Ночь после боя Ярослава провела без сна.

Она сидела у печи, закутавшись в тулуп, и смотрела на огонь. Радомир спал на лавке — забылся тяжёлым, больным сном, как забываются после битвы даже самые крепкие воины. Старая рана в плече разболелась, и он дышал хрипло, неровно, иногда всхлипывая во сне. Ярослава поправляла на нём тулуп, когда тот сползал, и думала.

Думала о бое. О том, как маг разрывал связь с Сумраком — методично, расчётливо, как опытный охотник разделывает тушу. О том, как она кричала от боли. О том, как ярость, та самая, которую она училась сдерживать, спасла их обоих. И о том, что сказал маг: «Я не враг. Я такой же, как вы».

Она не знала, верить ему или нет. С одной стороны — княжеский дознаватель, человек, который по долгу службы выслеживает таких, как она. С другой — в его глазах действительно было что-то знакомое. Та же боль. Та же усталость. Та же тень за плечами, которую может увидеть только тот, кто сам носит такую.

Она потрогала синяк на скуле — старый уже почти прошёл, но новый, полученный в бою, наливался лиловым. Плечо ныло. Рёбра болели. Но всё это была ерунда по сравнению с болью от разорванной связи. Той боли она не желала даже врагу.

Сумрак сидел на подоконнике — не тенью, а почти телесным, видимым в тусклом свете лучин. Он тоже был изранен. Одно крыло чуть подрагивало. Перья на груди взъерошены. Но глаза горели по-прежнему ярко. Он был жив. Они оба были живы.

— Мы справились, — прошептала Ярослава. — Вместе.

Сумрак моргнул. И ей показалось, что в его янтарных глазах мелькнула гордость.

Утром Радомир проснулся поздно и злой.

— Дознаватели, — сказал он вместо приветствия, растирая замёрзшее за ночь плечо. — Это хуже, чем я думал. Гораздо хуже.

— Расскажи мне о них, — попросила Ярослава, ставя на стол кружку с горячим отваром. — Всё, что знаешь.

Радомир долго молчал, грея руки о кружку. Потом заговорил — глухо, тяжело, словно каждое слово давалось с трудом.

— Княжеский дознавательный приказ — это особая служба. Они не просто выслеживают незаконных магов. Они — элита. Лучшие из лучших. Каждый дознаватель — сам носитель дара, и дар у них, как правило, боевой. Их тренируют с детства. Учат не только сражаться — учат чувствовать чужую силу. Находить. Отслеживать. Подавлять.

— Тот маг… он сказал, что его собственный дух погиб. Как это возможно?

— Дух-защитник — это часть тебя. — Радомир поморщился, потирая плечо. — Если часть тебя убивают, ты остаёшься калекой. Магически, а иногда и душевно. Тот, кто потерял духа, становится либо тихим безумцем, либо охотником. Видимо, этот пошёл по второму пути.

— Он сказал, что хочет помочь.

— Может, и хочет. — Радомир отхлебнул отвара. — Но помогать он будет так, как считает нужным. А князю нужны не свободные маги. Князю нужны слуги. Послушные. Контролируемые. Привязанные к приказу клятвой, долгом и страхом. Ты этого хочешь?

Ярослава покачала головой. Она не хотела. Она только начала узнавать, что значит быть свободной. Быть собой. Принимать свою силу, а не прятать её.

— Они вернутся, — сказала она.

— Вернутся. Маг ранен, но не смертельно. У него уйдёт несколько дней на восстановление. Может, неделя. А потом он снова встанет на след.

— Что нам делать?

Радомир посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — криво, невесело, но с какой-то странной теплотой.

— То же, что и всегда. Учиться. Тренироваться. Готовиться. Ты сегодня показала, что можешь атаковать через Сумрака. Это хорошо. Но этого мало. Ты должна научиться делать это быстро. Точечно. Без подготовки.

— Я готова.

— Тогда допивай отвар — и на поляну. Время не ждёт.

Они тренировались весь день.

Радомир гонял Ярославу до седьмого пота. Заставлял призывать Сумрака и атаковать снова и снова — по чучелу, по мишеням, которые он расставлял на деревьях, по пустому месту. Учил бить не в полную силу, а дозированно — так, чтобы не выматываться после первого же удара. Учил перенаправлять ярость в холодную, расчётливую атаку.

— Эмоции — это топливо, — говорил он, пока Ярослава, тяжело дыша, сидела на поваленном дереве. — Если топлива слишком много, двигатель взрывается. Если слишком мало — глохнет. Ты должна найти баланс. Достаточно ярости, чтобы питать удар. Достаточно хладнокровия, чтобы не потерять контроль.

