Это случилось в мае 1884 года.

Чэнь Юэ носила ребёнка уже пятый месяц, и беременность протекала тяжело. Деревенская повитуха, осматривавшая её, качала головой и говорила, что нужно лежать, но Чэнь Юэ никогда не умела лежать. Она продолжала вести хозяйство, читать газеты и спорить с мужем о политике, пока однажды ночью не проснулась от резкой боли.

А-Шу был в Тяньцзине — отец вызвал его для очередных поручений. Когда он вернулся, всё уже кончилось.

Ли Чжаоцин встретил его у ворот. По лицу дяди А-Шу понял всё, прежде чем тот успел сказать хоть слово.

— Она жива? — спросил он.

— Жива. Но ребёнка больше нет.

А-Шу не помнил, как вошёл в дом. Не помнил, как поднялся по лестнице. Он помнил только её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами у глаз. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Не плакала, а просто смотрела в никуда совершенно пустыми глазами.

Он сел рядом и взял её за руку. Рука была холодной.

— Наш Цзинъюань, — сказала она тихо. — Его больше нет…

— Ты ни в чём не виновата. — Поспешила он сказать ей, но слова застряли у него в горле.

— Я знаю. — Она закрыла глаза. — Но всё равно чувствую, что виновата. — Она говорил спокойно, словно живая кукла, а он не знал, что же ей ответить. А-Шу просто держал её за руку и молчал, а за окном шумел весенний дождь, барабаня по крыше старого поместья. В комнате было тихо, только потрескивала масляная лампа на столике у изголовья. — Прости, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — я не смогла, — она все еще говорила совершенно спокойным, безэмоциональным голосом, вот только Жунцзы прекрасно понимал, что это лишь очередное свидетельство того, насколько ей сейчас плохо.

— Он сейчас… — А-Шу запнулся, подбирая слова. Он хотел сказать «в лучшем мире», но не был уверен, что сам в это верит. Хотел сказать «с предками», но их сын даже не был записан в семейные хроники. — Он сейчас там, где ему не больно, — сказал он наконец. — И ему не страшно. — он говорил, а Чэнь Юэ повернула голову и посмотрела на него.

— Ты правда так думаешь? — она явно не верила, что ее А-Шу, сухарь и прагматик, может поверить в подобное.

— Я… — Он снова запнулся. — Я не знаю. Но я знаю, что мы его запомним. Мы дадим ему имя. Закажем службу в храме, чтобы его душа не осталась неприкаянной. Я обещаю тебе, он обретёт покой среди святых и бессмертных. — Он говорил уверенно, так как говорил очень редко, желая убедить в первую очередь себя, что службы в храме будет достаточно для души их малыша. Чэнь Юэ же после долгого молчания, кивнула — едва заметно, но он почувствовал это движение.

В тот день они больше не говорили. Через несколько минут Чэнь Юэ закрыла глаза, а её дыхание стало ровным — она уснула. А-Шу сидел у постели до рассвета, не отпуская её руки, и думал о том, что жизнь — странная штука. Он готовился к войне и горю где там, далеко, а это самое горе пришло в его дом раньше, чем на поле боя.

Через три дня в маленьком деревенском храме, посвящённом Бодхисатве Гуанинь провели поминальную службу. Старый монах, помнивший ещё деда Ли Хунчжана, читал сутры за упокой души младенца, не увидевшего свет. Они стояли вдвоём — А-Шу и Чэнь Юэ. Никто больше не пришёл: они не хотели звать родных. Даже дяде с тетей не сказали. Это было только их горе, и они хотели разделить его на двоих.

Монах читал нараспев, и слова сливались в ровный, монотонный гул. Дым от благовоний поднимался к потолку, и Чэнь Юэ смотрела на него невидящим взглядом. Она была бледна и держалась прямо — так прямо, что А-Шу боялся, что она сломается и рухнет под тяжестью их горя. Но она не сломалась. Чэнь Юэ стояла, лишь крепко держа его за руку.

