День в Запретном городе тянулось медленно. А-Шу привык к другому ритму — там, где надо было вставать до рассвета и бежать по делам. Здесь всё было по-другому. Тишина, покой, слуги, которые приносили еду и забирали посуду, не поднимая глаз. Он чувствовал себя лишним в этом механизме, который работал без него.

Он провёл день в комнате, которую ему выделили. Небольшая, но чистая. Окно выходило в тихий сад, где иногда проходили евнухи, не глядя по сторонам. А-Шу сидел на циновке, перебирал книги, которые дал отец, но не мог сосредоточиться. Мысли возвращались к вчерашнему дню. К императору. К его глазам, которые смотрели так, как будто он видел что-то, чего не видели другие. К его вопросам, на которые А-Шу не знал ответов.

Он не привык к такому вниманию. В Нанкине он был тенью. Он учился, слушал, запоминал. Здесь — он был кем-то. Тем, кто показывал императору, как горит лист от солнечного луча. Это было странное чувство — быть нужным.

Вечером, когда зажгли фонари и за стенами Запретного города начал затихать шум, А-Шу сидел при свете лампы и смотрел в окно. Небо было тёмным, почти чёрным. Только звёзды горели, как маленькие лампы в далёком городе, которого он никогда не видел. Он думал о горах, о деревне, о брате, который остался в Нанкине. Он думал о том, как быстро изменилась его жизнь.

Он собирался уже ложиться, когда в дверь постучали — негромко, почти робко. Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Цзайтянь. Без стука, босиком, в ночной рубахе, как будто убежал от евнухов.

— Я не сплю, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Скучно, — сказал он так, словно одно ето слово все объясняла. Впрочем, А-Шу как раз таки прекрасно понимал своего нового друга.

— А где охрана?

— Уснула. Я сказал, что буду молиться.

— Император молится по ночам? — удивился А-Шу.

— Теперь молится, — сообщил ему Цзайтянь так, словно очень доволен своим враньём, на что А-Шу усмехнулся и подвинулся, давая императору сесть.

— Хочешь посмотреть на что-то интересное? — решил развлечь он друга.

— Хочу, — у юного императора заблестели глаза. А-Шу достал из-за пазухи стеклянный шарик, гладкий, как капля воды.

— Держи, — протянул он ему и Цзайтянь взял шарик, повертел в пальцах.

— Это что?

— Посмотри сквозь него.

Император поднёс шарик к глазу и замер. На его лице появилось выражение, которого А-Шу ещё не видел у него — чистое, детское изумление. Он вертел головой, разглядывая комнату через стекло, то приближая шарик к глазу, то отодвигая.

— Всё… всё перевёрнуто, — выдохнул он. — И… большое. Пальцы огромные.

Он опустил шарик и уставился на А-Шу с таким восторгом, будто тот только что показал ему чудо.

— А если я так посмотрю на тебя? Ты станешь большим? Как великан?

— Стану, — усмехнулся А-Шу. Цзайтянь снова поднёс шарик к глазу, посмотрел на А-Шу и расхохотался — звонко, по-мальчишески, без всякой императорской сдержанности.

Цзайтянь опустил шарик, всё ещё улыбаясь.

— Ты как гора! Твоя голова выше меня!

— Не выше, — сказал А-Шу. — Я ниже тебя на целую голову.

— Ну да, — Цзайтянь усмехнулся, глядя сверху вниз. — Я же на два года старше. Но ты умнее. Это важнее.

— Ты просто не пробовал учиться, — ответил А-Шу. — А если бы попробовал — был бы умнее меня.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

Цзайтянь сжал шарик в ладони, глядя на него так, будто держал настоящее сокровище. Потом медленно поднял глаза на А-Шу и улыбнулся — робко, почти неуверенно, как мальчишка, который впервые получил подарок.

— Ты покажешь мне ещё что-нибудь? — спросил император, и в голосе его слышалась настоящая жадность.

— Завтра, — пообещал А-Шу.

Император встал и направился к двери. На пороге задержался, обернулся. Свет лампы падал на его лицо.

— Спокойной ночи, А-Шу.

