Стены Пекина были видны ещё за несколько ли до города.

Они вырастали из пыльной равнины медленно, как горный хребет — серые, огромные, с башнями, уходящими в небо. А-Шу смотрел на них из окна повозки и не мог отвести взгляда. Он видел крепостные стены в Нанкине, но эти были другими. Они давили. Они говорили: «Повинуйся!».

Когда повозка приблизилась к воротам, А-Шу увидел их во всей красе. Это были Чунвэньмэнь (崇文門) — южные ворота Внутреннего города, главные ворота для всех, кто въезжал в столицу с юга и востока. По бокам от главной арки высились башни с черепичными крышами, загнутыми вверх, как ласточкин хвост.

Но больше всего его поразила суета. У ворот кипела жизнь. Толпы людей, повозки с товарами, нищие, торговцы. Кто-то вёз мешки с зерном, кто-то — клетки с курами. Все они выстроились в длинную очередь, ожидая досмотра.

А-Шу знал, что Чунвэньмэнь — это не просто ворота. Это был главный налоговый пост империи, «древняя天下第一税关» — «первая таможня Поднебесной». Здесь брали пошлину со всех товаров, ввозимых в столицу. Говорили, что в лучшие годы здесь собирали до тридцати двадцать тысяч лян серебра в год, и что служба здесь считалась одной из самых прибыльных в империи. А ещё говорили, что местные чиновники и стража не брезговали вымогательством — даже у высокопоставленных сановников.

Повозка остановилась. Из кареты вышел один из слуг и направился к стражникам, чтобы уладить формальности. Ли Хунчжан остался сидеть внутри. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как он сжал пальцы в кулак.

— Здесь всегда так? — тихо спросил А-Шу.

— Всегда, — ответил Ли Хунчжан, не поворачивая головы. — Каждый, кто въезжает в Пекин, должен платить. Даже императорские чиновники. Это — дань столице. И её главный позор, — он сказал это с отчётливой брезгливостью в голосе.

— А вы платите? — задал мальчик довольно наивный вопрос, на что Ли Хунчжан усмехнулся — невесело, уголком губ.

— Я плачу им, чтобы меня не задерживали. А моего имени достаточно, чтобы они не требовали лишнего. Но платят все. — Сказал он, непроизвольно похваставшись собственной крутостью перед сыном. Через несколько минут слуга вернулся. Он коротко поклонился.

— Всё в порядке, господин.

— Едем, — сказал Ли Хунчжан, кивнув, после чего повозка тронулась и въехала под арку ворот. На мгновение А-Шу оказался в тени — стены нависали сверху, закрывая небо. А потом они выехали на другую сторону, и перед ним открылся город.

Он был огромным. Прямые широкие улицы, обсаженные деревьями, ряды домов с черепичными крышами. Везде — люди, повозки, лошади. Где-то вдалеке виднелись крыши храмов и дворцов, сверкающие на солнце.

А-Шу смотрел на всё это и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он никогда не видел такого скопления людей. Шум, голоса, крики, запахи — всё смешалось в один огромный водоворот. Он думал о том, что за этими воротами — Пекин. Столица. Место, где решаются судьбы империи.

Ли Хунчжан сидел молча, глядя перед собой.

— Теперь ты в Пекине, — сказал он тихо. — Запомни этот день.

А-Шу кивнул. Он знал, что этот день изменит его жизнь. Навсегда.

* * *

Они ехали по Пекину ещё долго — мимо шумных рынков, мимо храмов с загнутыми крышами, мимо людей, которые кланялись, узнавая герб на карете наместника. А-Шу смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждую деталь: вывески лавок, крики торговцев, запах жареного кунжута и угольного дыма. Город был живым, огромным, он дышал и гудел, как растревоженный улей.

И наконец перед ними выросли новые стены — выше, толще, неприступнее. Они были сложены из огромных серых кирпичей, и казалось, что они стоят здесь вечно. Это был Запретный город.

А-Шу слышал о нём. Он знал, что это — сердце империи, место, где живёт император. Но видеть его своими глазами было совсем другим. Стены казались непроницаемыми. Они не просто защищали — они отсекали. Они говорили: «Здесь — ВЛАСТЬ!».