А когда служба закончилась, монах подошёл к ним и сказал:

— Знаете… У меня не было детей. — А-Шу поднял голову. Старик смотрел на него спокойно, без жалости. — Когда я был молод, моя жена потеряла двоих. Мы с ней молились. Много. Думали, поможет. Но увы… не помогло. — Он помолчал. — А потом я понял: молитвы помогают не мёртвым. Они помогают живым. Тем, кто остался с камнем на сердцах. И с тех пор я стал читать сутры не только для того, чтобы души ушедших обрели покой. Я читаю их для тех, кто пока еще не ушел на перерождение. — Монах, старый человек с бритой головой, смотрел на них печальными, но полными какой-то странной мудрости глазами, словно водя ох души на сквозь.

Чэнь Юэ закрыла глаза. По её щеке потекла слеза — первая за всё это время.

— Спасибо, — сказал А-Шу, сжав крепче руку Чэнь Юэ.

Монах кивнул и ушёл, оставив их вдвоём у алтаря. Они стояли и смотрели на догорающие палочки с благовониями, на статую милосердной Гуанинь, и каждый думал о том, о чём не решался сказать вслух. О том, что даже в самом тёмном горе есть место для света.

* * *

В ту весну он отменил все дела. Написал отцу короткое письмо — «семейные обстоятельства, вернусь осенью. Прошу отпуск» — и остался в поместье. Не выходил на плац, не проверял роту, не читал докладов. Просто сидел у её постели, держал за руку и ждал, когда она проснётся. Когда она просыпалась — помогал ей пить бульон, поправлял подушки, убирал волосы с лица. Она принимала его заботу молча, без благодарностей, без жалоб. Иногда смотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась понять, что он чувствует. Но он и сам не знал, что чувствует. Пустоту? Тяжесть? Нет… это было глухое, тёмное чувство вины, которое поднималось откуда-то изнутри и сжимало горло.

Если бы он был рядом… Если бы не уехал в Тяньцзинь… Если бы настоял, чтобы она береглась, а не спорила с ним о политике… Если бы, если бы, если бы… Он знал, что эти мысли бесполезны, но ничего не мог с собой поделать. Они приходили по ночам, когда она спала, а он сидел у окна и смотрел на дождь. Они приходили днем, когда он хоть на минут оставался один на один с собой. Они проходили даже тогда, когда он говорил с чужими людьми. Но А-Шу терпел. Ведь Чэнь Юэ было намного хуже, чем ему.

Порой она не спала по ночам. Просто лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Иногда А-Шу просыпался от того, что она что-то шептала — одни и те же слова, снова и снова. «Цзинъюань. Цзинъюань». Она звала сына, которого больше не было.

Деревенская повитуха, зашедшая проведать её на третий день, отозвала А-Шу в сторону.

— Это пройдёт, — сказала она. — Тело заживёт быстрее, чем душа. Ты будь рядом и ничего не говори. Просто будь.

И он был. Сидел у постели день за днём, ночь за ночью. Рота осталась на Дашу, доклады пылились на столе, письма из Тяньцзиня лежали нераспечатанными. Он не мог думать ни о чём, кроме неё. И о ребёнке, которого они потеряли.

Но вот, однажды утром, на пятый день после той самой службы, она вдруг заговорила. Не о боли, не о потере — о погоде.

— Сегодня дождь, — сказала она, глядя в окно. А-Шу поднял голову.

— Да. С самого утра.

— Хорошо, — сказала она и снова замолчала.

Но А-Шу почувствовал: что-то изменилось. Она посмотрела в окно и заметила дождь. Это было мало — ничтожно мало, — но это был первый знак того, что она возвращается. Что ее душа начинает догонять тело.

А через две недели после его возвращения пришло письмо. Гонец привёз его ранним утром, когда Чэнь Юэ ещё спала. А-Шу узнал почерк на конверте не сразу — а когда узнал, удивился. Это был почерк сестренки Юэ! Письмо было коротким и неровным — видно, что девочка волновалась и переписывала его несколько раз.

