— Что же желает император, ваше величество?

Голос был ледяным, ровным, без единой эмоции. Он врезался в тишину кухни, как лезвие ножа.

А-Шу поднял голову и увидел женщину, которая стояла в дверях. Он никогда не видел такой женщины. С виду ей было около тридцати пяти, но выглядела она старше — не от возраста, а от той тяжести, которая лежала на её плечах. Она была невысокой, но держалась так, что казалась выше всех в этой комнате. На ней было тёмно-синее шёлковое платье, расшитое золотыми драконами, а поверх — жемчужная сетка, переливающаяся при каждом движении. Волосы её были затейливо уложены в маньчжурскую причёску, украшенную цветами и драгоценностями. В ушах покачивались длинные жемчужные серьги.

Лицо её было запоминающимся — широкие скулы, квадратная челюсть, чёрные густые брови. Она не была красавицей в привычном смысле, но в ней чувствовалась такая сила, что её хотелось слушаться. Особенно поражали глаза — большие, чёрные, живые. Они смотрели не так, как смотрят обычные люди. Они пронизывали. Они видели насквозь.

Она шагнула вперёд. Её платье шелестело по каменному полу, и А-Шу вдруг понял, что она не просто идёт — она входит, как хозяйка, которая знает, что всё вокруг принадлежит ей. Каждый человек, каждый предмет, каждый угол этой кухни.

За её спиной замерли две служанки, одетые просто, но добротно.

Цзайтянь медленно повернулся к матери. Его лицо было бледным, а руки дрожали, но он старался держаться прямо.

— Мама, я… мы просто…

— Ты просто что? — Цыси шагнула вперёд. Она не повышала голоса, но каждое её слово падало на пол, как камень. — Ты, император Поднебесной, прячешься за шкафом и кидаешься корками? Ты смеёшься над старшим евнухом моего двора? Ты воруешь еду с собственной кухни?

Цзайтянь открыл рот, но не смог вымолвить ни слова, а Цыси перевела взгляд на А-Шу. И он почувствовал, как её глаза пронзают его насквозь. Холод пробежал по спине, руки стали ватными, колени дрожали. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

— А это кто с тобой? — спросила она, не сводя глаз с А-Шу.

— Он… слуга наместника Чжили, — ответил Цзайтянь, пересиливая свою робость, — Он ни в чём не винова! Это я его позвал!

— Слуга, — повторила Цыси, и в голосе её послышалась насмешка. — Слуга, который позволяет себе смеяться над главным евнухом императорского двора. Интересные же у нового наместника слуги, — иронично заметила она и подошла к А-Шу. Он чувствовал, как её взгляд изучает его лицо, словно она читала книгу. Он же стоял, опустив глаза, и боялся даже дышать. — Как тебя зовут? — наконец-то спросила она.

— А-Шу, императрица, — ответил он, и голос его прозвучал хрипло.

— А-Шу, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Странное имя. И ты не похож на слугу, — заметила она и протянула руку, взяв его за подбородок, заставляя поднять голову. А-Шу встретился с её взглядом. В глазах императрицы не было злобы. Только холодное, безжалостное любопытство. — Ты смотришь прямо, — сказала она. — Это хорошо. Я не люблю, когда люди прячут глаза. Но ты должен знать: в моём дворце за каждую ошибку платят, — любезно сообщила она ему. Цыси отпустила его подбородок и вытерла пальцы о платок, словно прикасалась к чему-то грязному. — Ли Ляньин, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди, — приказала она холодным тоном, а Ли Ляньин, который всё это время стоял, вжавшись в стену, подошёл и низко поклонился.

— Ваше Величество.

— Ты позволил императору проникнуть на кухню и устроить здесь беспорядок. Ты недосмотрел. Ты допустил, чтобы его величество был вовлечён в эту… забаву.

— Ваше Величество, я не знал…

— Ты не знал, — перебила Цыси. — Именно поэтому ты сегодня не получишь ужина. А завтра ты проверишь все посты на кухне и доложишь мне, как ты собираешься предотвратить подобное в будущем.

Ли Ляньин поклонился ещё ниже.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Цыси снова повернулась к сыну.

— А ты, Цзайтянь, пойдёшь со мной. Мы поговорим о том, что значит быть императором и почему императоры не прячутся за шкафами, — сказала она с характерным материнским прищуром, которого подспудно побаиваются все дети планеты и который не предвещает им ничего хорошего. Цзайтянь опустил голову. От стыда он не смотрел на А-Шу, — Ты, слуга А-Шу, — Цыси перевела взгляд на А-Шу, почему-то подчеркнув слово "слуга". — Вернёшься к своему господину. Передай ему, что я хочу видеть его завтра утром. И скажи ему, что его слуга… — она сделала паузу, — произвёл на меня впечатление.