Повозка остановилась у ворот. Это были Полуденные ворота (Умэнь, 午门) — главные южные ворота Запретного города. А-Шу никогда не видел ничего подобного. Пять арок, три центральные — близко друг к другу, две боковые — чуть поодаль. Над воротами возвышалась башня с красными колоннами и зелёной черепицей, крыша которой была загнута вверх, как у всех императорских строений.

Здесь уже не было суеты. Только тишина и порядок. Солдаты в лакированных доспехах стояли неподвижно, как статуи, их лица ничего не выражали. Евнухи в тёмно-синей форме бесшумно скользили по двору, не поднимая глаз. Каждый здесь знал своё место.

К карете подошёл старый евнух с лицом, изрезанным морщинами. Он двигался бесшумно, как тень, и его голос был тихим, но внятным.

— Господин Ли, — сказал он, кланяясь. — Вас ждут. Следуйте за мной.

Ли Хунчжан вышел из кареты. Он был в своём парадном халате, и А-Шу заметил, как отец поправил манжеты — жест, который он делал перед важными встречами. Он повернулся к сыну.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — Тебе позволят гулять в императорском саду. Не отходи далеко. Не привлекай внимания. И помни: ты — слуга. Ты ничего не видишь и ничего не знаешь.

А-Шу кивнул, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле.

— Я понял, господин.

Ли Хунчжан ушёл, не оглядываясь. Его фигура медленно исчезла в глубине дворца, за высокими воротами, которые вели в другую жизнь. А-Шу остался стоять у ворот, чувствуя себя маленьким и потерянным.

Очень скоро его так же довели до сада. Вот только евнух, который должен был присматривать за ним, оказался старым и безразличным. Он махнул рукой в сторону сада и сказал:

— Гуляй. Не заходи за стены. Не трогай цветы. Если кто-то спросит — ты слуга наместника Чжили. — сказал с явным безразличием и ушёл, оставив А-Шу одного.

А-Шу стоял посреди императорского сада и не знал, куда смотреть. Везде росли старые сосны и кипарисы, их стволы были изогнуты так, будто они росли не вверх, а в стороны, стремясь охватить как можно больше пространства. Между ними были разбросаны причудливые камни, образуя искусственные горы, и вились узкие тропинки. В маленьких прудах плавали золотые рыбки, и вода в них была такой чистой, что казалось, будто рыбы летают в воздухе.

Дорожки сада были выложены разноцветной галькой, из которой были выложены узоры — символы счастья, богатства и долголетия. Он шёл по ним, стараясь ступать бесшумно, и думал о том, что сейчас происходит внутри дворца.

Он представлял, как его отец стоит перед императором. Ему казалось, что император — это огромная фигура в золотых одеждах, с лицом, вырезанным из камня, с голосом, который гремит, как гром. Он думал о том, что в этой комнате решаются судьбы миллионов, и что его отец — часть этого.

Он подошёл к старому кипарису с толстым стволом и сел на камень у его корней. Он смотрел на небо, которое было видно сквозь крону, и чувствовал себя маленьким и незначительным. Но внутри него росло что-то другое — уверенность, что однажды он тоже будет входить в эти ворота не как слуга, а как человек, который управляет судьбами.

Сколько он так просидел, А-Шу не знал. Он почти задремал, когда голос заставил его вздрогнуть.

— Ты кто такой?

А-Шу поднял голову и увидел мальчика. Тот был примерно его возраста — может быть, чуть старше. На нём был тёмно-синий халат с вышитыми драконами — не такой пышный, как у взрослых сановников, но явно дорогой. Его лицо было бледным, с тонкими чертами, и он смотрел на А-Шу с любопытством, но без враждебности.

А-Шу вскочил и поклонился, как учил отец. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Я — слуга наместника Чжили, господин. Мне разрешили подождать здесь.

— Наместника Чжили? — мальчик нахмурился. — Это тот, который приехал из Тяньцзиня?

— Да, господин.

Мальчик подошёл ближе. А-Шу чувствовал на себе его взгляд — любопытный, изучающий, без той надменности, которую он ожидал увидеть. Он не знал, кто этот мальчик, но вышитые драконы на халате говорили о том, что он принадлежит к императорской семье.

— А ты не похож на слугу, — сказал он, остановившись в трёх шагах. — Ты держишься как равный. — непосредственно заявил мальчик, на что А-Шу опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Я просто исполняю приказы господина, — сказал он тихо, мальчик усмехнулся и вдруг сел на тот же камень где мгновение назад сидел А-Шу. Это было так неожиданно, что А-Шу замер.

