Утро началось с разговора, которого Ярослава боялась и ждала одновременно.

Они сидели втроём в тесной сторожке, за столом, на котором дымились кружки с отваром. Радомир — у печи, потирающий больное плечо. Мирослав — напротив, уже без кольчуги, в простой рубахе, с зашитой наспех раной на предплечье. Ярослава — между ними, с Сумраком, незримо присутствующим в тенях за спиной. За окном занимался серый, пасмурный рассвет. Лес стоял тихий и настороженный, будто тоже ждал, чем закончится этот разговор.

— Значит так, — сказал Радомир, нарушая тишину. — У нас есть два пути. Первый — остаться здесь. Укрепить сторожку. Готовиться к бою. Принять бой, когда Зимород вернётся с подкреплением. Второй — уходить. На север, за Чёртов овраг, в спорные земли.

— Если останемся — будем сражаться, — сказал Мирослав. — Против пятерых дознавателей. Против мага, который специализируется на разрыве связи. Ярослава сильна, но она только начала учиться. Радомир опытный воин, но его раны дают о себе знать. Я… — он помедлил, — я неплохой боец, но против дознавателей этого мало.

— Ты предлагаешь бежать? — спросил Радомир.

— Я предлагаю выжить. — Мирослав посмотрел ему прямо в глаза. — Спорные земли — не рай. Я знаю. Там свои законы, свои опасности. Но там нет дознавателей. Там нет княжеской службы. Там Ярослава сможет учиться спокойно. Без охотников за спиной.

Радомир долго молчал. Потом повернулся к Ярославе.

— А ты что думаешь?

Она смотрела в свою кружку. Отвар остыл, но она не замечала. Думала. Взвешивала.

Остаться — значит сражаться. Рисковать жизнью. Своей, Радомира, Мирослава. Победить — маловероятно. Пятеро дознавателей, маг, способный разорвать связь с Сумраком… В прошлый раз им повезло. Зимород недооценил её ярость. Во второй раз он будет готов.

Уйти — значит бросить всё. Деревню, где она выросла. Терем, где жили поколения Белозеровых. Милану, которая была ей ближе сестры. Добрыню, который любил её и ждал. Лизу, которая плакала, прощаясь. Отца, который, может быть, всё ещё надеялся на что-то. Мать…

О матери она старалась не думать.

— Если мы уйдём, — сказала она наконец, — они ведь последуют за нами?

— Да, — кивнул Мирослав. — Зимород не отступится. Он будет искать. Но в спорных землях искать труднее. Там нет дорог. Нет деревень. Нет людей, у которых можно спросить. Там только лес, болота и те, кто не хочет, чтобы их нашли.

— Значит, это не бегство, — сказала Ярослава. — Это смена поля боя.

— Именно.

Она подняла голову. Посмотрела на Радомира. На его израненное лицо, на седые волосы, на руки, которые держали посох так, словно он всё ещё был боевым оружием. Потом на Мирослава — на его спокойные серые глаза, на свежий шрам, который теперь навсегда останется на его предплечье.

— Я выбираю второй путь, — сказала она. — Мы уходим.

Радомир кивнул. Медленно. Тяжело. Но в его глазах она увидела облегчение.

— Значит, завтра на рассвете, — сказал он. — Сегодня собираемся. Берём только самое нужное. Еду, оружие, травы. Всё остальное бросаем.

— Я пойду в деревню, — сказала Ярослава. — Мне нужно попрощаться.

— Это опасно, — нахмурился Мирослав. — Дознаватели могли оставить шпионов.

— Я быстро. Только с Миланой. И, может быть… — она запнулась. — Может быть, с Добрыней. Я должна им объяснить. Они имеют право знать.

— Я с тобой, — сказал Мирослав.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты бывший дружинник. Тебя могут узнать. Я пойду одна. С Сумраком.

Сумрак за её спиной шевельнулся, подтверждая: да, он будет рядом.

Мирослав хотел возразить, но встретился с ней взглядом — и промолчал. Он уже научился понимать: когда Ярослава говорит таким тоном, спорить бесполезно.

В деревню она пошла пешком, одна.

Дорога была знакомой до боли. Та самая тропа, по которой она бегала в детстве за травами. Те самые сосны, под которыми пряталась от материнских упрёков. Тот самый ручей, у которого впервые встретила Ратмира. Всё было прежним — и всё изменилось. Потому что изменилась она сама.

Деревня встретила её тишиной. Рабочий день ещё не начался. У колодца никого не было. Только старый пёс, спавший у кузни, поднял голову, лениво гавкнул и снова улёгся.

Ярослава подошла к дому Миланы. Постучала.

Дверь открылась почти сразу. Ведунья стояла на пороге — бледная, встревоженная, с тёмными кругами под глазами. Видимо, она не спала всю ночь. Увидев Ярославу, она ахнула и бросилась обнимать.

