Остров под нашими ногами умирал. И делал он это с пугающей, апокалиптической грацией, плевав на все законы сохранения энергии.

Сначала это был просто звук. Низкий, вибрирующий где-то на границе инфразвука гул, от которого начали ныть пломбы в зубах, а внутренности скрутило тугим узлом. Словно колоссальный, невидимый кит стонал в агонии где-то в фиолетовой пустоте под нами. Затем звук перешел в оглушительный, сухой хруст — так ломается гигантская сухая печенье, только масштабы были континентальными.

Трещина, изначально пробитая падением мраморной колонны, больше не была просто бороздой в камне. Она стремительно, рывками расширялась, пожирая пространство. Мраморные плиты двора храма Ваэлориона вздыбливались, лопались с пушечным треском и проваливались в разверзшуюся пасть. Из недр раскалывающегося острова вырвался сноп густых, слепящих фиолетовых искр — Аэфирный каркас, тысячелетиями удерживающий этот кусок суши вопреки гравитации, рвался на части, как перетянутые струны.

— Прыгаем! Мать вашу, шевелите ногами! — взревел Бронд, перекрывая грохот рушащегося мира. Он указывал окровавленным топором на ближайший, относительно стабильный обломок скалы, висящий метрах в семи от нас, ближе к материку.

— Семь метров! — Лирис в панике дернула толстую пеньковую веревку, связывающую нас в одну суицидальную цепь. Её лицо, перепачканное паучьей слизью и пылью, исказил первобытный ужас. — Ты издеваешься?! Я эльфийка, а не кузнечик-мутант! Бронд в своей броне весит как наковальня, а Зург вообще еле идет! Мы не допрыгнем, мы просто утянем друг друга на дно Бездны!

Она была абсолютно права. Семь метров с места, по неровному, крошащемуся краю, в тяжелых ботинках и с переломанными костями — это норматив для олимпийского чемпиона, находящегося на пике формы. Для нашей потрепанной группы инвалидов это был гарантированный билет в один конец.

Но у нас не было времени на демократические голосования и пересмотр плана. Задняя часть острова, где остались корчиться под обломками имперские рыцари, уже с тошнотворным, протяжным гулом откололась и медленно, кувыркаясь, проваливалась в фиолетовый туман.

— Мы допрыгнем, если я скажу! — я рванул вперед, больно дернув веревку, увлекая их за собой к краю обрыва. — Не думать! Не смотреть вниз! Просто бежать!

Я врал. Я нагло, отчаянно врал им прямо в лица, потому что я понятия не имел, как мы преодолеем эту пропасть. Я не мог создать гравитационный мост. Я не мог уплотнить воздух, чтобы мы пошли по нему, как по стеклу. Мой внутренний резерв маны был вычерпан досуха, до звона.

Попытка обратиться к Аэфиру сейчас была сродни попытке высосать воду из пересохшего колодца через дырявую трубочку — это приносило только режущую боль в висках и привкус крови во рту. У меня оставалось сил ровно на один, крошечный, жалкий фокус. И я собирался использовать его для самого грязного читерства в истории легкой атлетики.

Мы разбежались. Край нашего острова угрожающе накренился градусов на тридцать, заставляя нас бежать «в горку», скользя по осыпающемуся пепельному грунту.

Бронд, издав гортанный боевой клич, прыгнул первым. Его тяжелая туша в кольчуге оторвалась от земли, взмахнув руками. Лирис, грациозно оттолкнувшись на самом краю, полетела следом. Зург, страшно хромая и рыча от боли в пробитом бедре, оттолкнулся здоровой ногой. Веревка между нами натянулась с угрожающим скрипом.

Я прыгнул последним, чувствуя, как кусок скалы, от которого я только что оттолкнулся, окончательно крошится и уходит в пустоту.

Мы зависли над бездной. И физика была неумолима: законы баллистики четко говорили, что нашей начальной скорости и массы катастрофически не хватает. Мы начали стремительно терять высоту. Бронд уже махал руками ниже уровня целевого острова, готовясь впечататься лицом в отвесную скалу. Лирис истошно закричала.

В полете я вытянул вперед руку с покрытым волдырями ожогом и остатками стального наруча.

Я закрыл глаза и силой, разрывая собственные капилляры в мозгу, выскреб со дна своей ауры последнюю каплю Аэфира. Я не стал формировать атакующее заклинание. Я сформировал плотный, концентрированный кинетический вектор, упругую воздушную подушку площадью в пару квадратных метров. И ударил ей не по врагу. Я ударил ей нам под ноги. Вернее, прямо под наши падающие задницы.

Третий закон Ньютона. Действие равно противодействию.

Невидимый кинетический пинок сработал как мощнейший трамплин в воздухе. Раздался глухой хлопок уплотненного воздуха. Нас всех одновременно подбросило вверх и вперед, ломая естественную параболу падения. Отдача от заклинания ударила мне в руку так, что я чуть не потерял сознание от боли, но импульс сработал.

Бронд с громким, полным муки кряхтением рухнул на спасительный соседний остров, пропахав носом и шлемом жесткий серый пепел. Веревка рванула Лирис, и она приземлилась с кошачьей грацией, тут же перекатившись через плечо, чтобы погасить инерцию. Зург тяжело, как срубленный дуб, упал на бок, застонав от дикой боли в пробитых мышцах бедра.