— Спокойной ночи, Ваше Величество, — склонил он голову, а Цзайтянь хотел было уже уйти, но в последний момент обернулся. Посмотрел на А-Шу, переступил с ноги на ногу.

— Ты меня не боишься? — сказал он тихо.

— Нет, — ответил А-Шу.

— Почему?

— Потому что ты просто мальчик, — сказал он. — Как я.

Цзайтянь улыбнулся. Не императорской улыбкой, не вежливой — той, что бывает у мальчишек, когда им говорят правду. Он сжал шарик в ладони и посмотрел на А-Шу долгим взглядом. Потом кивнул и вышел за дверь, прикрыв её за собой. Тишина. А-Шу лёг на циновку и закрыл глаза. Где-то за стенами Запретного города спал Пекин, а он лежал и думал о том, что впервые за долгое время он был просто мальчиком, у которого был друг.

— Ты единственный, кто так говорит, — сказал он.

— Значит, остальные врут, — ответил А-Шу, а Цзайтянь тихо засмеялся и закрыл за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.

А-Шу остался один. Он лёг на циновку и посмотрел в потолок.

«Ты просто мальчик», — повторил он про себя.

Он улыбнулся и закрыл глаза. Где-то за стенами Запретного города спал Пекин. А в маленькой комнате, где жил слуга наместника, только что закончился первый разговор двух мальчишек, которые стали друзьями.

* * *

На следующее утро А-Шу проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— А-Шу! Вставай!

Он открыл глаза и увидел Цзайтяня, который стоял над ним с горящими глазами. Император был уже одет — в простую тёмную куртку, без всяких регалий. Его лицо было возбуждённым, почти озорным.

— У нас есть дело, — сказал он, а А-Шу сел на циновке, протирая глаза.

— Дело?

— Ли Ляньин, — прошептал Цзайтянь, и имя это прозвучало как заговор. — Я придумал, как мы ему отомстим.

А-Шу замер. Он ещё не проснулся до конца, но уже чувствовал, что этот день будет необычным.

— Отомстим?

— Он тебя тогда таскал. Кричал на тебя. Угрожал, — сказал Цзайтянь и присел на корточки рядом. — Я не забыл.

— Вы император, — сказал А-Шу. — Можете просто приказать его наказать.

— Не могу. Он мамин любимец. Если я прикажу, она узнает. И будет недовольна, — Цзайтянь усмехнулся, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк. — Поэтому мы сделаем это тихо. По-маленькому.

А-Шу посмотрел на него, и вдруг понял, что этот мальчик — император, правитель Поднебесной — хочет просто подшутить над надоедливым евнухом.

— И что вы придумали?

Цзайтянь прошептал ему план.

* * *

Через полчаса они стояли в тени колонны у входа в кухню. Ли Ляньин должен был пройти здесь через несколько минут — он каждый день проверял поставки продуктов и завтрак для императрицы. В руках у А-Шу была тонкая верёвка, натянутая на уровне щиколотки. Цзайтянь спрятался за углом.

— Он идёт, — шепнул он.

А-Шу видел, как евнух приближается. Ли Ляньин шёл важно, задрав голову, как всегда — будто всё вокруг принадлежало ему. Он не смотрел под ноги. Он никогда не смотрел под ноги. Вдруг, прямо под его ногами натянулась крепкая верёвка и Ли Ляньин, споткнувшись, взмахнул руками и полетел вперёд, кубарем покатившись по каменным плитам. На мгновение воцарилась тишина. Потом из-за угла раздался приглушённый смех.

— Кто?! — заорал Ли Ляньин, вставая и оглядываясь. — Я вас всех…!

Но никого не было. А-Шу и Цзайтянь уже бежали по другому коридору, зажимая рты, чтобы не расхохотаться. Когда они остановились в безопасном месте — за садовой беседкой, — Цзайтянь согнулся пополам и засмеялся, не скрываясь.

— Ты видел его? — он вытирал слёзы. — Он летел, как мешок с рисом!

— Видел, — А-Шу тоже смеялся, чувствуя, как это глупо и весело одновременно.

— Я хочу ещё, — сказал Цзайтянь, когда смех затих. — Давай придумаем что-то ещё.