А-Шу поклонился так низко, как только мог. Он не поднимал головы, пока не услышал, как шаги императрицы удаляются. Он хотел было вздохнуть, но вдруг услышал голос императрицы сзади:

— Хотя знаешь, пускай Ли Ляньин расскажет всё в подробностях. Чтобы наместник Чжили был беспристрастен, — сказала она с тонким издевательством.

А-Шу почувствовал, как его сердце ухнуло вниз. Ли Ляньин, стоявший рядом, противно улыбнулся.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился евнух.

Он схватил А-Шу за плечо и поволок к выходу. Как только они вышли в коридор, Ли Ляньин резко дёрнул его за плечо, заставляя идти быстрее.

— Ты, мелкий гадёныш, — прошипел он, наклоняясь к уху А-Шу. — Думал, что я не знаю, кто швырялся в меня корками? Ты смеялся надо мной! Ты, никчёмный слуга, посмел смеяться надо мной — над старшим евнухом императрицы — Он сжал плечо А-Шу так, что тот поморщился. — Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать. Я могу сделать так, что твой господин выпорет тебя до крови! Могу сделать так, что тебя выгонят из дворца. Могу сделать так, что ты будешь мечтать о миске риса или объедках со столов бедняков! — все больше распалялся евнух, но А-Шу молчал, опустив голову. — Отвечай, когда я спрашиваю! — рявкнул Ли Ляньин, не выдержав его молчания.

— Да, господин, — выдавил А-Шу.

— Хорошо, — усмехнулся евнух. — Иди. Я расскажу твоему господину всё. В подробностях.

Они дошли до двери. Ли Ляньин толкнул А-Шу вперёд и громко постучал.

— Господин Ли! — крикнул он, и в голосе его слышалось злорадство. — По приказу императрицы, я привёл вашего слугу

Дверь открылась. Ли Хунчжан стоял на пороге, глядя на них холодным взглядом. А-Шу стоял, понурив голову, и не мог поднять глаза на отца. Он чувствовал, как его руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле.

Ли Ляньин шагнул вперёд и заговорил, смакуя каждое слово:

— Ваш слуга, господин Ли, сегодня отличился. Он уговорил императора проникнуть на кухню, украл еду, смеялся над старшим евнухом императорского двора — надо мной, господин Ли! Он швырялся в меня корками, прятался за шкафом, а когда императрица появилась, он посмел смотреть ей прямо в глаза! Она сказала, что он произвёл на неё впечатление! Это позор, господин Ли! Позор для вашего дома!

Ли Хунчжан слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, как у статуи и когда, наконец, Ли Ляньин закончил, Ли Хунчжан коротко кивнул.

— Благодарю за сообщение, господин Ли Ляньин, — сказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни страха — только холодная, спокойная вежливость. — Я прослежу, чтобы мой слуга был наказан должным образом.

Ли Ляньин усмехнулся, бросил последний злобный взгляд на А-Шу и ушёл, шурша полами своего халата.

А-Шу стоял на пороге, понурив голову. Он чувствовал на себе взгляд отца, но не смел поднять глаза.

— Войди, — сказал Ли Хунчжан.

А-Шу переступил порог. Дверь за ним закрылась.

* * *

Ли Хунчжан закрыл дверь. Неспешно. Без стука. Просто прикрыл створку, и она встала на место с тихим, почти неслышным щелчком.

А-Шу стоял у стены, не поднимая глаз. Он знал, что отец смотрит на него. Он чувствовал этот взгляд — тяжёлый, изучающий, пронизывающий до самого нутра. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине.

Ли Хунчжан молчал. Он смотрел на сына. На его понурую голову. На дрожащие плечи. На руки, которые мальчик сжимал в кулаки, чтобы унять дрожь. Он видел, как тот старается держаться, как пытается не расплакаться, как боится, что его сейчас выпорют, выгонят, накажут.

И в груди у Ли Хунчжана столкнулись два чувства.

Гнев. Злость от того, что мальчик был глупцом, что он привлёк внимание Цыси, что он поставил под удар всё, что они строили годами. Гнев от того, что он, Ли Хунчжан, теперь должен думать, как выкручиваться, как спасать сына от взгляда императрицы.

