Центурион повёл меня в соседнее здание. Мы поднялись на второй этаж и остановились у двери кабинета. Дохлый коротко постучал, приоткрыл дверь и скользнул внутрь. Мне жестом велел ждать.

Прошла примерно минута. Дверь снова открылась, и центурион, не глядя на меня, бросил:

— Заходи.

Я вошёл.

И почти не удивился, увидев за столом Тихого. Если честно, чего-то подобного я и ожидал.

Тихий сидел во главе массивного стола, сделанного в форме буквы «Т». Он внимательно смотрел на меня и едва заметно улыбался — той самой улыбкой, от которой становилось не по себе.

— Я же говорил тебе, центурион Дохлый, — произнёс он, не отрывая от меня взгляда, — что в итоге этот придурок окажется умнее Серого. А ты не верил.

— Виноват, трибун, — отчеканил Дохлый.

Центурион стоял по стойке «смирно», с каменным лицом. В отличие от рядовых легионеров, он явно не боялся Тихого. Его тон, поза и слова были не выражением страха, а всего лишь соблюдением принятого здесь ритуала.

— Хорошо, центурион Дохлый. Можешь идти, — спокойно сказал Тихий.

Дохлый коротко кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Когда мы остались одни, Тихий наконец перевёл взгляд с двери обратно на меня.

— Ну что скажешь, Орёл? — спросил он уже без улыбки.

— Даже не представляю, что вообще можно сказать в такой ситуации, — честно ответил я.

Тихий хмыкнул.

— Да, ситуация, действительно, своеобразная. Что ж… — он чуть подался вперёд. — Тогда давай говорить буду я. Не возражаешь?

Я молча покачал головой. Возражать мне и в голову не приходило.

— Думаю, ты уже начал кое о чём догадываться, — спокойно сказал Тихий. — Но масштабов происходящего пока не осознал.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Ты попал в место, которое является, ни много ни мало, ядром нового мира. Именно отсюда, из стаба с символичным названием «Единство», начнёт расти и быстро распространяться новый порядок. Тихий говорил без нажима, почти буднично — как человек, обсуждающий погоду или расписание рейсов.

— В истории Земли, — продолжил он, — в истории всех вариаций Земли в рамках мультиверсума, этот сюжет повторялся бесчисленное количество раз. Когда человеческая цивилизация раздроблена на множество городов-государств, неизбежно появляется один — самый сильный. Тот, который начинает собирать вокруг себя остальные.

Он чуть наклонил голову.

— Кто-то присоединяется силой. Кто-то — добровольно. Как правило, первые города-государства присоединяются силой. Добровольные союзы начинаются позже.

Тихий посмотрел на меня внимательно, словно проверяя, успеваю ли я за его мыслью.

— Мы видим себя именно таким центром силы. Тем, который в самом ближайшем будущем начнёт экспансию.

Он слегка усмехнулся.

— Ты можешь спросить: почему мы решили, что именно мы — тот самый центр? Что даёт нам моральное право принуждать других?

Тихий развёл руками.

— И это, на самом деле, очень правильный вопрос. Возможно, самый важный.

Он на секунду задумался.

— Когда-то, Орел, я был стронгом. Знаешь кто такие стронги?

Я отрицательно покачал головой.

— Стронгами называют тех славных парней, что посвятили себя борьбе со злом. Борьбе с мурами и внешниками. Про муров и внешников хотя бы слышал?

— Про внешников кое-что слышал, а про муров … пару раз слышал это слово. Буду рад, если просветите. — Я решил перейти на вы, и говорить более официально. Все-таки с Трибуном разговариваю.

— Муры, — это пираты улья. Те, кто наживается на беде себе подобных. Эти мрази ни перед чем не останавливаются. Они, к примеру, захватывают иммунных, таких как ты или я, и держат их на специальных фермах. Вырезают у них органы. Например, вырезают почку или отрезают у мужчин яйца. Ты же знаешь, в улье при наличии живчика любые подобные потери восстанавливаются. И тогда они делают это снова. Они насилуют грабят и убивают. Они зло в чистом виде. Понимаешь? — голос обычно невозмутимого Тихого, неожиданно налился страстью. Похоже этих самых муров, он ненавидел по-настоящему.

— А зачем муры отрезанные органы? — я действительно не понял этот момент.

— Они продают их внешникам. Наши органы, Орел, обладают уникальной, почти волшебной силой. Внешники делают их них лекарства, которые продают в своих мирах, а может не только лекарства. Неважно. Важно, что внешники охотно покупают такие вещи.