«Второй брат.

Я узнала о том, что случилось. Дядя Чжаоцин написал папе, папа сказал маме, а мама не хотела говорить мне, но я услышала. Я не знаю, что вы сейчас чувствуете. Наверное, это очень больно. Я никогда не теряла ребёнка, и я не знаю, как это — когда он умирает, даже не родившись. И я не хочу знать. Но я знаю, что ты мой брат. И что твоя жена — моя сестра.

И я люблю вас обоих!

Я не могу приехать. Мама не позволит. Но я попросила госпожу Фу возжечь благовония за меня в храме. Она обещала, что сделает это от моего имени.

Пожалуйста, береги себя. И передай сестре Чэнь Юэ, что я молюсь за неё. Я не умею молиться как взрослые, но я постараюсь, чтобы милосердная Гуанинь услышала их и облегчила ей ношу.

Твоя сестра Юэ».

А-Шу прочитал письмо дважды, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. Воистину, маленькая Юэ — истинное благословение для их рода Ли. Маленькая счастливая звезда, которая одним своим наличием освещает путь всей их семье.

Так что аккуратно сложив бумагу, он вытер слезы рукавом и пошел к Чэнь Юэ. Он вошёл в спальню и положил его на подушку рядом с Чэнь Юэ. Как и всегда, супруга спала очень плохо и стоило ему войти, как она проснулась, наблюдая за ним безучастным взглядом. На ее лице появилась тень интереса лишь в тот момент, когда она увидела письмо. Взяв и раскрыв его, она начала читать. И постепенно, ее глаза начали наполнятся слезами. К концу середине, слезы уже капали нескончаемым потоком, а в самом конце к ним добавились тяжёлые всхлипы. Чэнь Юэ плакала впервые с момента потери ребенка.

— Дурочка. Ей всего двенадцать, — сказала она сквозь слёзы. — И она молится за меня. Меня… А-Шу… Меня… — она плакала, держа в руках мокрое от слез письмо.

В тот день он ничего не сказал. Он смотрел, как Чэнь Юэ плачет и благодарил Небеса за то, что его сестра догадалась прислать письмо. Потому что после стольких дней, видя как жена плачет, он наконец-то ощутил, как железная хватка на его сердце наконец-то ослабла.

И вот однажды вечером, через неделю после этого, Чэнь Юэ впервые за всё это время положила руку ему на голову, когда он сидел у постели с книгой в руках. Он поднял глаза, внутренне не веря тому что видит. Ведь она смотрела на него — всё ещё бледная, всё ещё слабая, но в ее глазах он видел не лед и не слезы. Он видел тот самый огонек, что увидел во время их первой встречи… огонек узнавания и жизни.

И впервые за долгие недели он осмелился поцеловать ее в лоб, а затем наклонил голову и позволил ей гладить его волосы. За окном всё так же шумел дождь. Но теперь он казался не холодным, а просто очередным июньским дождиком, спасающим людей от наступающего летнего зноя.

Через месяц Чэнь Юэ встала. А через два — вернулась к делам.

* * *

Лето 1884 года в Пекине выдалось душным и тревожным. С юга приходили вести одна страшнее другой: французы усиливали давление в Тонкине, их канонерки и большие корабли уже видели у побережья. Двор разделился на тех, кто требовал мира любой ценой, и тех, кто настаивал на войне до победного конца. Ли Хунчжан, всегда выступавший за переговоры, чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Война ещё не была объявлена, но все понимали: это лишь вопрос времени.

Цыси вызвала его вечером, без объяснения причин. Он знал этот ритуал: когда императрица звала без повода, разговор предстоял долгий и непростой. Малая гостиная, обитая тёмно-синим шёлком, тонула в полумраке. Горели всего две свечи, и их свет отражался в фарфоровых чашках. Цыси сидела без парадных одежд, в простом тёмном ханьфу, и выглядела уставшей — той особой усталостью, которая приходит после долгих лет власти и многих-многих потерь.