— Как ты этому научился? — спросила она, вытирая пот со лба. — После того, что случилось с Зоряной?

Он замолчал. Долго смотрел на верхушки сосен. Потом ответил:

— Я научился не сразу. После изгнания я провёл в лесу пять лет. Один. Без людей. Без магии. Просто сидел и слушал. Как ты — три дня. Только не три дня, а пять лет. Учился дышать. Учился не злиться. Учился прощать. Себя — за то, что сделал. Мир — за то, что от меня отвернулся.

— Получилось?

— Не до конца. — Он коснулся шрама на щеке. — Но достаточно, чтобы жить дальше.

Ярослава смотрела на него и думала: сколько же боли скрывается за этим суровым, израненным лицом. И сколько силы нужно, чтобы нести эту боль и не сломаться.

— Я хочу быть такой же, как ты, — сказала она.

— Не хочу, — он хмыкнул. — Я хочу, чтобы ты была лучше.

К вечеру, когда они вернулись в сторожку, Ярослава валилась с ног от усталости. Радомир разжёг печь, поставил вариться кашу. Сумрак, всю тренировку проведший рядом, растворился в тенях — отдыхал.

Она сидела на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене, и почти задремала, когда в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым. Три удара. Пауза. Ещё три.

Ярослава встрепенулась. Радомир, до этого дремавший у печи, мгновенно оказался на ногах — с ножом в руке. Вот так, беззвучно и молниеносно, как старый, но всё ещё опасный зверь.

— Кто там? — спросил он.

— Свои, — раздался знакомый голос.

Ярослава узнала его сразу. Сердце пропустило удар.

— Открой, — сказала она.

Радомир покосился на неё, но спорить не стал. Отодвинул засов.

На пороге стоял Мирослав.

Он был без плаща, в одной рубахе и лёгкой кольчуге, как будто собирался в спешке. Светлые волосы растрепались. На левой скуле темнел свежий синяк. На правой руке, державшей поводья, запеклась кровь. За спиной угадывался силуэт коня — взмыленного, тяжело дышавшего.

— Можно? — спросил он.

Радомир молча отступил в сторону.

Мирослав перешагнул порог. Оглядел разгром — следы ночного боя они до конца не убрали, и на полу всё ещё виднелись царапины от когтей. Оглядел Ярославу — её синяки, ссадины, усталое лицо. И нахмурился.

— Я опоздал, — сказал он.

— Вы знали? — спросила Ярослава.

— Знал. — Он прислонился к дверному косяку, и только теперь она заметила, как он устал. Не меньше её. — Мне сообщили вчера вечером. Дознавательный приказ прибыл в округу. Ищет неучтённого носителя дара. Я сразу понял, о ком речь.

— Почему не предупредили?

— Не мог. — Он отвёл глаза. — За мной следили. Если бы я пошёл к вам сразу, привёл бы их прямо сюда. Пришлось ждать. Уводить их по ложному следу. Только сегодня удалось оторваться.

Ярослава смотрела на его разбитое лицо, на запёкшуюся кровь, на усталые глаза — и вдруг поняла: он не предал. Он не выбрал князя. Он выбрал её.

— Вы ранены? — спросила она.

— Пустяки. — Он коснулся синяка на скуле. — Дознаватели не любят, когда им мешают. Но я всё ещё дружинник, они не посмели меня задержать.

— Но теперь они знают, что вы мне помогаете.

— Знают. — Он усмехнулся. — Но я уже всё решил. Я ухожу из дружины.

Повисла тишина. Даже Радомир, молча стоявший у печи, перестал помешивать кашу.

— Что? — переспросила Ярослава. — Вы… из-за меня?

— Не только. — Мирослав оттолкнулся от косяка, прошёл в комнату, сел на лавку напротив неё. — Я давно думал об этом. Слишком многое в приказе мне не нравится. Слишком часто приходится делать выбор между долгом и совестью. А теперь, — он поднял на неё глаза, — появилась причина, по которой выбор стал очевиден.

Он не сказал «вы». Но Ярослава услышала именно это.

— Я не могу просить вас о таком, — сказала она.

— А вы и не просите. — Он чуть улыбнулся — устало, одними уголками губ. — Это мой выбор. Мой. Не ваш.

Радомир кашлянул.

— Это всё, конечно, очень трогательно, — сказал он, — но давайте ближе к делу. Дружинник, ты что-нибудь знаешь о том маге? Кто он? Каковы его слабости?

Мирослав повернулся к нему.

— Его зовут Зимород. Он из старших дознавателей. Очень силён. Специализируется на подавлении чужих духов-защитников — в приказе это называют «разрывом связи». У него свой счёт к таким, как Ярослава, — он потерял собственного духа и с тех пор считает, что никто не имеет права на силу, которую не может контролировать.