— Вы император, — напомнил А-Шу. — А ведёте себя как…

— Как мальчишка? — перебил Цзайтянь. — Ну и что? У меня никогда не было друга, с которым можно делать такие вещи.

А-Шу посмотрел на него и улыбнулся.

— Завтра придумаем что-нибудь ещё, — сказал он с уверенностью бывалого хулигана, а Цзайтянь просиял.

— Я буду ждать.

Они сидели в беседке, глядя, как солнце поднимается над крышами Запретного города, и молчали. Им было хорошо.

* * *

С тех пор в Запретном городе установилась лёгкая атмосфера хаоса. Но почему-то жертвой этого хаоса всегда оказывался Ли Ляньин.

Всё началось с того, что у него пропал любимый шёлковый платок. Потом — перевернулась чашка с чаем у него на столе. Потом — кто-то подложил ему на стул подушку с бусинами, и когда он сел, подскочил с громким вскриком. Заговорщики всегда успевали исчезнуть до того, как он оборачивался.

— Это ты! — кричал Ли Ляньин, тряся кулаком. — Я знаю, что это ты, мелкий гадёныш!

Но А-Шу просто смотрел на него с невинным лицом, а рядом стоял император, который не мог скрыть усмешку.

— Я ничего не делал, господин Ли, — говорил А-Шу. — Наверное, это ветер.

— Ветер? В закрытой комнате?!

— В Запретном городе всё бывает, — отвечал император. — Я читал, что здесь духи иногда шалят.

Ли Ляньин краснел, пыхтел, но ничего не мог доказать.

Однажды А-Шу и Цзайтянь придумали особенную шалость. На следующее утро, когда Ли Ляньин проходил по двору, с балкона на него упала тряпка, которую кто-то намочил чернилами. Евнух взвыл, попытался оттереть пятно с халата и только испачкал руки.

— Это война! — крикнул он, глядя вверх. — Ты заплатишь за это, мальчишка!

Но на балконе никого не было. А-Шу и Цзайтянь уже спускались по другой лестнице.

— Какие мы злые, да? — сказал А-Шу, когда они остановились перевести дух.

— Мы весёлые, а не злые. — ответил император. — И я хочу ещё.

На следующий день они привязали верёвку к ножке стула, на котором Ли Ляньин обычно сидел в приёмной. Когда он сел, кто-то дёрнул верёвку, и стул выскользнул из-под него. Ли Ляньин грохнулся на пол так, что звон разнёсся по всему коридору. За дверью — снова тихий смех.

— Ты император! — прошептал А-Шу, когда они убегали. — Ты должен вести себя с достоинством!

— А я и веду, — ответил Цзайтянь, вытирая слёзы. — Просто я веду его к падению. С достоинством!

А-Шу засмеялся, не в силах сдержаться. Они шли по саду, и А-Шу думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад он даже не знал этого мальчика, а теперь они вместе строили козни против главного евнуха империи.

— Ты знаешь, — сказал Цзайтянь, когда они сели на скамью, — я никогда не смеялся так много, как за последние дни.

— Я тоже, — признался А-Шу.

— Жалко, что ты не император, — сказал Цзайтянь. — Мы бы правили вместе.

— Ты будешь править, — сказал А-Шу, и в голосе его послышалась та самая искренность, которая вырывается наружу, когда не думаешь о словах. — А я буду помогать. Всегда.

Цзайтянь посмотрел на него. На мгновение он стал серьёзным, почти взрослым.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— Тогда не уходи от меня, — сказал император. — Оставайся здесь. Навсегда.

А-Шу не знал, что ответить. Он не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но в этот момент он чувствовал, что хочет остаться.

— Я останусь, — сказал он. — Пока вы будете меня звать.

Цзайтянь улыбнулся. Не императорской улыбкой, не вежливой — а той, что бывает у мальчишек, когда им говорят правду.

— Я буду звать тебя каждый день, — сказал он.

Они сидели на скамье, глядя на солнце, которое поднималось над крышами Запретного города, и молчали. Им было хорошо.

* * *

Однажды Ли Ляньин не выдержал.

Он влетел в покои императрицы, чуть не сбив с ног служанку. Халат его был перепачкан чернилами, на голове — следы от яйца, которое кто-то метко запустил с балкона. Он рухнул на колени перед Цыси и зарыдал.

