Не знаю, что мне снилось, но проснулся я в отличном настроении. Такое бывало редко и обычно плохо заканчивалось, но сейчас я решил не копаться в предчувствиях. Быстренько умылся, разогрел завтрак — гречневую кашу с салом — и принялся неторопливо есть. Подумал было помыться ещё раз, так сказать, авансом, но вовремя остановился. Появилось чёткое ощущение, что безопасное время, подаренное мне неведомыми силами, подходит к концу. А значит — пора сваливать.

Я забил рюкзак под завязку всякой всячиной, не забыв прихватить кастрюлю с остатками каши. Получилось тяжеловато, но в тот момент мне было плевать. Лучше пусть плечи ноют, чем желудок пустой. Закинул рюкзак и двинулся на выход, ещё раз окинув взглядом двор. Как ни странно, уходить было немного жаль.

Идти поначалу было легко и даже приятно. Лес после ночёвки казался почти дружелюбным, и я поймал себя на том, что иду без постоянного напряжения в плечах. Без привычного ожидания удара из-за каждого дерева. Хватило этого ненадолго. Через несколько часов рюкзак начал ощутимо давить, и я подумал, что, возможно, перестарался. Решил устроить привал: поесть, попить и заодно облегчить ношу. Постарался запихнуть в себя как можно больше — с запасом. Потом немного полежал под густыми еловыми лапами, вслушиваясь в лес, и пошёл дальше.

Ещё через пару часов лес начал редеть, и вскоре я вышел к железной дороге. Самой обычной: насыпь, шпалы, рельсы. Разве что рельсы были непривычно ржавые — давно тут никто не ездил. Металл выглядел мёртвым, словно дорога давно утратила своё предназначение. Я быстро перебрался через полотно и сразу нырнул в лесополосу по ту сторону насыпи, не задерживаясь ни на секунду.

Вспомнив свою прошлую ошибку, я сразу не пошёл дальше. Нашёл удобное место, сел и замер, внимательно оглядываясь по сторонам. Просидел так примерно полчаса. Ничего. Ни движения, ни звуков погони. Только редкий шорох листвы и далёкие крики птиц. Никто за мной не шёл. Отлично. Значит, удача всё ещё была на моей стороне.

Я повернул на юг и двинулся по лесополосе вдоль железнодорожного полотна. Идти здесь оказалось заметно труднее. Лесополоса была не такой уж густой — то и дело попадались открытые участки. Каждый такой проход я брал осторожно: сначала долго осматривался, потом быстро пересекал пространство и снова замирал, проверяя, не привлёк ли внимания. Из-за этого темп заметно упал. В какой-то момент впереди показалась станция.

Дед предупреждал: на станциях заражённые бывают почти всегда. Логично — удобное место, много укрытий, куча звуков и запахов. Поэтому на саму станцию заходить не стоило, её следовало обходить по широкому кругу. Я так и собирался сделать, но меня грыз один вопрос: а это вообще та самая станция?

С моей позиции название было не видно. Зато грунтовку справа я видел отлично. И это было плохо. Дорога шла по открытому пространству. Примерно метрах в трёхстах начиналось кукурузное поле. Кукуруза ещё не вымахала как следует, но, если пригнуться — прикрыть могла. Вот только эти триста метров голой земли мне совсем не нравились. Слишком уж хорошо там было видно любого дурака, решившего пройтись в полный рост.

Я немного подумал и решил не рисковать. Вернулся по лесополосе назад, ушёл на запад примерно на полкилометра и только потом повернул на юг. Теперь я выходил к кукурузному полю с другой стороны. Открытые участки, по которым мне придётся идти, со станции уже не просматривались. Так было медленнее. Зато гораздо спокойнее.

Оказавшись на кукурузном поле, я пригнулся и двинулся в сторону станции. Нужно было убедиться, что это именно она.

Но тут всплыла другая проблема. Чтобы разглядеть название, мне пришлось бы высунуться из кукурузы — а этого делать категорически не хотелось. Слишком уж живо в памяти были сцены, когда одна-единственная ошибка превращалась в смертный приговор.

Немного подумав, я скинул рюкзак и пополз. Медленно, стараясь не шуршать лишний раз. Земля была холодной и влажной, кукурузные листья цеплялись за одежду, но я упрямо продвигался вперёд. Добрался почти до самого края поля и, наконец, разглядел надпись вдоль перрона.

Станция «Лесная».

Отлично. То, что надо.