— Садись, господин Ли, — сказала она, указав на подушку напротив. — Разговор будет долгим.

Он опустился на подушку и приготовился слушать.

— Я смотрела сегодня на Гуансюя, — начала она, не поднимая глаз от чашки. — Ему почти тринадцать. Он читал доклад о положении в Тонкине. Знаешь, что он спросил, когда закончил?

— Что, Ваше Величество?

— Он спросил: «Мама, а можно мне теперь пойти играть?» — Она усмехнулась — невесело, горько. — Почти тринадцать лет. А он всё ещё спрашивает разрешения пойти играть.

Ли Хунчжан молчал. Он знал, что она не ждёт ответа.

— Мой сын в его возрасте уже знал, что он император. Он не спрашивал разрешения. Он требовал. Он спорил со мной. Однажды он даже сказал: «Мама, сейчас ты правишь страной, но это я — император. Когда-нибудь я буду править сам». — Она помолчала. — Гуансюй никогда этого не скажет. Он будет спрашивать разрешения до старости. — сказала она с досадой в голосе.

— Ваше Величество, мальчику двенадцать…

— Моему сыну было двенадцать, и он не был тряпкой! — Она почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки. — Прости. Я не должна была.

— Вы имеете право, — тихо сказал Ли Хунчжан. Цыси долго молчала, перебирая чётки. Потом заговорила снова — тише, почти шёпотом.

— Знаешь, о чём я думала тогда? — сказала она тихо. — Когда твой сын жил во дворце. Когда они с моим Цзайтянем хулиганили на кухне и смеялись над Ли Ляньином. Я смотрела на них и думала: вот оно наше будущее.

Ли Хунчжан поднял голову. Сказать, что старый царедворец был удивлен, значило ничего не сказать. Уж слишком неожиданным оказалось это откровение.

— Я строила планы, Ли Хунчжан. Мой сын — характер, воля, огонь. Твой сын — ум, знания, хватка. Мой сын поведёт империю вперёд, потому что не боится. Твой сын будет стоять рядом с ним и подсказывать, куда идти. Они вдвоём — император и советник, два мальчика, которые подружились на кухне, — они пробьют этой стране новый путь. Я видела это. Ясно видела. — Она замолчала. Дождь стучал по карнизам. — А потом мой сын умер. И всё рухнуло. Весь план. Всё будущее. Остался только твой сын — умный, сильный, живой. Но без моего сына он просто офицер. Просто чиновник. Просто ещё один талантливый человек в стране, где таланты не нужны. — сказала она теперь с горечью.

— Ваше Величество…

— Я не виню тебя. — поспешила она успокоит Ли, — Я виню Небо. — Она сжала чётки и посмотрела в верх. — Ты знаешь, господин Ли, каково это — видеть будущее, а потом потерять его? Потерять не просто сына, а всё то, что он мог сделать? Всё, что они вдвоём могли сделать вместе? — Спросила она ни к кому не обращаясь.

Вопросы эти явно не требовали ответа. Императрица просто решила выговорится человеку, который был достаточно умен и верен для того, чтобы не болтать о подобном тут и там. Но сейчас Ли Хунчжан, хоть от него и не требовали ответа, вдруг вспомнил о письмах, которые А-Шу писал императору. О стеклянном шарике, который остался у Цзайтяня. О том, что его сын, скорее всего, тоже видел это будущее. И тоже потерял его. Собственно, как и все они.

— Я помню, — сказал он наконец. — Я помню, как А-Шу рассказывал, что они сидели на крыше Тайхэдяня. Он рассказал мне потом, что они говорили о звёздах.

— О звёздах… — Цыси усмехнулась. — Мой сын никогда не интересовался звёздами. Пока не встретил твоего. — Она вздохнула и выпрямилась. Наваждение ушло. Перед Ли Хунчжаном снова сидела императрица — собранная, холодная, властная. — Расскажи мне о своём сыне, — сказала она, с легкой улыбкой. — Я слышала, он женился в прошлом году.