— Жива! Слава тебе, жива! — Она отстранилась, оглядела её лицо, синяки, ссадины. — Я слышала про бой. Говорят, дознаватели приходили. Говорят, ты сражалась.

— Сражалась. — Ярослава прошла в дом, села на знакомую лавку. — И буду сражаться дальше. Но не здесь.

Милана замерла. В её зелёных глазах мелькнуло понимание — она всегда всё понимала раньше, чем ей говорили.

— Ты уходишь?

— Да. Завтра на рассвете. На север, в спорные земли.

— Опасно.

— Здесь опаснее.

Милана опустилась рядом. Взяла её за руку. Пальцы у ведуньи были холодными и дрожали.

— Я знала, что этот день настанет, — сказала она тихо. — Знала с того самого момента, как увидела твой дар. Ты не могла остаться здесь навсегда. Ты слишком сильная для этой деревни. Слишком большая для этого терема. Твой путь — дальше.

— Я вернусь, — сказала Ярослава. — Когда-нибудь. Когда стану сильнее. Когда смогу защитить вас всех.

— Не обещай того, чего не можешь исполнить. — Милана улыбнулась сквозь слёзы. — Просто… будь осторожна. И помни: у тебя всегда есть дом. Здесь. Со мной.

Они обнялись. Долго. Молча. Так, как обнимаются люди, которые не знают, увидятся ли снова.

Потом Милана отстранилась, вытерла слёзы рукавом и сказала:

— У меня для тебя кое-что есть. Подожди.

Она ушла в дальний угол дома, где хранила самые сильные снадобья. Вернулась с небольшим мешочком из тёмной ткани.

— Здесь сбор трав. Для силы. Для восстановления. Для остановки крови. Я собирала его последние дни — чувствовала, что пригодится. — Она сунула мешочек в руки Ярославе. — И ещё кое-что.

Она сняла с шеи тонкий шнурок с маленьким серебряным оберегом — крошечная птица с расправленными крыльями.

— Это от моей бабки. Фамильное. Она говорила, что этот оберег хранит от злых духов. Может, он и от дознавателей поможет.

— Милана, я не могу…

— Можешь. — Ведунья решительно надела шнурок ей на шею. — Ты — моя сестра. Не по крови, но по духу. И я хочу, чтобы у тебя было что-то от меня. На память.

Ярослава коснулась оберега. Серебряная птица была тёплой — Милана носила её долго, не снимая. Крошечные крылья, казалось, дрожали в такт дыханию.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Из дома Миланы она вышла, когда солнце уже поднялось над лесом. Нужно было идти обратно, в сторожку, готовиться к завтрашнему уходу. Но ноги сами понесли её к кузне.

Добрыня работал. Она услышала стук молота издалека — ровный, размеренный, успокаивающий. Он всегда так работал: не торопясь, основательно, вкладывая в каждый удар всю душу.

У дверей кузни её встретил Ратмир.

— О, — сказал он, вытирая руки о кожаный фартук. — Какие люди. А я уж думал, ты про нас забыла.

— Я к Добрыне.

— Он там. — Ратмир кивнул внутрь. — Только… — Он вдруг посерьёзнел, и его обычная лукавая улыбка исчезла. — Слушай, Ярослава. Я знаю, что ты мне не доверяешь. И правильно делаешь. Я непростой человек. Но я хочу, чтобы ты знала: я не желаю тебе зла. И никогда не желал.

— Тогда кто ты?

— Пока не могу сказать. — Он отвёл глаза. — Но скоро всё узнаешь. И тогда, надеюсь, поймёшь.

Он отошёл в сторону, пропуская её. Ярослава прошла в кузню.

Добрыня стоял у наковальни. Увидев её, он отложил молот. Вытер лицо рукавом — на щеке остался чёрный след от сажи. Улыбнулся — всё той же открытой, доброй улыбкой, от которой у Ярославы всегда теплело на душе.

— Слава. Я слышал про бой. Ты как?

— Живая, — сказала она. — Добрыня, я пришла попрощаться.

Улыбка сползла с его лица.

— Попрощаться?

— Мы уходим. Завтра на рассвете. На север. В спорные земли.

Он долго молчал. Только смотрел на неё — и в его серых глазах сменяли друг друга боль, понимание, решимость.

— Я с тобой, — сказал он наконец.

— Нет, Добрыня.

— Почему? — он шагнул к ней. — Я сильный. Я умею работать. Я могу быть полезным. Я не боюсь ни дознавателей, ни спорных земель, ни…

— Я знаю. — Она взяла его за руку. — Именно поэтому — нет. Ты нужен здесь. Матушке. Кузне. Деревне. Твоя жизнь — здесь. А моя… моя теперь другая.

— Из-за дружинника? — спросил он тихо.