— Ваше Величество! Защитите! Этот мальчишка, этот слуга Ли Хунчжана, он… он… — Ли Ляньин всхлипнул. — Он сбивает императора с пути! Они вместе строят козни против меня! Я прошу наказания! Выпорите его! Выгоните из дворца! Ваше Величество, я умоляю!

Цыси сидела за низким столиком, перебирая чётки. Она слушала его спокойно, почти скучающе. Но когда Ли Ляньин упомянул «выпороть», она подняла глаза. И в них мелькнуло что-то, чего Ли Ляньин не ожидал. Улыбка.

— Ли Ляньин, — сказала она мягко, — встань.

Он поднялся, всхлипывая.

— Ты говоришь, что мой сын участвует в этих шалостях?

— Да, Ваше Величество! Он и этот… этот выкормыш Ли Хунчжана… они вместе всё это придумывают!

Цыси отложила чётки и взяла чашку с чаем. Она сделала глоток, задумчиво глядя перед собой.

— А ты заметил, — сказала она, — что мой сын смеётся? Он всегда был таким серьёзным, таким скучным. А теперь я слышу его смех из другого конца дворца.

— Но, Ваше Величество…

— Ты мне скажи, Ли Ляньин, — перебила она, и голос её стал чуть строже, — мой сын плохо себя ведёт? Он грубит сановникам? Он пренебрегает учёбой? Он делает что-то, что вредит империи?

Ли Ляньин замялся.

— Нет… но…

— Тогда оставь их в покое, — сказала Цыси, и в голосе её послышалось что-то, что редко звучало у неё: теплота. — Пусть играют. Пусть смеются. Я не хочу, чтобы мой сын вырос таким же, как все вокруг. Он император, но он ещё и мальчик.

Она поднялась, подошла к Ли Ляньину и слегка коснулась его плеча.

— И, Ли Ляньин, — добавила она с лёгкой усмешкой, — может быть, тебе стоит смотреть под ноги? Говорят, в Запретном городе иногда шалят духи.

Ли Ляньин понял, что проиграл. Он поклонился и вышел, шаркая ногами. За дверью он слышал тихий смех из соседней комнаты — там, где император и его новый друг затевали очередную проказу.

Цыси покачала головой и вернулась к своим чёткам. Она улыбалась — впервые за долгое время. Её сын смеялся. И этого было достаточно.

* * *

Впрочем, Цыси не оставила своего любимца без защиты. История о том, как император издевался над Ли Лянлином, уже разлетелась по Пекину, достигнув ушей маньчжурских князей и не только. Ли Ляньин, как и все слишком много возомнившие о себе евнухи, сильно не нравился что маньчжурской, что монгольской знати, не говоря уже о ханьских чиновниках. Все они считали его выскочкой, который забыл своё место. Поэтому новость о том, что сам император над ним потешается, была встречена с плохо скрываемым удовольствием. Князья перешёптывались, а некоторые даже позволяли себе усмехаться, обсуждая очередную «проказу» юного монарха.

Цыси, которая всегда была в курсе всех дворцовых слухов, понимала, что эта ситуация играет ей на руку. Но она также знала, что если шалости зайдут слишком далеко, это может ударить и по репутации самого императора. Поэтому она призвала сына к себе и, без лишних упрёков, попросила его умерить пыл.

— Ты можешь продолжать свои забавы, — сказала она мягко, но твёрдо. — Но не чаще, чем раз в три дня. Этого достаточно, чтобы Ли Ляньин не забывал своё место, но не настолько, чтобы это стало поводом для сплетен о неуважении к твоему титулу.

Цзайтянь, который уже привык к свободе, которую давал ему новый друг, слегка нахмурился, но не стал спорить. Он понимал, что мать права. И в глубине души он чувствовал, что она не запрещает ему играть, а просто учит его играть по правилам.

А-Шу, узнав об этом разговоре, только улыбнулся. Он понял, что императрица не просто защищает своего евнуха, а защищает своего сына от самого себя — от излишней самоуверенности, которая могла привести к неприятностям. И он чувствовал, что в этом была своя мудрость.