— Слабости?

— Он человек. Кровь у него такая же красная, как у всех. — Мирослав помолчал. — И ещё: он педантичен. Привык работать по протоколу. Если протокол даёт сбой, он теряется. Вчера вы застали его врасплох — он не ожидал такой ярости. Поэтому и отступил.

— В следующий раз он будет готов, — сказал Радомир.

— Да. Будет. Но у нас есть время. Он ранен и отозвал своих людей. Дня три-четыре, может, пять — пока заживёт рана и пока он получит подкрепление из города.

— Подкрепление? — переспросила Ярослава.

— Он не вернётся один. Теперь, когда он знает, насколько вы сильны, он запросит ещё людей. Трёх, может, четырёх дознавателей.

Ярослава сжала кулаки. Трое — это было тяжело. Пятеро — это почти невозможно.

— Значит, нужно быть готовыми, — сказала она.

— Нужно больше, чем быть готовыми. — Мирослав подался вперёд. — Нужно понять, что делать дальше. Оставаться здесь нельзя — он знает, где вы. Бежать? Куда? Леса вокруг деревни — это всё ещё княжеские земли. Вас будут искать. Рано или поздно найдут.

— Что ты предлагаешь? — спросил Радомир.

— Есть вариант. — Мирослав помолчал. — На севере, за Чёртовым оврагом, начинаются спорные земли. Формально они не принадлежат ни князю, ни соседнему роду. Там нет дознавателей. Нет патрулей. Там можно укрыться. Переждать. Набраться сил.

— Спорные земли — это разбойничий край, — сказал Радомир. — Там свои законы.

— Да. Но там и магов не преследуют. Потому что там вообще никого не преследуют. Выживает сильнейший.

Ярослава задумалась. Спорные земли. Она слышала о них — дальний край, куда уходили те, кому не было места среди людей. Изгои. Беглые. Отшельники. Место, где сила решала всё, а происхождение — ничего.

— А если мы останемся здесь? — спросила она.

— Тогда будем сражаться. — Мирослав посмотрел ей прямо в глаза. — Я буду с вами. Но я не могу гарантировать, что мы победим.

Ярослава перевела взгляд на Радомира. Тот молчал, но по его лицу она видела: он уже всё решил.

— Завтра, — сказал он. — Завтра решим. А сегодня — спать. Все. Дружинник, ты тоже. Утро вечера мудренее.

Ночью Ярослава вышла на крыльцо.

Снег искрился под звёздами. Лес был тихим и торжественным, как храм. Где-то далеко ухал филин — не Сумрак, обычный, лесной. Она стояла, кутаясь в тулуп, и думала о том, что сказал Мирослав. Бежать. Бросить всё. Деревню, где она выросла. Терем, где жили поколения её предков. Милану. Добрыню. Лизу.

Или остаться и сражаться. Против пятерых дознавателей. Против мага, который разрывает связи между духом и человеком.

Дверь скрипнула за спиной. Она обернулась. Мирослав.

— Не спится? — спросил он.

— Как и вам.

Он встал рядом. Помолчал. Потом вдруг сказал:

— Ярослава. Я хочу, чтобы вы знали: что бы вы ни решили, я пойду с вами.

— Почему? — Она посмотрела на него. — Почему вы это делаете? Вы же дружинник. У вас служба, долг, будущее. А я… я изгой. Беглая. Та, за кем охотятся.

— Вы — носитель дара, — сказал он тихо. — Такой же, как я. Вы прошли через то же, через что прошёл я когда-то. Вы сильная. Вы смелая. Вы не сдаётесь. — Он помолчал. — И ещё — я никогда не встречал человека, ради которого был бы готов оставить всё.

Она смотрела на него. На его разбитое лицо. На его усталые, но спокойные глаза. На его руки, которые держали поводья и оружие, но сейчас просто лежали вдоль тела, открытые и беззащитные.

— Вы… — начала она.

— Можно без «вы», — попросил он. — Я уже не дружинник.

— Мирослав.

— Да?

— Спасибо. За всё.

Он чуть улыбнулся.

— Не за что. Я просто делаю то, что считаю правильным.

Она шагнула ближе. Встала совсем рядом — так, что их плечи соприкоснулись. Он не отодвинулся. Она чувствовала тепло его тела сквозь тулуп. Чувствовала его дыхание. Чувствовала его сердце — или, может быть, это её собственное билось так громко.

И где-то в вышине, над верхушками сосен, бесшумно скользила крылатая тень.

Сумрак. Её защитник. Её сила.

Он тоже был с ней. Всегда.