И облегчение. Почти благодарность.

Облегчение от того, что этот мальчик — живой. Что он не машина, не статуя, не идеальный ученик, который никогда не ошибается. Что он — человек, который смеялся над евнухом, воровал пирожные, прятался за шкафом. Что он вёл себя как обычный мальчишка. Как ребёнок.

Ли Хунчжан вдруг понял, что за все эти годы он ни разу не видел сына таким. А-Шу всегда был безупречен — слушал, запоминал, не перечил. Он никогда не шалил, не смеялся громко, не делал глупостей. Он вёл себя как взрослый, как чиновник, как старик. И это пугало Ли Хунчжана больше, чем любой враг.

«Что ты за существо? — думал он иногда, глядя на него. — Где твоё детство? Где твои мальчишеские глупости? Ты будто не человек вовсе».

А теперь он стоял и смотрел на сына, который боится поднять глаза, боится сказать слово, боится, что его накажут. И он чувствовал, как внутри него что-то оттаивает.

— Подойди, — сказал он. Голос его был ровным, без эмоций.

А-Шу сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в трёх шагах от отца, по-прежнему глядя в пол. Ли Хунчжан смотрел на его макушку. На то, как трясутся его плечи. Как сжимаются кулаки.

— Подними голову, — сказал он.

А-Шу поднял. Его глаза были мокрыми, но он не плакал. Он смотрел на отца с тем выражением, которое Ли Хунчжан видел у него только раз — когда он впервые вошёл в этот дом. Испуг. И готовность принять всё, что скажут.

— Ты знаешь, что сделал? — спросил Ли Хунчжан.

— Да, господин.

— И что же?

А-Шу сглотнул. Голос его дрожал, но он держался.

— Я пошёл на кухню с императором. Я украл пирожные. Я смеялся над евнухом. Я привлёк внимание императрицы. Я поставил вас под удар, — он говорил, а Ли Хунчжан слушал. Смотрел. И в груди его снова столкнулись два чувства.

— И как ты думаешь, что я должен сделать? — спросил он, но А-Шу молчал. Он не знал ответа. Ли Хунчжан долго смотрел на него. Потом он сделал то, чего А-Шу не ожидал. Он шагнул вперёд, положил руку ему на плечо и сказал тихо — Я должен наказать тебя. Ты это знаешь? — спросил он с легкой горечью в голосе, на что А-Шу кивнул. — Ли Ляньин будет ждать, что я это сделаю. Императрица будет ждать. Если я не накажу тебя, они не только поймут, что ты для меня больше, чем просто слуга. Но окажется, что я не выполнил приказ, что еще хуже. Ты это понимаешь?

— Да, господин.

— Тогда иди. Возьми розги.

А-Шу повернулся и пошёл в угол, где стояли розги. Он принёс их, встал на колени, задрав верхнюю рубаху и приготовился. Ли Хунчжан взял розги в руки. Он стоял над сыном, сжимая их в пальцах. И думал о том, что этот мальчик — единственное, что у него осталось от Чжоу. Единственное, что он не смог защитить, но всё ещё мог спасти.

Он ударил. Не сильно. Достаточно, чтобы остались следы, но не было боли. Он бил, и в груди его разрасталось странное чувство — смесь стыда и гордости. Он нанес десять ударов. Только десять. Когда всё закончилось, Ли Хунчжан положил розги на стол и помог сыну встать.

— Ты всё ещё мой сын, — сказал он с несвойственной ему мягкостью в голосе. — Даже если никто не должен знать об этом, — он говорил, надеясь, что до мальчика дойдет все то, что он хотел донести. А-Шу же поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от того, что он был прощён.

— Спасибо, господин, — прошептал он, а Ли Хунчжан кивнул. Он не обнял его — не мог себе этого позволить. Он просто сказал:

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день. И не забывай время от времени морщится. Для виду.

А-Шу поклонился и вышел. За дверью он прислонился к стене и закрыл глаза. Спина горела, но внутри было тепло. Он был наказан. Но он был прощён.

* * *

На следующее утро Ли Хунчжан собирался в дорогу.

Он уже отдал распоряжения слугам, проверил повозки, пересчитал багаж. А-Шу стоял рядом, чувствуя, как внутри him поднимается странное чувство — смесь облегчения и сожаления. Пекин оставался позади.

— Мы уезжаем, — сказал Ли Хунчжан, не глядя на сына. — Садись в повозку.