Я приземлился последним, не удержав равновесие, и больно, до хруста ударился ободранными коленями о камни, проехавшись лицом по грязи.

Сзади раздался грохот, заглушивший даже наши хриплые ругательства и стоны.

Мы, сплевывая пепел, обернулись, сидя на четвереньках. Остров, на котором мы стояли секунду назад, вместе с величественными руинами Храма Ваэлориона и придавленными имперцами, окончательно раскололся на три гигантские части.

Невидимые нити, державшие его в небе, лопнули. Многотонные куски скалы, сталкиваясь друг с другом и высекая искры, начали медленно, неотвратимо, словно в дурном сне, падать в бездонную, равнодушную фиолетовую пропасть.

— Прощайте, золотые мальчики в начищенных трусиках, — пробормотал Бронд, садясь на задницу и вытирая свежую кровь из разбитого носа. — Искренне надеюсь, что там, на дне Бездны, есть кому по достоинству оценить полировку ваших кирас. Потому что я её так и не оценил.

— Не расслабляться! — я с трудом, опираясь на левую руку, поднялся на ватные ноги. Магическое истощение накатывало с новой, пугающей силой — перед глазами плыли темные круги, а желудок скручивало от тошноты. — Шаттерленд дестабилизирован. Наше вмешательство, падение колонны, разрушение защитных печатей храма — всё это вызвало цепную реакцию. Смотрите!

Я дрожащим пальцем указал на другие парящие острова в поле нашего зрения.

Пространство вокруг нас начало сходить с ума. Острова, до этого висевшие статично, начали медленно, угрожающе приходить в движение. Они дрейфовали, сталкивались краями, крошились, отправляя в пропасть тонны камня. Аэфирные штормы между ними, ранее выглядевшие как тихие, мирные сиреневые молнии, внезапно усилились, превращаясь в ревущие, пожирающие всё на своем пути торнадо из чистой энергии.

Нам предстоял обратный путь. Паркур на чистом адреналине, костылях и инстинкте самосохранения.

Следующий час слился для меня в единое, бесконечное пятно боли, животного страха и непрерывных математических расчетов, которые я проводил в каком-то полубредовом состоянии. Я выискивал островки с более-менее нормальной гравитацией, отбрасывая те, что начинали неконтролируемо вращаться вокруг своей оси или проваливаться вниз.

Мы перепрыгивали чернеющие провалы. Мы ползли на животах по отвесным кускам скал, пока гравитация была повернута на девяносто градусов, вцепившись в камни до сломанных ногтей. Бронд ругался так грязно, многоэтажно и изобретательно, что даже Зург, не понимающий половины слов, удивленно хмыкал. Лирис, бледная как смерть, с искусанными в кровь губами, маниакально цеплялась за веревку, проверяя сохранность сумки с Кристаллом каждые две минуты.

Мы выживали вопреки всему.

Когда мы, покрытые свежими синяками и ссадинами, наконец добрались до последнего, вытянутого острова, висящего прямо перед спасительным, стабильным краем материка, я был готов просто упасть лицом в грязь и умереть прямо там.

— Последний рывок, господа присяжные заседатели, — прохрипел я, указывая на скалистый обрыв, с которого мы начинали свой путь пару часов назад.

До материка было метров тридцать по прямой. И между нами в воздухе болталось несколько мелких, относительно статичных обломков скалы, образующих неровный мост.

Мы, не сговариваясь, начали последнюю перебежку. Бронд тяжело, с лязгом прыгнул на первый камень. За ним, балансируя руками, перепорхнула Лирис.

И тут остров под нашими ногами содрогнулся.

Это было не обычное разрушение скалы. Это было что-то принципиально другое. Из самой глубины камня, на котором мы стояли, донесся низкий, пульсирующий, искусственный гул, от которого заломило челюсти. Остров раскололся прямо по центру, издав звук лопающегося стекла.

Но он не стал падать.

Куски скалы просто плавно раздвинулись в стороны, словно створки гигантского шлюза, обнажив скрытую глубоко внутри полость. Идеально круглую, темную, искусственно созданную полость.

Я остановился на самом краю разлома, глядя в этот провал.

— Физик, мать твою за ногу, не стой как вкопанный! — истошно заорала Лирис с соседнего камня, натягивая веревку. — Прыгай!

Я собирался прыгнуть. Мои мышцы уже сжались для толчка. Но мой взгляд, натренированный цепляться за детали, замер на том, что торчало из тьмы расколовшегося острова.

Это был кусок металла, закрепленный на небольшом постаменте. Но это был не мифрил, не сталь и не золото. Он был абсолютно черным. Матовым. Он физически, пугающе поглощал любой свет, падающий на него, словно микроскопическая черная дыра.

Он не был похож на руду или забытый осколок доспеха. Он выглядел как часть какого-то невероятно древнего, запредельно сложного механизма, покрытого тончайшей вязью нечитаемой геометрии.

И от него исходила аура… абсолютной, давящей, мертвой пустоты. В мире, где всё звенело от магии, этот предмет был дырой в реальности.

Я не знаю, почему я это сделал. Инстинкт ученого, который тянется к неизвестному? Любопытство клинического идиота, у которого отключилось чувство самосохранения после пережитого стресса? Или эта штука сама позвала меня?

Я не прыгнул к Лирис. Я сделал полшага к краю провала и, повинуясь какому-то трансовому порыву, протянул дрожащую, обожженную руку к черному металлу.