моей команды, я снесу твою лабораторию вместе с тобой. А теперь сиди и наслаждайся своим золотом. Купи себе новую совесть.

Мы развернулись, как по команде, и вышли на улицу.

Я вдохнул полные легкие холодного, вонючего рунхолдского воздуха. Сейчас он казался мне слаще самых изысканных эльфийских благовоний.

— Я свободен, — тихо прошептал я, глядя в серое небо.

— Мы свободны, Макс, — поправила меня Лирис, счастливо хлопнув меня по плечу. — Мы живы, мы никому не должны, и у нас осталось целых тридцать пять золотых на карманные расходы. И я знаю лучшее заведение в этом клоповнике, где подают приличное вино и жареных куропаток.

— Какое к черту вино?! Пиво! — радостно рявкнул Бронд, потирая руки. — Я хочу целую бочку гномьего стаута! И бабу! Нет, двух баб! Гуляем на все!

Зург просто согласно, гулко ухнул, предвкушая отдых.

Мы пошли в трактир. Мы сняли лучшую комнату. Мы пили, ели как не в себя, ржали в голос над тем, как имперский маг получил куском мрамора в лоб от Бронда, и строили грандиозные планы на покупку нового, элитного снаряжения. Зург, выпив кружку эля (которая для него была как наперсток), даже попытался спеть какую-то заунывную орочью песню про степь, от которой у половины посетителей трактира пошла кровь из ушей.

Это был наш триумф. Мы были на вершине мира.

Я сидел в углу с кружкой пива, смотрел на свою смеющуюся команду и улыбался. У нас было золото, ранг и свобода.

Но холодный, тяжелый черный Осколок Печати, лежащий в моей сумке под кроватью и глушащий магию в радиусе пяти метров, напоминал мне, что мы только что влезли в игру, ставки в которой гораздо выше жалких пятисот золотых монет.