Я отполз назад, поднялся, закинул рюкзак на плечи и двинулся на запад, вдоль грунтовки. Идти пригнувшись было тяжело — спина быстро начала ныть, дыхание сбивалось. И снова появилось это неприятное ощущение, будто за мной кто-то идёт. Я заставил себя не оборачиваться. Если начать дёргаться без причины — хуже будет.

Вскоре кукурузное поле закончилось. И это меня совсем не обрадовало. Впереди снова тянулось открытое пространство. Искомый лес, начинавшийся на южной стороне грунтовки, виднелся примерно в километре от меня. Почти весь этот участок был засеян какой-то зерновой культурой — низкой, редкой, не доходившей даже до колена. Я остановился и посмотрел вперёд. И что делать?

В нескольких метрах впереди я заметил небольшой насыпной холмик, высотой примерно до колена. То ли зверь какой-то накопал, то ли ещё что — разбираться было некогда. Я решил забраться на него и оглядеться.

Забрался. Осмотрелся. И похолодел.

Позади меня, прямо по моим следам, через кукурузное поле шёл заражённый. Здоровенный. Практически брат-близнец той твари, с которой я летел с крыши. Он двигался неторопливо, уверенно, никуда не спеша и ни на что не отвлекаясь. Просто шёл — точно зная, куда и зачем. Похоже, он срисовал меня ещё на станции. И с тех пор не выпускал.

Прятаться смысла не было. Я торопливо зашагал в сторону леса, оглядываясь каждую секунду. Заражённый заметил движение, заурчал и тоже ускорился. Я перешёл на бег. Он — тоже.

Сначала меня гнал чистый, животный ужас. Потом он схлынул, и я вдруг начал мыслить трезво. Вот только ничего обнадёживающего в голову не приходило. А куда, собственно, я бегу? Допустим, добегу до леса. И что дальше? Чем он мне сейчас поможет? Лес хорош, когда тебя не видят. Когда ты ещё можешь спрятаться. А если уже срисовали — какая разница, есть вокруг деревья или нет? Самое обидное — лес был совсем близко. Вот только смысла в нём уже не осталось.

Что ж. Похоже, моя четвёртая жизнь вышла длинной и, в каком-то смысле, познавательной. Я почти дошёл до стаба — чем бы он ни оказался. И вот теперь… Теперь пора умирать.

Обидно было до слёз. Но одно я решил твёрдо: если уж мне суждено умереть, то не бегая, а сражаясь. Я развернулся лицом к монстру и начал готовиться к схватке. Сбросил рюкзак. В правой руке — клевец. В левой — охотничий нож. Зачем-то опустил забрало шлема. Сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь привести дыхание в порядок. Посмотрел на приближающегося заражённого. Собрал всю злость и обиду, что накопились за это время, и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, проорал:

— Я убью тебя, тварь!

Тварь замедлилась. Перешла на мягкий, крадущийся шаг. Расстояние между нами неуклонно сокращалось.

Я смотрел снизу вверх на надвигающуюся гору мышц и прикидывал: успею ли я ударить её хотя бы раз — прежде чем она снесёт мне голову, как Грачу.

Пулемётная очередь, раздавшаяся у меня за спиной, была настолько неожиданной, что я вздрогнул и инстинктивно присел.

Неизвестный стрелок сработал идеально. Несколько коротких очередей — и на груди у монстра одна за другой вспухли микровзрывы. С такого расстояния это выглядело именно так.

Лотерейщик обиженно заурчал и рухнул на землю.

Сзади донёсся рёв двигателя. Машина быстро приближалась. Я не сводил взгляда с поверженной твари, до конца не веря, что всё действительно закончилось. Вдруг сейчас дёрнется, поднимется, рванёт…

Нет. Лежит.

Я наконец повернулся к своим спасителям — с самыми тёплыми чувствами, на какие только был способен.

Ко мне ехал пикап. С пулемётом на крыше. За пулемётом, широко и весело скалясь, сидел какой-то парень.

Машина выглядела… странно. Из неё во все стороны торчали заострённые металлические колья. Кузов был обтянут чем-то вроде сетки-рабицы, поверх которой шла колючая проволока. Не транспорт — ёж на колёсах.

Я улыбнулся пулемётчику и даже махнул рукой.

В ответ пулемётчик дал короткую очередь прямо у моих ног.

— Оружие бросить! Лечь на землю! Руки — в стороны, чтоб я их видел!

Дуло пулемёта смотрело мне точно в лоб.

— Вы чего, ребята? — вырвалось у меня. — Я же свой.