— Нет. — Она покачала головой. — Из-за меня. Я выбрала этот путь. Не Мирослав. Не Радомир. Я. И я не хочу, чтобы ты пострадал из-за моего выбора.

Добрыня опустил голову. Плечи его поникли. Он был похож на большое, сильное дерево, которое вдруг согнулось под ветром.

— Я всегда знал, что ты уйдёшь, — сказал он глухо. — Знал с детства. Ты была другой. Не как все. Я надеялся… глупо надеялся, что когда-нибудь ты посмотришь на меня иначе.

— Добрыня…

— Не надо. — Он поднял голову. Глаза его блестели, но он не плакал. — Я всё понимаю. Ты выбрала свой путь. И я… я желаю тебе счастья. Правда. Будь осторожна там, на севере. И если когда-нибудь захочешь вернуться — помни: у тебя всегда есть место здесь. У кузни. У меня.

Он взял с верстака что-то маленькое, завёрнутое в промасленную тряпицу. Протянул ей.

— Держи. Сделал на днях. Думал подарить на праздник, но… в общем, возьми сейчас.

Ярослава развернула тряпицу. Внутри лежал нож — небольшой, но крепкий, с удобной рукоятью и простым, без украшений, лезвием. Рабочий нож. Не для боя — для жизни. На лезвии, у самой рукояти, была выбита крошечная подковка — такая же, как на обереге, который она носила на шее.

— Добрыня, — прошептала она. — Это слишком…

— Бери, — сказал он. — Хочу, чтобы у тебя было что-то от меня. На память.

Она взяла нож. Сжала в ладони. Рукоять была тёплой — он, наверное, держал его в руках перед её приходом. Хотел подарить лично.

— Я буду помнить тебя, — сказала она. — Всегда.

— И я тебя. — Он улыбнулся — грустно, но светло. — Иди, Слава. Тебя ждут.

Она пошла к выходу. У двери обернулась. Добрыня стоял у наковальни и смотрел ей вслед. Он не плакал. Но глаза его были такими, словно он прощался с частью себя.

Она вышла из кузни. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.

Почему так больно? Почему, когда делаешь правильный выбор, он всё равно рвёт сердце на части?

Сумрак тихо ухнул где-то в ветвях. Она вытерла глаза рукавом и пошла обратно в лес.

В сторожку она вернулась затемно.

Радомир и Мирослав уже собрали вещи. Два заплечных мешка, оружие, травы, небольшой запас еды. Всё, что можно унести на себе. Сторожка, ещё вчера бывшая домом, теперь выглядела пустой и осиротевшей.

— Попрощалась? — спросил Радомир.

— Да.

— Тяжело?

— Очень.

Он кивнул. Ничего не сказал. Только подошёл и положил руку ей на плечо — тяжелую, узловатую, шершавую от старых мозолей. И в этом жесте было больше утешения, чем в любых словах.

Мирослав стоял у окна, глядя на тёмный лес. Когда Ярослава подошла, он обернулся.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Вы готовы?

— Готова. — Она посмотрела на него. — А ты?

— Я, — он чуть улыбнулся, — давно готов. Я свой выбор сделал.

— О чём ты?

— О том, что я иду с тобой. Куда бы ты ни пошла. — Он помолчал. — Я знаю, ты не просила. И знаю, что тебе не нужен защитник. Ты сама можешь за себя постоять. Но я всё равно пойду. Потому что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что есть вещи, которые важнее долга. Важнее службы. Важнее всего.

Он не сказал «ты». Но это прозвучало в каждом его слове.

Ярослава смотрела на него — на его лицо, ещё хранящее следы недавнего боя, на его серые глаза, в которых отражался огонь из печи. И впервые за много дней она позволила себе не думать о завтрашнем дне. Просто стоять. Просто чувствовать. Просто быть рядом.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он ничего не ответил. Только взял её за руку — осторожно, почти робко. И она не отдёрнула ладонь.

Ночь перед уходом была тихой и морозной.

Ярослава лежала на лавке, завернувшись в тулуп, и смотрела на угасающие угли в печи. Радомир спал. Мирослав, завернувшись в плащ, дремал, сидя у стены. Сумрак сидел на подоконнике — не тенью, а почти настоящим, живым филином, чьи перья серебрились в лунном свете.

Завтра они уйдут. Завтра начнётся новая жизнь.

Страх холодил где-то под сердцем. Но там же, под сердцем, билось и другое — надежда. Волнение. Предвкушение.

Она больше не бежала. Она шла вперёд. Не одна — с наставником, который стал ей как отец. С воином, который стал ей… кем? Другом? Соратником? Чем-то большим? Она ещё не знала. Но хотела узнать.

И с Сумраком. Своей тёмной стороной. Своей силой. Своей свободой.

Она закрыла глаза. И впервые за много ночей уснула спокойно.