С тех пор шалости стали более продуманными. Не менее весёлыми, но теперь они происходили не каждый день, а с интервалом, который позволял Ли Ляньину немного прийти в себя, но не давал ему забыть, что он не всесилен. Император и его друг продолжали свои забавы, но теперь они делали это с осторожностью, которая превращала их игры в искусство.

* * *

Это случилось ночью, после одного из тех долгих разговоров с Цзайтянем, когда император наконец уснул, а А-Шу вернулся в свою каморку, но не мог заснуть. Он лежал на циновке, глядя в тёмный потолок, и мысли, которые он гнал от себя годами, наконец перестали помещаться в голове.

Он знал слишком много.

Он знал английский и французский до того, как выучил их. Он знал математику, которую в Китае не преподавали. Он знал карту мира — не ту, что рисовали в цинских учебниках, а настоящую, с континентами и океанами. Он знал, как устроен телеграф, хотя никогда не видел его вблизи. Он знал, что железные дороги изменят мир, хотя в Китае их ещё не строили. Он знал, что империя Цин рухнет — не скоро, но неизбежно, — и знал, что придёт ей на смену.

Откуда?

Он перебирал в уме объяснения, которые давал себе в разное время. Совпадение. Интуиция. Особая память. Голоса предков. Ни одно не выдерживало проверки. Слишком много знаний. Слишком подробных. Слишком точных.

Оставалось одно.

В старой буддийской книге, которую он когда-то читал в Нанкине, говорилось о перерождении. Душа не умирает — она переходит из тела в тело, как вода переливается из сосуда в сосуд. Большинство людей не помнят прошлых жизней — память стирается, как надпись на песке. Но иногда, говорилось в книге, рождаются те, кто помнит.

А-Шу сел на циновке. Сердце колотилось.

Он никогда не верил в перерождение. Он вообще мало во что верил — отец научил его доверять только фактам. Но если отнестись к этому не как к вере, а как к гипотезе? Если проверить её фактами?

Факт первый: он знает вещи, которых не мог узнать в этой жизни.

Факт второй: эти знания проявляются как воспоминания — смутные, но точные, как будто он когда-то уже видел всё это.

Факт третий: самые сильные воспоминания связаны с будущим. Не с прошлым Китая — его он учил по книгам, — а с тем, что ещё не случилось. Войны, которые ещё не начались. Машины, которые ещё не изобрели. Страны, которые ещё не появились.

Вывод: он прожил другую жизнь. Не в прошлом — в будущем. Или в другом мире, где будущее наступило раньше. А теперь он здесь — с грузом знаний, которые не принадлежат этому времени.

Он сидел в темноте, обхватив колени руками, и пытался осознать масштаб.

Это объясняло всё. Почему математика давалась ему легче, чем конфуцианский канон — в прошлой жизни он был математиком, или инженером, или кем-то ещё, кто имел дело с цифрами. Почему конфуцианский канон пришлось зубрить с нуля? Просто в прошлой жизни он никогда с ним не сталкивался. Почему он смотрел на мир иначе? Он уже видел, как этот мир закончится.

Он не был гением. Он не был избранным. Он был просто человеком, который прожил две жизни, и вторая началась раньше, чем должна была.

Что делать с этим знанием?

Он долго думал. Несколько часов — пока за окном не начал сереть рассвет. И к утру принял решение.

Он никому не расскажет. Ни отцу, ни брату, ни дяде, ни даже Цзайтяню. Потому что если он расскажет, его сочтут безумцем. Или колдуном. Или тем, кого нужно запереть в храме и заставить молиться об очищении. Никто не поверит в перерождение — ни конфуцианцы, для которых душа после смерти растворяется, ни даосы, для которых бессмертие — удел избранных. А что сделают буддисты, особенно из школы Гелуг во главе с Далай-ламой и представители разных сект, он даже не хотел думать.

С перерожденцами у них разговор короткий. Если ты помнишь прошлую жизнь — ты либо святой, либо самозванец. Святых проверяют: ребёнок должен узнать вещи, которые принадлежали прежнему воплощению, назвать имена, описать места. Если проходит — его признают тулку, перерожденцем, сажают на подушки и учат сутрам. Если нет — объявляют обманщиком и выгоняют с позором, а то и хуже.