— Свой? — парень расхохотался. — Какой ещё, нахрен, свой?

— Я иммунный. В стаб иду.

— В стаб?! — пулемётчик заржал ещё громче. — Видал я внешников-психов, но ты, твою мать, побил все рекорды по идиотизму. Живо на землю, я сказал! И чтоб ни звука.

Он чуть наклонил пулемёт.

— Имей в виду: нам внешники что живые, что мёртвые — одинаково не нужны. Я просто твой костюмчик портить не хочу. Но если будешь тупить… сам понимаешь.

Вот тут до меня наконец дошло. Форма внешника. Шлем. Даже какие-то знаки различия.

Красавец.

Я решил не дёргаться. В конце концов, они всё равно везут меня туда, куда мне и нужно — в стаб. А там, даст бог, разберёмся.

Пока пулемётчик держал меня под прицелом, из пассажирской двери выскочил второй. Лица я толком не разглядел — всё произошло слишком быстро. Он подбежал к туше лотерейщика, деловито распотрошил споровый мешок, после чего оказался уже рядом со мной.

Резко заломил руки за спину. Связал. Пинком поднял с земли и, не церемонясь, доконвоировал до пикапа. Усадил на заднее сиденье, сам сел рядом.

Шлем с меня содрали грубо. Вместо него на голову натянули что-то вроде мешка.

Двигатель взревел.

И мы поехали.

* * *

Меня допрашивали уже третий час.

Я устал — именно так, как и рассчитывали допрашивающие. Не до изнеможения, не до истерики. Просто до состояния, когда мысли становятся вязкими, а каждое слово даётся чуть тяжелее предыдущего.

Комната была глухая, без окон. Свет шёл от одной лампы под потолком, и она неприятно гудела, словно насмехаясь. От металлического стола тянуло холодом. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — затхлым, въевшимся.

Их было трое.

На самом деле говорил в основном один — Корд. Лет пятидесяти, короткая стрижка, жёсткое, будто высушенное лицо. Холодные глаза человека, который привык слушать ложь и не считать это чем-то особенным. Он не повышал голос, не давил напрямую, просто задавал вопросы. Снова. И снова. Те же самые, чуть меняя формулировки, порядок, интонацию.

Изредка в разговор вмешивалась женщина.

Её звали Лада. На вид — лет тридцать. И было в ней что-то неправильное. Не уродство, не шрам, не болезнь — именно выражение лица. Отстранённое, словно она находилась не здесь, а где-то рядом. Смотрела на меня так, будто я был не человеком, а задачей.

Поначалу я решил, что она под чем-то. Слишком уж странно себя вела. Но довольно быстро стало ясно — дело совсем не в этом. И вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.

После каждого моего ответа Корд бросал на неё короткий взгляд. Иногда Лада просто кивала. Иногда — медленно качала головой. А несколько раз произнесла вслух, ровным, почти безразличным тоном:

— Он лжёт.

И каждый раз после этого вопросы начинались заново.

Третьего звали Клин.

Что он здесь делает, я сначала вообще не понял. Он долго стоял напротив, молча, внимательно разглядывая меня. Настолько внимательно, что у меня возникло ощущение, будто он смотрит не на лицо, а куда-то глубже. Я даже подумал — гипноз. Или что-то в этом роде.

Потом Клин взял меня за руку.

Никакой боли. Никаких ощущений. Просто прикосновение — и тишина. Он что-то делал. Я это чувствовал, но понять — что именно — не мог. Ни давления, ни тепла, ни холода. Только неприятное ощущение, будто меня аккуратно, без спешки, перебирают, как содержимое ящика.

Когда он закончил, то посмотрел на Корда и едва заметно покачал головой.

Никаких слов.

После этого Клин сел за стол, откинулся на спинку стула и, казалось, полностью потерял ко мне интерес. Скучал. Смотрел в сторону. Иногда переводил взгляд, но не на меня.

— Что ж, давай пройдёмся по твоей истории ещё раз, — снова завёл Корд.

— Да сколько можно одно и то же повторять? — не выдержал я. — Мы уже на восьмой круг пошли.

— Надо будет — пойдём и на двадцать восьмой, — спокойно ответил он и посмотрел так, что у меня внутри всё неприятно сжалось.

С момента, как я оказался в допросной, со мной вели себя вежливо. Вернее — корректно. Без криков, без угроз. Почти.

А вот по дороге сюда всё было совсем иначе.