— Звучит и вправду мерзко, — я передернул плечами представив, что могу попасть на такую ферму.

— Вот вот. Так вот, на самом деле, нам, нормальным людям, если бы мы объединились, вполне хватило бы сил, чтоб справиться и с внешниками и с мурами. Навсегда покончить с этой, как ты говоришь, мерзостью. Но нет. Никому кроме стронгов до этого нет дела. По роду своей деятельности, я довольно много путешествовал по улью. Видел бесчисленное количество стабов. Мы часто общались с руководством стабов и с простыми рейдерами. Если простые рейдеры, как правило, с удовольствием нам помогали, то руководители стабов, эти зажравшиеся рожи, помогали нам крайне редко. А бывало, что и мешали. Ты не представляешь, Орел, как много в улье красных стабов. Стабов, которые пускают к себе муров, торгуют с ними, ведут дела. Только представь, мы теряли товарищей, терпели лишения, чтоб уничтожить муров, а потом приходим в какой-нибудь стаб, и видим там этих тварей, спокойно попивающих пиво. И не скажи им ничего. Правила стаба запрещают. Что значит запрещают? Вот этот подонок, неделю назад, когда мы штурмом брали очередную ферму, убил моего друга, и вы мне говорите, что я не могу его трогать? — ярость в лице Тихого, показывала, что он сейчас вспоминает реальную историю из своей жизни. Надо же, кто бы мог подумать, что невозмутимый Тихий может испытывать такие сильные эмоции.

— И вот когда меня, представляешь меня, а не того мерзавца выгнали со стаба, я понял, что надо что-то менять в глобальном смысле. Бессмысленно просто бороться с мурами и внешниками. Сначала надо навести порядок у себя дома. Прекратить этот беспредел. Разобраться с зажравшимися руководителями стабов. Угомонить вконец охреневших торговцев. Дать людям нормально жить. Люди устали от всего этого. Люди хотят порядка и справедливости.

Именно это обстоятельство дает нам моральное право объявлять себя тем центром, который будет объединять вокруг себя территории, и создавать новую общество, основанное на порядке и справедливости. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. Мысль может и правда хорошая. Непонятно только зачем ради столь правильных и красивых целей нужно было избивать Серого.

— Хорошо, что понимаешь. Ты выглядишь довольно смышлёным парнем, что странно, учитывая твой уровень. Я всерьез обратил на тебя внимание во время боя с килдингами. Ты не запаниковал, как остальные, и не ушел в сторону, дескать я тут пассажир, и все остальное меня не касается. Вступил в бой, и сражался достойно. Это заслуживает уважение. Именно из таких ребят получаются стронги. Именно такие как ты мне нужны. Уровень у тебя, конечно, маловат, но уровень — дело наживное. Я предлагаю тебе присоединится к нам. Стать легионером. Я заберу тебя в свою когорту. Помогу прокачать уровень, и даже сделаю тебя деканом, командиром десятка. А дальше, как себя проявишь в грядущих событиях. Ты должен понимать, те кто присоединятся к нам в самом начале, имеют отличные шансы добраться до самых вершин. Я лично буду следить за тобой и помогать тебе во всем. Что скажешь?

Дааа, похоже, глубина задницы ещё глубже, чем я думал. И как меня только угораздило.

Идеи у Тихого, может, и правда была правильные. Красивые, стройные, даже логичные. Порядок, справедливость, борьба со злом. Всё звучит убедительно. Непонятно только, зачем ради столь правильных и красивых целей нужно было избивать Серого.

Но я точно не собираюсь вступать в армию, которая решила, что знает, как всем жить правильно, и готова ради этого начать войну. Подобные вещи — точно без меня.

Осталось только понять, как правильно отказаться, чтобы меня тут же не положили рядом с Серым. Впрочем, в прошлый раз имя Кольта сработало. Может, и в этот раз повезёт.

— Мне очень лестно услышать от вас подобное предложение, уважаемый трибун Тихий. Ваши цели, безусловно, благородны. Но дело в том, что я уже состою в группе Кольта.

Мой командир — Кольт. И моя группа, группа Кольта, ждёт меня в стабе «31 завод», куда, как вам известно, я и направляюсь. Поэтому я не могу принять ваше предложение.

— Верность товарищам — это очень хорошо, Орёл. Я уважаю такую позицию, — спокойно сказал Тихий. — Но, видишь ли, в чём дело… ты ни при каких обстоятельствах не покинешь стаб «Единство».