А-Шу не был ни тем, ни другим. Он не помнил имён. Не помнил мест. Он помнил только знания — формулы, карты, языки, тактику. Но предъявить их как доказательство перерождения было нельзя. Ни один буддийский наставник не признал бы его тулку только потому, что он знает математику.

Более того: если бы кто-то из тибетцев или монголов узнал о его странной памяти, его могли бы объявить ложным перерожденцем. А ложных перерожденцев в империи Цин не жаловали. Слишком свежи были воспоминания о том, как очередной самозваный тулку поднимал знамя восстания где-нибудь в Ганьсу или Сычуани.

Нет! Молчание, молчание и только молчание!

Он будет использовать эти знания, но никогда не скажет об их источнике. Пусть думают, что он просто умён. Пусть приписывают его успехи хорошему образованию, отцовским связям, природной смекалке. Всё что угодно — только не правда. Потому что правда была слишком опасна. Он не скажет о своем опасном прозрении. Никому! Никогда!

Но для себя он будет знать. Он будет использовать эти знания. Не как волшебную палочку — он не мог предсказывать будущее в деталях, воспоминания были слишком обрывочными, — а как компас. Он знал, куда движется мир. Он знал, какие силы столкнутся. Он знал, что Китай проиграет, если не изменится. И он мог помочь ему измениться. Он больше не будет мучиться вопросом «почему я такой?». Он принял ответ. И теперь этот ответ становился его планом.

Когда взошло солнце, А-Шу встал, умылся и пошёл на занятия с императором. Он был спокоен. Впервые за много лет — по-настоящему спокоен. Потому что теперь он знал, кто он такой.

Человек, который помнит будущее.

* * *

Цзайтянь, как оказалось, знал все потайные ходы в Запретном городе. Они пробрались на самую высокую крышу — Тайхэдяня, Зала Верховной Гармонии. Отсюда Пекин был как на ладони: бесконечные крыши, уходящие за горизонт, и река людей, текущая по улицам.

А-Шу сидел, свесив ноги, и смотрел на город, в котором никогда не был, но который уже начинал чувствовать своим. Ветер трепал его волосы. Рядом на черепице разлёгся император, закинув руки за голову.

— Твоя мама, — сказал А-Шу, глядя куда-то вдаль, не думая о словах, — она похожа на моего папу.

Цзайтянь приподнялся на локте, удивлённо глядя на него.

— На кого? — переспросил он.

А-Шу замер. Слова уже слетели с губ, и он понял, что не может их забрать. Он сказал «папа». Он сказал это вслух. Там, где для всех он был просто слугой, сыном наместника, он назвал Ли Хунчжана папой.

— На… на господина Ли, — попытался поправиться А-Шу, но голос его дрогнул. Цзайтянь сел, глядя на него с прищуром. В его взгляде не было злобы, только любопытство.

— Ты назвал его папой, — сказал император. — Ты назвал его так, будто он тебе отец.

А-Шу молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что сказать. Он не знал, можно ли доверять эту тайну даже ему.

— Я… — начал он.

— Ты не просто слуга, да? — перебил Цзайтянь. — Я знал! Ты не похож на слугу. Ты не боишься меня. Ты знаешь слишком много. Ты слишком умён!

А-Шу опустил голову. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать.

— Я не могу сказать, — тихо ответил он, а Цзайтянь посмотрел на него долгим взглядом. Потом он лёг обратно на крышу и уставился в небо.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Не говори. Но я теперь знаю, что у тебя есть тайна. И я буду ждать, пока ты сам расскажешь мне её.

— А если я никогда не расскажу?

— Тогда я буду ждать вечно, — ответил император. — Ты мой друг, А-Шу. А друзья не торопят друг друга.

А-Шу посмотрел на него. Ветер шевелил волосы императора, и он выглядел таким же обычным мальчишкой, как и он сам.

— Спасибо, — сказал А-Шу.

— За что?

— За то, что ты не спрашиваешь. — сказал он робко, на что Цзайтянь улыбнулся.