Ребята, которые меня повязали, всерьёз считали, что поймали внешника. И потому не церемонились вовсе. Пинали, материли, тыкали стволами, между делом намекая, что жить мне осталось недолго. Внешников они не любили. Совсем.

По прибытии меня грубо выволокли из машины, обобрали до нитки и закинули в подвал. Хорошо хоть одежду не сняли. Через пару часов отвели в допросную.

Я тогда даже обрадовался. Комната как комната. Большой металлический стол посередине. Четыре стула. Стены облупленные, окон нет, но это была не камера. И только потом началось.

— Итак, — ровно продолжил Корд. — Ты очнулся в общежитии, получил сообщение в чате о сборе группы и решил к ней присоединиться. Так?

— Так.

— Группа попала в переплёт. Один — некто Грач — погиб. Второй — некто Дед — ранен и потерял сознание. Ты и некая Яра смогли утащить его и уйти в реку. Так?

— Так.

— Вы доплыли до острова и заночевали там. Так?

— Так.

— На следующий день вы решили разделиться. Дед и Яра ушли дальше, а ты остался. Так?

— Так.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему вы решили разделиться?

— Просто решили.

— Просто решили, — повторил Север. — И тебе это не кажется странным?

— Нет.

Он сделал пометку, даже не глядя на бумагу.

— Потом ты нашёл труп внешника. Ты нашёл его на острове?

— Это не ваше дело.

— Не наше дело, — спокойно повторил он. — Значит, ты нашёл не только труп, но и что-то ещё. Так?

— Это не ваше дело, — так же спокойно ответил я.

Раньше я пытался юлить. Рассказывал разные версии, где именно нашёл труп. Но Лада быстро это пресекла. Теперь я понял: врать напрямую бесполезно. Оставался только один вариант — не отвечать.

— Потом ты пришёл сюда. Где тебя и взяли. Так?

— Так.

— Кроме того, ты состоишь в группе. Так?

— Так.

— С кем?

— Это не ваше дело.

— Ты не хочешь говорить, потому что состоишь в группе с мурами?

— Я не знаю, кто такие муры.

— Ты не знаешь, кто такие муры?

— Не знаю. И вот эта женщина это уже подтвердила.

Корд посмотрел на Ладу. Та коротко кивнула.

— Ты состоишь в группе с иммунными, но не называешь их, потому что они преступники?

— Я состою в группе с девушкой, которую люблю. И на которой собираюсь жениться.

Корд машинально посмотрел на Ладу.

Та поджала губы и пожала плечами. Ложь.

— И ещё ты утверждаешь, что это твоя девятая жизнь. Так?

— Так.

— И мы оба понимаем, что это неправда. Так?

Я уже набрал воздух, собираясь высказать всё, что накопилось, когда за спиной тихо открылась дверь. Я заметил это краем глаза, но решил не оборачиваться.

— Господа начальники, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — объясните мне наконец, в чём вы меня обвиняете. Или хотя бы — в чём подозреваете.

Я сделал паузу.

— Меня схватили, потому что приняли за внешника. Вы уже давно поняли, что я не внешник. Так почему я здесь? В чём моя вина? В том, что у меня есть свои маленькие секреты? Да, есть. Признаю.

Это преступление — состоять в группе? Преступление — найти труп внешника? В чём, чёрт возьми, моё преступление?

— Та-аак… — протянул голос у меня за спиной. — И что тут у нас происходит?

Голос был странный. Низкий, утробный, с какой-то неправильной интонацией. Не угрожающий — хуже.

Я медленно обернулся.

И тут меня накрыло.

Я шарахнулся назад так резко, что стул подо мной с грохотом опрокинулся. Я сам полетел следом и приземлился на пятую точку, глупо и беспомощно таращась на того, кто стоял в дверях.

Это был заражённый.

Самый странный заражённый из всех, что мне доводилось видеть.

Он был крупный — массивный, плотный, с характерной для высоких уровней пластикой движений. По ощущениям — немного не дотягивал до лотерейщика. Но при этом он был… одет. И не просто одет, а в идеально сидящий тёмный деловой костюм. Белая рубашка. Галстук. Всё аккуратно, выглажено, без единой складки.

И он смотрел на меня.

Осмысленно.

А главное — он говорил.

Заражённый несколько секунд с нескрываемым интересом разглядывал меня, будто оценивая. Потом слегка наклонил голову и повторил тем же ровным, низким голосом:

— Так что… кто-нибудь всё-таки объяснит мне, что здесь происходит?