Похоже, многократно повторённое имя Кольта в этот раз не сработало. А жаль.

— В смысле — не покину?

— В прямом. Ты видел скопление бронетехники, видел нашу силу. И если ты кому-нибудь об этом расскажешь, умный человек сделает правильные выводы. А нам этого не нужно. Поэтому ты не покинешь наш стаб.

Он сделал короткую паузу и продолжил уже деловым тоном:

— Более того, ты в любом случае вступишь в легион. У тебя нет выбора — вступать или не вступать. У тебя есть выбор как вступать.

Либо — в мою когорту, в качестве перспективного рекрута.

Либо — как твой знакомец Серый, в штрафное подразделение.

Вот так. Уйти отсюда нельзя. Я в ловушке. Хотя нет. Они не знают про гранату. Про ту самую гранату, про которую я так удачно забыл. Значит, у меня есть вариант. Я могу просто убить себя — и начать всё сначала.

Терять ещё одну жизнь, конечно, жалко. Но куда больше жалко — потерпеть фиаско в двух шагах от цели. По моей карте от стаба «Единство» до стаба «31 завод» — чуть больше двухсот километров.

Может, всё-таки получится отсюда как-нибудь свалить…

— Мне нужно время подумать.

Тихий недовольно прищурился.

— Что тут думать, Орёл? Всё и так понятно. Просто соглашайся — и всё.

— Вы обманули меня, — ответил я. — Заманили в ловушку. И даже не даёте времени подумать.

Тихий усмехнулся.

— И в чём же обман? Ты хотел, чтобы я помог тебе попасть в стаб «Единство». Я помог. Ты в стабе «Единство».

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— И это говорит иммунный, который гордится тем, что был стронгом.

На мгновение маска спокойствия дала трещину.

— Ах ты щенок… — желваки заходили у Тихого на лице.

Он помолчал, затем медленно выдохнул.

— Ладно. Пусть будет по-твоему. Я так понимаю, ты в группе со своим Кольтом.

— Да.

— Хорошо. Даю тебе три дня. Через три дня ты выйдешь из группы Кольта и войдёшь в группу своего непосредственного командира.

Он наклонился вперёд, упираясь ладонями в стол.

— На это время ты зачисляешься в мою когорту. Если через три дня откажешься — отправишься в штрафбат. Поверь, тебе там не понравится.

Он выпрямился.

— Это всё. Можешь идти, боец.

* * *

Уже второй день я числился легионером великого Цезаря. Мне выделили койку и место в строю. Хорошо это или плохо — вопрос открытый, но факт оставался фактом: я оказался в подразделении центуриона Дохлого.

В сотне — или, как тут говорили, в центурии — нас было шестьдесят три человека, включая меня. До «сотни» не дотягивало, но, судя по всему, это никого не смущало. Людей в легионе явно не хватало.

Режим был жёсткий, но терпимый. Подъём в шесть утра. Потом физподготовка. Завтрак в огромной столовой. После — построение. На построении нам являлся сам Цезарь.

Невзрачный мужичонка, которого я бы в толпе не запомнил и через минуту. Он почему-то скрывал не только уровень, но и системное имя. Речь — каждый раз одна и та же, с незначительными вариациями. Заканчивалась она всегда одинаково: вручением гладиусов.

Гладиус — тот самый странный меч, который я видел у легионеров. Вручение гладиуса означало окончательное принятие в легион. Пока у тебя его нет — ты рекрут. Получил — всё, легионер. Меч вручал лично Цезарь. Подавалось это как величайшая честь и едва ли не самый счастливый день в жизни человека.

После — парад. Весь легион проходил торжественным маршем перед Цезарем, а тот с явным удовольствием приветствовал свои войска.

А потом начинались будни.

В основном мы маршировали на плацу. Долго я пытался понять смысл этого действа. Осторожно расспрашивал. Зачем? Мне искренне было интересно, каким образом умение маршировать повышает боевую готовность легионера?

Мой звероподобный декан глупо ухмыльнулся и философски выдал:

— Чем бы солдат ни занимался, лишь бы он заколебался.

Меня это объяснение не устроило. По мне — можно было придумать куда более рациональные способы «заколебать» человека. Например, заставить копать огороды. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову: маршировка — самый простой и надёжный способ превратить человека в тупую, ни о чём не задумывающуюся машину, исполняющую приказы.