— Меня зовут Цзайтянь, — сказал он. — Я — император.

А-Шу замер. Мир вокруг него перестал существовать. Он слышал, как где-то далеко щебечут птицы, как шелестит ветер в листве, но все эти звуки стали чужими, как будто он смотрел на мир через толщу воды.

Император. Мальчик, который сидел рядом с ним на камне, был императором. Тем, кому поклоняются миллионы. Тем, чьё имя произносят с трепетом и страхом. Тот, через которого Небо являет свою волю им, смертным. Тем, кто стоял выше всех людей на земле…

А-Шу смотрел на него и не мог поверить. В его голове император был другим — величественным, недоступным, похожим на статую из золота и нефрита. А этот мальчик был просто бледным, уставшим, с глазами, в которых читалась такая глубокая тоска, что А-Шу на мгновение забыл, как дышать.

— Император, — повторил он, и голос его прозвучал хрипло. — Ты не похож на императора. — неожиданно заявил А-Шу, на что Цзайтянь усмехнулся, и в его улыбке мелькнула горечь.

— А на кого я похож?

А-Шу смотрел на него и вдруг увидел то, что скрывалось за бледным лицом и дорогим халатом: мальчика, который устал от одиночества. Мальчика, который хотел, чтобы кто-то просто поговорил с ним, не падая на колени.

— На мальчишку, который сбежал от взрослых, — сказал он. Слова вырвались сами собой, и он испугался, что сказал лишнее. Но Цзайтянь засмеялся — звонко, с облегчением, как будто он ждал этих слов всю свою жизнь. В его смехе не было обиды. Только радость от того, что кто-то наконец сказал ему правду.

— Ты прав. Сбежал. Устал от них. — Он посмотрел на А-Шу с любопытством. — Ты не боишься меня. Почему?

А-Шу пожал плечами. Он не знал, почему. Он просто чувствовал, что этот мальчик не опасен. Что он такой же, как он сам, — чужой в этом мире.

— Потому что ты не страшный, — сказал он. — Ты просто мальчик, как я. Просто у тебя драконы на халате, у меня нет.

Цзайтянь долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, чего А-Шу не мог прочитать — удивление, надежда, грусть. Потом он покачал головой, улыбаясь.

— Ты странный, А-Шу. Но мне это нравится. Ты голодный? — неожиданно спросил Цзайтянь. А-Шу моргнул. Он не ожидал такого вопроса от императора. Он думал, они будут говорить о чём-то важном — о власти, о дворце. А этот мальчик спрашивал, хочет ли он есть.

— Да, — признался он. Есть хотелось, и врать не было смысла. Цзайтянь широко улыбнулся, вскочил и протянул руку.

— Тогда пошли. Я знаю, где можно достать еду.

— Куда? — А-Шу насторожился.

— На кухню, — ответил Цзайтянь, и голос его звучал так, будто речь шла о прогулке по саду. — Там всегда есть что-нибудь вкусное. И, главное, там нет сановников.

А-Шу смотрел на него и не мог понять, шутит он или говорит серьёзно. Император собирался украсть еду с дворцовой кухни? Это было безумно.

— Но если нас поймают…

— Не поймают, — перебил Цзайтянь. — Я — император. Что они мне сделают? А тебя я прикрою. — Он помолчал, глядя на А-Шу с вызовом. — Ну что, А-Шу? Рискнёшь? — спросил он и протянул ему руку.

А-Шу колебался всего секунду. Потом взял протянутую руку.

— Рискну.

* * *

Цзайтянь двигался так, будто знал каждый угол этого дворца. Бесшумно скользил по коридорам, сворачивал за колонны, пригибался, когда мимо проходили слуги. А-Шу едва успевал за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Давай, — шепнул Цзайтянь, затаскивая его за массивный шкаф в углу кухни.

Кухня была огромной, кипящей жизнью. Десятки поваров в белых халатах мелькали у печей, взбивали тесто, резали овощи, поливали соусом мясо. Пар поднимался от котлов, пахло жареным кунжутом, имбирём и сладкой выпечкой. А-Шу никогда не видел такого изобилия, ведь даже у отца кухня была скромнее.