— Да, Ваше Величество. В праздник середины осени. На дочери помещика Чэня из Аньхоя. Скромная свадьба, без столичной пышности. Я не смог присутствовать — дела не пустили. — недовольно покряхтел он, на что Цыси вновь усмехнулась.

— Знаю. Ты прислал вместо себя старшего сына, цзеюаня. Это правильный жест.

— Благодарю, Ваше Величество.

— И ещё я слышала… — Цыси помолчала, подбирая слова, — что этой весной его постигло несчастье. Его жена потеряла ребёнка.

Ли Хунчжан опустил глаза. Он не ожидал, что императрица знает об этом, но Цыси всегда знала всё.

— Да, Ваше Величество. Мальчика не стало. Сын был в Тяньцзине по моему вызову, когда это случилось. И он винит себя, что не был рядом.

— Я понимаю его. — Цыси кивнула, и в этом кивке было что-то большее, чем просто вежливость. — Когда теряешь ребёнка — всё равно, родился он или ещё нет, — часть тебя умирает вместе с ним. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Передай ему, что я сочувствую его горю.

— Передам, Ваше Величество. Для него это будет важно.

Цыси помолчала, глядя на огонь свечи.

— Я помню его мальчишкой. Он не боялся смотреть мне в глаза. Теперь он вырос. Время летит. И оно не всегда милосердно, к нам, какими бы мы ни были в детстве

— Увы, — согласился Ли Хунчжан.

— Ты знаешь, о чём я думаю? — Цыси повернулась к нему. — О том, что если война начнётся — а она начнётся, сколько бы ты ни пытался её отсрочить, — твой сын отправится на фронт. И я ничем не смогу ему помочь. Как не смогла помочь своему.

— Простите за дерзость, императрица, но… он готовился к этой войне слишком долго для того, чтобы отсиживаться в тылу. Да и я надеюсь, что на ней он сможет… стать тем, кем должен. — Он помолчал. — Если я чему-то и научил его, так это тому, что судьбу не выбирают. Её принимают. И идут до конца. — сказал он и заметил в глазах Цыси странную тень. Словно она вспомнила нечто, о чем, поддавшись сентиментальности позабыла, но теперь вспомнила.

— Я знаю. — Она кивнула, с улыбкой, словно принимая слова Ли Хунчжана. — Но я хочу, чтобы ты знал: когда это случится, я буду молиться за него. За твоего сына. За того мальчика, который когда-то не побоялся смотреть мне в глаза. За человека, который потерял ребёнка и всё равно идёт вперёд. И я надеюсь, Ли, что он оправдает все наши ожидания, — завершила она разговор и встала, а Ли Хунчжан поклонился — ниже, чем требовал этикет.

— Благодарю, Ваше Величество. От себя и от него.

Цыси кивнула и отпустила его. Он вышел в коридор, где за окнами по-прежнему шумел летний ливень, и остановился, глядя на струи воды, стекающие по стёклам. Где-то в Аньхое его сын, ещё не оправившийся от потери, уже готовился к войне, которая ещё не началась, но неизбежно приближалась. А здесь, в Пекине, женщина, потерявшая всё, молилась за него — за чужого сына, который когда-то был частью её несбывшейся мечты.

Он вздохнул и пошёл к выходу. Впереди были трудные месяцы. И он знал: когда война начнётся, его сын будет в первых рядах. Потому что так растил его он сам. Потому что так хотела императрица. И потому что по-другому Ли Жунцзы не умел.

* * *

Война, которой он ждал и боялся, разразилась в конце лета 1884 года, но её тень накрыла Аньхой ещё раньше, когда пришёл приказ о мобилизации.

Гонец из штаба Хуайской армии прискакал на рассвете. А-Шу был на плацу — он теперь всегда был на плацу с первыми лучами солнца, словно чувствовал, что времени осталось мало. Он прочитал депешу, и лицо его не изменилось. Только пальцы, сжимавшие бумагу, чуть дрогнули.

— Вот и всё, — сказал он тихо, вернув приказ в конверт и закричал команду «стройся!».