— Я император, — сказал он. — Я могу не спрашивать. Я могу просто ждать. — заявил он, а А-Шу посмотрел на него. На мальчика, который сидел рядом на крыше Тайхэдяня и смотрел на город. На мальчика, который мог бы приказать ему говорить, но не делал этого. На друга.

— Я скажу, — выдохнул А-Шу. — Я расскажу тебе, — Цзайтянь медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление, но он не перебивал. — Ли Хунчжан — мой отец, — сказал А-Шу. — Настоящий. Я родился от его первой жены, госпожи Чжоу. Но он спрятал меня в деревне, потому что боялся — враги могли бы использовать меня против него. Меня не записали в семейные хроники. Никто не знает, кто я на самом деле. Даже госпожа Чжао не знает. Только отец, дядя и мой брат Цзинфан. — Он замолчал, глядя на свои руки. — Если ты скажешь кому-то, меня, возможно, убьют. Я поставил себя под удар.

— Ты поставил себя под удар, — повторил Цзайтянь. Голос его был ровным. А-Шу поднял голову. Он не знал, что увидит в глазах императора. Гнев? Страх? Презрение? Но вместо этого он увидел, как Цзайтянь улыбнулся — широко, по-мальчишески. — Значит, мы с тобой оба что-то скрываем, — сказал он. — Ты скрываешь, кто ты. А я скрываю, что я хочу быть не императором, а просто мальчишкой.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Немного. Что ты не сказал мне раньше. — Цзайтянь пожал плечами. — Но я понимаю. Я бы тоже молчал на твоём месте. — Он протянул руку и сжал плечо А-Шу.

— Ты мой друг, А-Шу. И я не скажу никому. Никогда. — А-Шу почувствовал, как внутри него что-то отпускает. Как будто он носил на плечах тяжесть, которая исчезла. — Погоди, — вдруг встрепенулся император. — В каком смысле похожи? Моя мама и твой отец?

А-Шу замер. Он думал, что император уже забыл его неосторожную фразу. Но нет.

— Я… — начал он, но друг его перебил.

— Ты сказал, что она похожа на твоего отца. В каком смысле? — перебил Цзайтянь. — Она же совсем другая. Она — императрица. Он — наместник.

А-Шу вздохнул. Он не хотел объяснять, но теперь, раз уж он начал говорить, остановиться было трудно.

— Не в этом смысле. Они оба скрывают, что любят, — сказал он. — Они оба делают вид, что холодные и далёкие. Но на самом деле они просто боятся, что их любовь сделает нас уязвимыми. — сказал он, осторожно подбирая слова, а Цзайтянь нахмурился.

— Моя мама любит меня? — удивлённо, словно сама эта мысль никогда не приходила ему в голову, спросил он.

— Да, — сказал А-Шу. — Она просто не показывает этого. Как мой отец. Я думал, что он меня не любит. Но он просто боится, что если покажет это, я стану мишенью. Слабостью.

Цзайтянь долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на город.

— Значит, мы оба не знаем, что нас любят? — спросил он.

— Пока не догадываемся, — ответил А-Шу, а Император усмехнулся.

— Тогда давай попробуем догадаться.

Они сидели на крыше Тайхэдяня, глядя на Пекин, и молчали. Им было хорошо. А ветер уносил их тайны в небо.

* * *

Тем же вечером Цзайтянь не пошёл к себе.

Он прошёл по тёмным коридорам, мимо замерших в поклонах евнухов, мимо служанок, которые опускали глаза, и остановился перед дверью матери. Он не позвал её, не постучал — он просто толкнул дверь и вошёл.

Цыси сидела перед зеркалом. Служанка расчёсывала её длинные чёрные волосы. Увидев сына, она жестом отпустила служанку и повернулась к нему.

— Ты поздно, — сказала она ровно.

— Я хочу спросить тебя кое-что, — сказал Цзайтянь, и голос его был твёрже, чем она ожидала.

— Спрашивай.

Он подошёл ближе. Он не был испуганным мальчиком, который прятался за шкафом на кухне. Он был императором, который пришёл за ответом.

— Ты любишь меня? — спросил он, а Цыси замерла. Её рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула, но лицо осталось спокойным.

— Ты император, — сказала она. — Я должна любить тебя. Это мой долг.