— Вон там, — шепнул Цзайтянь, указывая на дальний стол, где на резных деревянных подносах лежали стопками османтусовые лепёшки, сладкие рисовые шарики с кунжутом и пирожки с бобовой пастой. — Я видел, как их туда ставят.

А-Шу сглотнул. В животе заурчало.

— Жди, — сказал Цзайтянь. — Я схожу.

— Я с тобой.

— Тогда пошли.

Они метнулись к столу, схватили по горсти лепёшек и рисовых шариков и обратно за шкаф. А-Шу чувствовал, как в груди колотится сердце, но улыбка сама расползалась по лицу.

Цзайтянь уже жевал, довольно жмурясь.

— Попробуй, — сказал он, протягивая А-Шу лепёшку с османтусом. — Мои любимые, — после чего А-Шу взял и откусил кусок пирожного. Оно было мягким, сладким, с лёгким цветочным привкусом. Он не знал, что такое османтус, но это было вкусно. Очень вкусно.

— Хорошо, — выдохнул он, расплывшись в улыбке.

— Я же говорил, — ухмыльнулся Цзайтянь и сунул в рот остатки своей лепешки., после чего облизал пальцы и вдруг замер, глядя куда-то в сторону кухни. — Ты знаешь, кто это? — спросил он, кивая на худого высокого евнуха в тёмно-синей форме, который важно расхаживал по кухне, заложив руки за спину. А-Шу присмотрелся. Евнух выглядел так, будто проглотил палку.

— Нет.

— Ли Ляньин. Маменькин любимец. Думает, что он здесь главный. Вечно ходит с таким видом, будто все должны перед ним кланяться.

— И что? — не очень понял А-Шу смысл сказанных его новым другом слов.

— А то, что он никогда не смотрит под ноги. И я иногда представляю, как он спотыкается о полы своего же платья и летит кубарем на пол, — сказал Цзяйтянь с тем самым гадким выражением, с которым дети могу говорить о ненавистных им взрослых. И в этот момент в голову А-Шу пришла неожиданная мысль.

— Можно кое-что попробовать, — сказал он с гаденькой усмешкой и начал шептать на ухо Цзайтяну, у которого, постепенно, загорелись глаза.

Они высунулись из-за шкафа и стали наблюдать за проходящим мимо Ли Лянлином — худым, высоким евнухом в тёмно-синей форме, который важно вышагивал по кухне. Прицелившись, Цзайтянь бросил в его сторону кусочек склизкой корки. Ли Лянлин не заметил. Ещё один — на этот раз в спину. Евнух обернулся, нахмурился, но никого не увидел.

Затем еще одну корку метнул А-Шу. Та ударила Ли Ляньиня между лопаток. Тот вздрогнул, резко обернулся, но никого не увидел. Нахмурился, провёл рукой по спине, будто стряхивая пыль, и снова зашагал. Цзайтянь прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться.

— Видел? — прошептал он. А-Шу прикрыл рот рукой, чтобы не засмеяться. — Ещё, — прошептал Цзяйтянь, — хочу, чтобы он свалился, — после чего он кинул ещё один кусок — и Ли Лянлин резко повернулся, чуть не упав, запутавшись в собственных полах. А-Шу не выдержал — тихий смех вырвался наружу. Евнух заметался по кухне, заглядывая за столы, под стойки, но А-Шу и Цзайтянь уже вжались в стену за шкафом, зажимая рты, чтобы не рассмеяться. Слёзы выступили на глазах у А-Шу от сдерживаемого хохота.

— Кто здесь?! — рявкнул он. — да я вас всех…!

Он заметался по кухне, заглядывая за столы, под стойки. А-Шу и Цзайтянь вжались в стену за шкафом, зажимая рты. Цзайтянь ткнул его кулаком в плечо, шепча:

— Ты видел его лицо?!

А-Шу не выдержал — тихий смех вырвался наружу. Он зажал рот рукой, но плечи всё равно тряслись. Цзайтянь зашипел на него, пытаясь сдержать собственный смех, и они оба прижались к стене за массивным деревянным шкафом, давясь от сдерживаемого хохота. В этот момент Ли Ляньин, услышавший смех, остановился. Он обернулся, нахмурился и медленно пошёл в их сторону, заглядывая за каждый шкаф, за каждую бочку.

— Я знаю, что вы там! — крикнул он.