А-Шу кивнул и направился к повозке, когда в ворота въехал всадник в красной форме — императорский гонец. Он спешился, подбежал к Ли Хунчжану и громко объявил:

— Приказ императора!

Ли Хунчжан немедленно опустился на колени. А-Шу, увидев это, сделал то же самое. Они стояли на коленях, склонив головы, пока гонец разворачивал свиток и читал:

«Именным Высочайшим указом повелевается: наместнику Чжили Ли Хунчжану и его свите задержаться в столице до особого распоряжения. Его Величество желает, чтобы слуга по имени А-Шу оставался при дворе для обучения императора военному делу и прочим полезным наукам».

А-Шу замер на коленях, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он остаётся. Император требует, чтобы он остался. Не как слуга. Как учитель.

Ли Хунчжан, не поднимаясь с колен, произнёс:

— Принимаю приказ императора.

Гонец протянул ему свиток, поклонился и ушёл. Ли Хунчжан медленно поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым, но А-Шу заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие бумагу.

— Мы остаёмся, — сказал он, и голос его был ровным, без эмоций. А-Шу поднялся, чувствуя, как его руки дрожат.

— Но вы же хотели уехать…

— Хотел, — перебил Ли Хунчжан. — Но приказ императора нельзя оспаривать, — задумчиво пробормотал Ли Хунчжан. Затем посмотрел на свиток, и в его глазах мелькнула странная усмешка. — Однако его можно использовать.

— Как? — не понял А-Шу, с любопытством уставившись на отца.

— У меня есть дела в Пекине. Люди, которых я должен увидеть. Вопросы, которые я должен решить. Теперь у меня есть время. И отговорка для тех, кто ждет меня в Тянцзине, — он кивнул на свиток и положил руку на плечо сына, — А ты будешь при дворе, рядом с императором. Смотреть, слушать и запоминать. Это не наказание. Это возможность. Понимаешь?

А-Шу кивнул.

— Понимаю. Но что, если император вновь решит… пробраться на кухню? — спросил он с невинным выражением лица, а Ли Хунчжан ощутил смещённые чувства. Сын явно осмелел после вчерашнего.

— На кухню? — переспросил он, и уголок его губ дрогнул в почти незаметной усмешке. — Думаю, после вчерашнего император запомнил, что за ширмой всегда кто-то есть. Но если он решит повторить… — Ли Хунчжан сделал паузу, — ты будешь осторожнее. И не попадайся. А то обещаю тебе, так просто ты не отделаешься, — предупредил он сына с хитрой ухмылкой, в душе получая удовольствие от того, что наконец-то ведет себя как отец с умным, но хулиганистым сынком. А-Шу же на это улыбнулся, склонив голову.

— Я понял, господин, — он улыбался, а Ли Хунчжан смотрел на сына и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Этот мальчик, который всегда был слишком серьёзным, слишком правильным, слишком взрослым, — он начинал меняться. Он начинал быть просто ребёнком.

— И запомни, — сказал он, — император — твой друг. Это хорошо. Но и императрица — не твой враг. Не надо ее боятся, но будь осмотрителен в словах. Как при госпоже Чжао. Ясно?

А-Шу на мгновение задумался, вспоминая дом в Нанкине. Госпожу Чжао. Её холодные взгляды, её осторожные вопросы, её тихое, но постоянное присутствие. Он кивнул.

— Как при госпоже Чжао, — повторил он.

— Именно, — Ли Хунчжан посмотрел на него с одобрением. — Не показывай страха, но и не нарывайся. Смотри, слушай, запоминай. И никогда не забывай, кто ты на самом деле, — Он убрал руку с плеча сына и развернулся, направляясь обратно в резиденцию. У входа он на мгновение задержался, не оборачиваясь. — Если тебе понадобится помощь — ищи старого евнуха Ваня. Я его знаю много лет. Он поможет, — А-Шу удивился. Он не знал, что у отца есть человек во дворце.

— А если он не поможет? — Ли Хунчжан обернулся и усмехнулся — коротко, но тепло.

— Тогда ты что-то сделал не так. Постарайся, чтобы этого не случилось.

Он вошёл в резиденцию. А-Шу стоял у ворот, глядя ему вслед. Когда дверь за отцом закрылась, он повернулся к стенам Запретного города.

— Тебя ждут, А-Шу, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Молодой евнух стоял, глядя на него с любопытством.

— Император ждёт тебя. Сказал, вы будете заниматься военным делом.