Рота, выстроенная для утреннего смотра, ждала его слов. Полтораста человек стояли в две шеренги, и каждый смотрел на своего командира. А-Шу видел их лица — Дашу, Сяошу, Лю, молодых новобранцев, ветеранов, — и думал о том, что многие из них не вернутся. Эта мысль пришла не впервые, но сейчас, с казённой бумагой в руках, она обрела вес.

Он думал о Чэнь Юэ. О том, как она стояла на веранде сегодня утром, провожая его на плац, и ничего не сказала — только посмотрела тем долгим взглядом, которым смотрят жёны, когда знают, что муж уходит не на учения. За эти месяцы она оправилась от потери — не до конца, но достаточно, чтобы снова стать той женщиной, которую он помнил: сильной, упрямой, не привыкшей жаловаться. Он когда-то обещал ей возвращаться к ней. И теперь это обещание перестало быть просто словами.

Он думал о ребёнке. О Цзинъюане, который так и не родился. О том, что если бы всё сложилось иначе, сейчас у него был бы сын — крошечный, крикливый, требующий молока по ночам. Он бы держал его на руках перед уходом на войну и обещал бы вернуться вдвойне. Но вместо этого он уходит, оставляя жену одну в пустом доме, и никакого ребёнка нет. Только имя, которое они прошептали в храме.

Он думал об отце. О том, что Ли Хунчжан знал: эта война придёт. Готовил к ней и его, и армию, и всю страну. И теперь его сын уходит на фронт — не потому что призвали, а потому что он сам так решил. Весь его путь был пройден именно для этого мига. Именно для этой, еще не начавшейся войны

А ещё он думал о том, что боится. Не смерти — годы мира не притупили в нем чувства опасности. Он боялся не вернуться. Не увидеть, как Чэнь Юэ снова улыбается. Не узнать, кем вырастет братишка Цзинмай. Не дожить до того дня, когда Юэ перестанет прятаться за материнскую спину и не погулять на ее свадьбе. Боялся оставить всё это — семью, которую он так долго не мог обрести, — и уйти в джунгли, из которых возвращаются не все.

Он сжал конверт в руке. Потом разжал. Выпрямился. Лицо его снова стало спокойным — тем самым, которое его солдаты привыкли видеть перед боем.

— Французы атаковали Фучжоу, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Флот разбит. Война объявлена. Официально Хуайская армия в этой войне не участвует, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Наместник Чжили ведёт переговоры. А двор колеблется. Но генерал Пэн Юйлинь формирует сводный корпус для контрудара в Гуандуне, и ему нужны добровольцы. — Он обвёл строй взглядом. — Мы идём на юг, но не по приказу, а по своей воле. Кто не хочет — может остаться. Я никого не держу. Это не ваша война.

Тишина. Ветер шевелил листья деревьев, окружающих часть. Мгновение тишинъ тянулось словно патока, пока наконец Дашу не шагнул вперёд.

— Это наша война, командир. Если французы разобьют Гуандунскую армию, они придут сюда. Лучше встретить их там, чем ждать здесь. Так что я иду!

— Я иду, — сказал Сяошу.

— Я иду, — сказал Лю.

За ними — остальные. Никто не ушёл. Ни один. А-Шу смотрел на них и чувствовал, как что-то сдавливает горло. Он не показал виду.

— Тогда выступаем через три дня. Готовьтесь.

По строю пробежал гул — не страх, а скорее мрачное удовлетворение. Дашу, стоявший в первой шеренге, выдохнул сквозь зубы: «Наконец-то». Он ждал этого годами. Они все ждали.

Три дня пролетели как один. А-Шу не спал почти совсем — проверял снаряжение, подписывал бумаги, отдавал последние распоряжения. Гатлинг, любовно смазанный и укутанный в промасленную ткань, уже стоял на повозке. Дашу, назначенный старшим орудийного расчёта, ходил вокруг него кругами, как наседка вокруг цыплёнка.