И, что самое неприятное, это работало. Многие из моих, так сказать, собратьев по легиону всерьёз мечтали получить гладиус. В подразделении были популярны разговоры о том, как мы пойдём завоёвывать соседние стабы, как их охрана обосрётся, увидев наши стройные колонны бронетехники, и как потом будет хорошо — потому что нам разрешат грабить и веселиться с местными девушками.

Самое забавное: к бронетехнике нас не подпускали даже близко. Ладно бронетехника — нас даже к автоматам не допускали. Иногда мне казалось, что великий Цезарь и правда собирается побеждать врагов исключительно нашим бравым видом.

Ну то есть его великие мысли примерно совпадали с мыслями моего соседа по койке, Супчика. Дескать, дружина стаба нас увидит — и сразу разбежится, а местные барышни с радостью отдадутся славным победителям.

Во время таких разговоров я обычно помалкивал и с тоской оглядывался по сторонам, выискивая шанс сбежать из этого дурдома.

Ладно Цезарь. Но вот что думал Тихий — я понять не мог. Неужели он не видел, что сам превратился в того самого мура, о которых рассказывал с такой ненавистью?

Надо же — у него, оказывается, есть моральное право. Так, может, и у тех муров оно есть? Может, они тоже стали мурами не потому, что моральные уроды, а исключительно из чувства протеста против несправедливого мира?

Один момент не давал мне покоя. Почему вся эта система пропаганды действовала на моих сослуживцев как надо, а на меня — строго наоборот? Если в первый день я испытывал к легиону, Цезарю, Тихому, Дохлому и всей этой компании просто антипатию, то к концу второго дня она переросла в ненависть.

Мне откровенно хотелось перерезать глотку Цезарю. Центуриону Дохлому. Да и Тихому тоже. Тихому — даже больше, чем остальным. Это он меня во всё это втянул.

Единственное, что хоть как-то мирило меня с действительностью, — холодный кругляш гранаты в кармане и мысль о том, что у меня есть как минимум один способ отсюда выбраться.

Терять жизнь не хотелось. Но ещё меньше хотелось остаться здесь. Я отчаянно искал другой выход. Но его не было.

Вечером выяснилось, что следующим утром наша сотня заступает в наряд.

Залётчиков отправляли на кухню. Остальных — на ворота и стены. А самых «избранных» — на усиление патруля.

Усиление — это красивое слово, заменяющее выражение «мальчик на побегушках». Пулемётные пикапы патрулировали окрестности стаба и зачищали территорию от заражённых. Экипаж такой машины — водитель и пулемётчик. К ним в нагрузку добавляли ещё одного легионера из новичков.

Его задачи были просты и незамысловаты: принеси, подай, подержи, сбегай. Тем не менее, наряд считался козырным. Не так скучно, как торчать у ворот, и хоть отдалённо напоминало настоящее дело, а не бесконечное стояние на месте с умным видом.

Дохлый — то ли с подачи Тихого, то ли по какой-то другой причине — ко мне явно благоволил. В итоге я попал именно в усиление патруля. Кажется, удача мне наконец улыбнулась.

Экипаж патруля моему появлению искренне обрадовался.

— О-о-о, смотри, какой придурок будет нас усиливать, — расхохотался пулемётчик.

Водитель тоже широко осклабился, даже не глядя на меня.

— Живей, придурок. Чего плетёшься, как беременный? Бегом!

Подгоняемый этими двумя дегенератами, я добрался до машины, и мы сразу же тронулись. Пулемётчик был пристёгнут к своему месту ремнями. Я же просто стоял рядом, не имея ни за что толком ухватиться.

Водитель рванул с места резко, с удовольствием. Меня тут же швырнуло по кузову пикапа, и я едва не грохнулся, чудом удержав равновесие. Это вызвало у пулемётчика очередной приступ веселья.

— Легионер всегда должен быть готов к испытаниям! — наставительно изрёк он, поймав мой взгляд.

Я осмотрелся. В углу кузова валялась грязная дерюга, а к борту была приварена металлическая дужка — очевидно, именно за неё предполагалось держаться «усилению».

На четвереньках я добрался до дерюги, кое-как устроился и вцепился в дужку так, будто от этого зависела моя жизнь.

Постарался отрешиться от тупых шуточек новых «товарищей» и сосредоточиться на другом. Чёрт с ними. Главное — мы вырулили за ворота стаба. Мы выехали почти на свободу. Надо только улучить момент.

В голову пришла мысль, что всё моё оружие — автомат, пистолет, нож — останется в стабе. Жалко. Очень жалко. Но… да и чёрт с ним.