А-Шу сглотнул. Он не знал, что такое «военное дело» с императором, но он знал: он должен идти.

— Я иду, — сказал он и взобрался в повозку, на которой приехали евнухи.

Скоро, повозка пересекла ворота Запретного дворца и А-Шу вновь оказался в этом месте средоточия власти. Молодой евнух, который провёл его через лабиринт переходов, мимо дворов, мимо слуг, которые кланялись, не поднимая глаз. Он не знал, куда они идут, но чувствовал — это важное место. Наконец они остановились перед дверью, украшенной резными драконами. Евнух открыл её и жестом пригласил войти.

— Император ждёт тебя, — сказал он и исчез. А-Шу вошёл. Комната была небольшой — не тронный зал, а скорее кабинет. В углу стоял низкий стол с бумагами, на стенах висели свитки с каллиграфией. У окна стоял Цзайтянь. Он был без халата с драконами — в простой тёмно-синей куртке, подпоясанной ремнём. Увидев А-Шу, он широко улыбнулся.

— А-Шу! — крикнул он, подбегая. — Ты пришёл!

— Вы звали меня, Ваше Величество, — ответил А-Шу, опускаясь на колени.

— Вставай, вставай, — Цзайтянь схватил его за руку и поднял. — Мы же друзья! Зачем эти церемонии?

А-Шу поднялся, чувствуя себя неловко. Цзайтянь смотрел на него с такой радостью, как будто не видел его целую вечность, хотя они расстались всего несколько часов назад.

— Ты не представляешь, что я сделал! — сказал император, и глаза его сверкали от гордости. — Я переспорил маму! Впервые в жизни! Я сказал, что ты должен остаться, и она согласилась!

— Я слышал об указе, — сказал А-Шу.

— Это я придумал! — Цзайтянь почти подпрыгивал от возбуждения. — Я сказал, что ты будешь учить меня военному делу. Что у меня нет настоящего учителя. Что я хочу учиться у тебя. И она… она согласилась!

А-Шу смотрел на него и не мог поверить. Этот мальчик — император, который управляет миллионами людей, — радовался как ребёнок, который впервые получил то, что хотел.

— Но ты должен знать, — добавил Цзайтянь, немного понизив голос, — она сказала, что будет проверять. Она сказала, что если ты окажешься плохим учителем, тебя отошлют обратно. Поэтому мы должны делать вид, что мы действительно учимся. — Он подошёл ближе и прошептал: — Но на самом деле мы будем просто… разговаривать. Играть. Ты покажешь мне, что такое быть нормальным мальчишкой.

А-Шу чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он смотрел на императора, который стоял перед ним и улыбался, и думал о том, что этот мальчик, возможно, ещё более одинок, чем он сам.

— Я покажу, — сказал он тихо. — Всё, что знаю.

Цзайтянь просиял.

— Тогда садись! — он указал на подушки у низкого стола. — Я прикажу принести чай. И расскажи мне… расскажи мне о горах. О том, как ты жил до того, как приехал в Пекин.

А-Шу сел, чувствуя, как внутри него что-то меняется. Он не знал, что будет дальше. Но он знал: этот мальчик — его друг. И он не даст ему пропасть в этом одиночестве.

¹ Наказание розгами в императорском Китае. В Цинской империи телесные наказания были строго регламентированы. Розги (笞刑) изготавливались из бамбука: «长五尺、圆五分的实心青竹» (длиной пять чи, диаметром пять фэней). Удары наносились по ягодицам. Максимальное количество — 100 ударов. В частных домах слуг также могли наказывать розгами за провинности. Процедура была формализована: осуждённого укладывали на пол, один человек держал голову, двое — руки, двое — ноги, один наносил удары, ещё один считал.

² Формат императорского указа в эпоху Цин. Существовало два основных типа указов. 诏书 — торжественный указ, начинавшийся с «奉天承运皇帝诏曰» («По велению Неба, император повелевает…»). Использовался для важных государственных решений (война, назначение наследника). 上谕 — личное распоряжение императора, передававшееся через гонцов или евнухов. Форма короче и прямее. В любом случае указ заканчивался словом «钦此» («с благоговением принимаю»), после которого нельзя было добавлять ничего от себя.

³ Телесные наказания в частных домах. В богатых семьях слуг наказывали розгами по приказу хозяина. Наказание не требовало санкции властей. Использовались бамбуковые прутья длиной около 60 см. Количество ударов определял хозяин. В романе Ли Хунчжан наказывает сына, чтобы соблюсти видимость справедливого господина.