И вот, на третий день, они выступили на рассвете. В тот день Чэнь Юэ не плакала. Она стояла на крыльце, прямая и бледная, и смотрела, как муж собирается на войну. И только когда он подошёл проститься, она взяла его за руку, и он почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Ты обещал, что вернёшься, — Сказала она тихо, чтобы не слышали солдаты.

— Я помню. Ты только жди и молись. И я вернусь к тебе. — Сказав это, он провел рукой по ее щеке.

— Я буду ждать. Но если умрёшь, можешь не возвращаться, — своеобразно пошутила она, и в этой шутке было столько боли и любви сразу, что А-Шу на мгновение замер. А потом улыбнулся — впервые за всё утро.

— Договорились. Значит, придётся выжить. — Он обнял её — быстро, потому что колонна уже ушла и он должен был ее догонять с арьергардом, — и почувствовал, как она прижимается к нему на мгновение дольше, чем позволяли приличия. — Я вернусь, — сказал он. — Обязательно.

Она отпустила его и выпрямилась. На лицо вернулось то самое выражение — упрямое, дерзкое, ничего не боящееся.

— Иди. Тебя ждут.

Он в последний раз посмотрел на неё, запрыгнул в седло и поскакал догонять строй. Впереди была дорога на юг, в Тонкин, где французские пушки уже гремели над джунглями. Впереди была его первая настоящая война.

Он ехал молча, глядя на дорогу, и думал о том, что началось то, к чему он готовился всю жизнь. Где-то там, впереди, его ждал ответ на вопрос, который он задавал себе с самого детства: кто он на самом деле — сын своего отца или тот, кто способен вести за собой людей в огонь и выводить их обратно? Или может быть и то, и другое?

Время покажет. А пока — дорога на юг, стук копыт, скрип повозок и тихая песня, которую затянул кто-то в задних рядах. Старая аньхойская песня о том, как солдат уходит на войну и обещает вернуться. А-Шу не подпевал — он просто слушал. И верил, что сдержит слово.

Сноски

¹ Фучжоу (福州) — портовый город в провинции Фуцзянь, где находилась главная база цинского флота. В августе 1884 года французская эскадра под командованием адмирала Курбе атаковала китайские корабли на рейде Фучжоу, уничтожив большую часть флота. Это событие стало началом полномасштабной Франко-китайской войны.

² Пэн Юйлинь (彭玉麟, 1816–1890) — цинский военачальник, командовавший Гуандунской армией и флотом. Участник подавления тайпинского восстания, один из ключевых командующих во Франко-китайской войне. В романе он формирует сводный корпус для контрудара и принимает роту А-Шу.

³ Гуандунская армия — цинские войска, сформированные в провинции Гуандун и переброшенные в Тонкин для действий против французов. Пэн Юйлинь командовал этой армией.

⁴ Хуайская армия (淮軍) — армия, созданная Ли Хунчжаном в 1862 году. В романе официально не участвует в войне, но добровольцы из неё (включая роту А-Шу) отправляются на фронт. Исторически Хуайская армия действительно не принимала участия во Франко-китайской войне.

⁵ Тонкин (東京) — северная часть Вьетнама, где в 1884 году развернулись основные боевые действия Франко-китайской войны.

⁶ Бодхисаттва Гуаньинь (觀音) — бодхисаттва милосердия, наиболее почитаемое женское божество в китайском буддизме. Считалась покровительницей женщин, детей и страждущих. Существовала особая форма Гуаньинь — Сунцзы Гуаньинь (送子觀音, «Гуаньинь, дарующая сыновей»), к которой обращались женщины, молящие о ребёнке. Служба в храме Гуаньинь после потери Цзинъюаня — естественный шаг для Чэнь Юэ.

⁷ Благовония (香, сян) — длинные палочки из ароматической древесины, которые зажигали в буддийских храмах перед статуями божеств как подношение. В отличие от западной традиции, в китайских храмах не ставили свечи — вместо них использовали именно благовония. Юэ просит госпожу Фу возжечь благовония за неё в храме, потому что не может приехать сама.