Они замерли, стараясь даже не дышать. Сердце А-Шу колотилось так, что казалось, его слышно по всей кухне. Ли Ляньин приблизился к их укрытию и вдруг резко дёрнул шкаф, открывая их взгляду. Цзайтянь побледнел, но попытался принять независимый вид.

— Ли Ляньин, не смей… — начал он, но евнух перебил его:

— Ваше Величество, вы… вы зачем здесь?!

— Я император! — рявкнул Цзайтянь. — Я могу делать что захочу!

В этот момент из-за его спины раздался холодный, ледяной голос:

— И что же желает император, ваше величество?

Цзайтянь замер. А-Шу тоже. Они оба повернули головы и увидели женщину, которая стояла у входа в кухню, сложив руки перед собой. Её глаза были холодными и пронзительными, а на губах застыла едва заметная, ледяная усмешка. За её спиной замерли две служанки.

— Мама, — сказал Цзайтянь, и голос его дрогнул.

Императрица Цыси шагнула вперёд. Она кинула взгляд на сына, затем посмотрела на А-Шу.

А-Шу чувствовал, как его сердце остановилось. В груди стало пусто и холодно. Руки дрожали, и он не мог их унять. Хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимым, исчезнуть. Он смотрел в глаза женщине, которая смотрела на него в ответ, и не мог отвести взгляда. Ему было страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни. Даже когда он дрался с Даганем, даже когда шёл через горы, даже когда входил в дом отца через заднюю калитку — он не знал такого страха. Этот страх был холодным, липким, он забирался под кожу и сжимал горло.

Он знал, что она — опасна. Он слышал о ней множество правдивых и глупых слухов. И сейчас он стоял и смотрел на неё, боясь пошевелиться.

Сноски

¹ Чунвэньмэнь (崇文門) — южные ворота Внутреннего города Пекина, главный въезд в столицу с юга и востока. Здесь находился главный налоговый пост империи, где взимали пошлины со всех ввозимых товаров. В народе эти ворота называли «первой таможней Поднебесной» (天下第一税关).

² Запретный город (紫禁城, Цзыцзиньчэн) — императорский дворец в Пекине, резиденция китайских императоров с 1420 по 1912 год. В XIX веке представлял собой огромный дворцовый комплекс площадью 720 тысяч квадратных метров, окружённый стеной высотой 10 метров и рвом шириной 52 метра.

³ Полуденные ворота (午门, Умэнь) — главные южные ворота Запретного города. Имели пять арок и башню с красными колоннами и зелёной черепицей. Через них проходили только император и высшие сановники во время важных церемоний.

⁴ Императорский сад (御花园, Юйхуаюань) — старейший сад Запретного города, расположенный в его северной части. Был разбит ещё в XV веке. В нём росли древние сосны и кипарисы, стояли причудливые камни и павильоны.

⁵ Император Тунчжи (同治帝, 1856–1875) — десятый император династии Цин, правил с 1861 по 1875 год. В 1870 году ему было 14 лет. Его настоящее имя — Цзайтянь (载淳). Он был сыном императора Сяньфэна и императрицы Цыси. Умер в 1875 году от оспы (по официальной версии). В момент событий главы он уже был императором, но реальная власть находилась в руках его матери Цыси.

⁶ Императрица Цыси (慈禧太后, 1835–1908) — одна из самых влиятельных женщин в истории Китая, фактическая правительница империи с 1861 года до самой смерти. Мать императора Тунчжи. Была известна своей жестокостью, умом и политической хваткой.

⁷ Ли Ляньинь (李莲英, 1848–1911) — главный евнух при императрице Цыси, один из самых влиятельных людей при дворе в конце XIX века. В 1870 году ему было 22 года, и он уже занимал должность старшего евнуха, пользуясь особым доверием императрицы.

⁸ Османтусовые лепёшки (桂花糕) — традиционное китайское сладкое блюдо, приготовленное из рисовой муки с добавлением цветков османтуса. Османтус — вечнозелёное растение с мелкими душистыми цветками, часто использовавшееся в китайской кухне для ароматизации сладостей.

⁹ «Говорят, в лучшие годы здесь собирали до тридцати двух 萬 лян серебра в год» — 1 лян (両) — мера веса, примерно 37,5 грамма серебра. Тридцать два 萬 лян — это 320 000 лян, что составляло огромную сумму для того времени.