— Я не о долге, — сказал Цзайтянь. — Я о тебе. Любишь ли ты меня? Не как императора, не как наследника. Как сына.

Тишина затянулась. Цыси смотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было привычного холода — только усталость и что-то, что она прятала годами.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? — спросила она тихо.

— Потому что я хочу знать правду, — ответил он. — Я устал от того, что все вокруг боятся меня. Я хочу знать, есть ли кто-то, кто меня любит. Просто так. Без причины.

Цыси медленно поднялась и подошла к нему. Она была ниже его — он уже вырос за этот год, — но она всё равно смотрела на него сверху вниз.

— Ты знаешь, сколько раз мне говорили, что я должна быть жестокой? — спросила она. — Сколько раз мне говорили, что если я покажу слабость, меня раздавят. Императорский двор не прощает слабых. Я выжила, потому что была сильной. Потому что я не показывала, что люблю кого-то. — Она помолчала. — Но если бы я не любила тебя, — сказала она, — я бы не позволила тебе быть императором. Я бы не защищала тебя от тех, кто хотел занять твой трон. Я бы не сидела здесь ночами, думая о том, как сделать так, чтобы ты был в безопасности.

Цзайтянь смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела у него раньше. Понимание.

— Ты любишь меня, — сказал он, и это не было вопросом. Цыси протянула руку и коснулась его щеки. Она не обняла его — она никогда не обнимала его, — но этот жест был теплее, чем любые слова.

— Ты мой сын, — сказала она. — Я не умею говорить о любви. Но я всегда буду защищать тебя. Это — моя любовь.

Цзайтянь закрыл глаза на мгновение. Он чувствовал её пальцы на своей щеке — холодные, но живые.

— Спасибо, мама, — сказал он, a Цыси убрала руку и отвернулась к зеркалу.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра у тебя много дел.

Он кивнул и пошёл к двери. На пороге он обернулся.

— Я не буду больше прятаться за шкафами, — сказал он. — И я не буду бояться тебя.

Цыси не обернулась.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда веди себя как император.

Цзайтянь закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился и выдохнул. Он не знал, что чувствовать. Но он знал, что этот разговор изменил всё.

Сноски

¹ Тайхэдянь (太和殿) — Зал Верховной Гармонии. Центральное и самое величественное здание Запретного города, построенное в 1420 году. Это самый большой деревянный дворец в Китае: 35,5 метра в высоту, 63,96 метра в ширину и 37,2 метра в глубину. В нём проходили самые важные государственные церемонии — коронации, императорские свадьбы, празднование Нового года и приёмы иностранных послов. Крыша Тайхэдяня покрыта золотой черепицей и увенчана фигурами мифических зверей, символизирующих императорскую власть. В романе А-Шу и Цзайтянь забираются на его крышу — что технически было бы невозможно (крыша Тайхэдяня недоступна и охраняется), но в художественном тексте это допустимо как символ их свободы и тайного братства.

² Компас в древнем Китае. В Китае компас использовался с эпохи Сун (X–XIII века) для навигации и геомантии (фэншуй). Первоначально это был магнитный камень (магнетит), который подвешивали на нити или помещали на воду. К XIX веку компасы были широко известны, но для императора, воспитанного в изоляции Запретного города, это могло быть в новинку. Упоминание компаса в главе подчёркивает интерес А-Шу к науке и его роль «проводника» в мир знаний для императора.

³ Законы о рангах евнухов в империи Цин. В Китае существовали строгие законы, ограничивавшие чины евнухов. По правилам, евнухи не могли иметь ранг выше четвёртого класса (四品). Однако Ли Ляньин в 1894 году получил ранг второго класса (二品) — случай беспрецедентный, который подчёркивает его исключительное положение при Цыси. В 1870 году он, вероятно, имел ранг шестого-пятого класса. В романе его положение при императрице уже заметно, но он ещё не достиг пика влияния.

⁴ «Западная наука» в восприятии императора. Для Цзайтяня всё, что выходит за рамки конфуцианских канонов, — «западное». Это отражает реальное отношение многих цинских чиновников к новым знаниям, хотя на самом деле некоторые из этих знаний (например, оптика и магнетизм) были известны в Китае ещё с древности